Часть 43

      Август, 14. 1985.       Холодный выступ подоконника въелся в кожу её бедер сквозь тонкую ткань джинсов. Винтер сидела, поджав колени к груди, как всегда, в своей нише — узком пространстве между массивным подоконником из бледного больничного кафеля и мутным стеклом, на котором отпечатался след от десятков выдохов дыма. Это был уже «её подоконник». Территория призрака. Место, где она застывала на долгие часы, превращаясь в часть интерьера длинного, пахнущего хлоркой и страхом коридора реанимационного крыла больницы Хоукинса. Ноги затекли, но она не шевелилась. Одной рукой она обхватила колени, в другой, опущенной между ними, тлела сигарета. Пепел длинный, изогнутый, готовый осыпаться при малейшем движении. Она наблюдала. Издали. Как через толщу мутной воды.       Дверь в палату Билли была отсюда видна лишь краем — белый прямоугольник с матовым стеклом, за которым иногда мелькали тени. Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы видеть, кто входит и выходит. Достаточно, чтобы отсчитывать каждый час его непробудного сна, ставшего для неё единственной мерой времени.       Она — призрак в коридоре. Медсёстры, мимо которых она проходила каждый день, уже не здоровались. Их взгляды скользили по ней, как по пустому стулу. «Доктора» Оуэнса — те, в белых халатах без имён, с блёклыми, невидящими глазами — смотрели сквозь неё, будто рентгеновскими лучами сканируя не её тело, а пустоту вокруг. А Нил… Нил бросал на неё взгляды, которые не были просто злыми. Они были ядовитыми. Концентрированной ненавистью, замешанной на горе и желании найти виноватого. И он нашёл. В ней.       Винтер приходила каждый день. Даже когда понимала абсурдность этого ритуала. Когда Билли очнётся, ей никто не скажет. Никто не позвонит в дом Дэвисов, не постучит в её дверь. Макс? Макс стала тенью самой себя. Они виделись пару раз в этом же коридоре. Макс шла рядом со Сьюзен, опустив голову, и их проход мимо Винтер был похож на церемонию молчаливого отпевания. Сдержанный кивок. Быстро опущенные глаза. И всё. Ни слова. Винтер решила, что Нил запретил им с ней общаться. Или, что было страшнее, Макс сама не хотела. Могла ли Винтер винить её? Её брат лежал в коме, едва не убив их всех, и девушка, которую он любил, была тому причиной. Логика, пусть и кривая, как сломанное ребро, но неумолимая.       Так что Винтер приходила. Сидела. Иногда с книгой, страницы которой не читались. Иногда с бумажным стаканчиком кофе, остывавшим в её руке за минуты. Чаще — вот так, с сигаретой, единственным якорем в этом море ледяного ожидания.       Изредка компанию ей составлял Эдди. Он приходил без предупреждения, садился рядом, молча курил свою «Мальборо», а потом начинал говорить о чём-то несусветном — о новом альбоме Metallica, о том, как Хеллфайр закручивают гайки, о своих планах сбежать из Хоукинса на грузовике, как только получит аттестат. Его болтовня была спасительным шумом, заглушавшим визг её собственных мыслей. Но даже Эдди не мог заполнить ту пустоту, что разверзлась внутри. Она никогда ещё не чувствовала себя такой одинокой. Даже в лаборатории, среди таких же пронумерованных детей, было чувство обречённого братства. Здесь же она была совершенно одна.       Родители старались. Они обнимали её, готовили её любимые блюда, говорили утешительные слова. Но их поддержка была как пластырь на пулевом ранении — жестом отчаяния, но не спасением. Они не знали. Они думали, что их дочь переживает тяжёлый разрыв и травму после пожара. Они видели лишь верхушку айсберга, даже не подозревая о чудовищной глыбе льда, скрытой под водой.       И всё чаще эта глыба напоминала о себе во сне.       Не кошмарами о воде и белых халатах. А чем-то иным. Тёплым, влажным, зелёным. Луизиана. Запах прелых листьев, гнилого дерева и чего-то сладкого, почти медового. И женщина. Её мать. Не Диана. Та, другая. С тёмными вьющимися волосами и зелёными глазами, в которых плавали золотистые крапинки. Та, что целовала её в макушку и учила не бояться пауков.       Винтер не могла понять, откуда взялось это воспоминание. Она не помнила ничего подобного. Её первые чёткие воспоминания начинались с серых стен лаборатории и цифры «006» на запястье. Всё, что было до — туман, в котором иногда мелькали обрывки: женский смех, запах пряностей, ощущение безопасности. Но никогда — не цельная картина. Никогда — не лицо.       Видимо, потеряв сознание в Старкорте, она слишком глубоко провалилась в себя. Сила, которую она черпала от Пожирателя, ушла, оставив после себя не пустоту, а… щели. Трещины в дамбе, сдерживавшей море забытого. И теперь сквозь них сочились обрывки чего-то настоящего. Её настоящего? Интересно, что ещё она «не помнила»? И как это найти? К кому обратиться? К Оуэнсу? Сказать: «Доктор, кажется, у меня пробелы в памяти до лаборатории, не поможете восстановить?» Это был бы билет в один конец.       Но все эти вопросы были фоновым шумом. Белым шумом, который заглушался одним-единственным, всепоглощающим ритмом: Билли-Билли-Билли.       Она знала. Знала, как таблицу умножения, как собственное отражение в зеркале. Он больше никогда не захочет её видеть. Конечно, нет. Как можно хотеть видеть то, что едва не стало твоей смертью? Как можно любить то, что оказалось ложью, упакованной в красивую обёртку?       Она была не просто «странной». Это тебе не «странная девчонка из моего класса, которая носит плюшевую юбку и слушает глупую музыку». Нет. Она была в разы, в разы хуже. Она была уродом из пробирки. Номером. Экспериментом, который вышел из-под контроля и начал играть в человека. И он пострадал из-за неё. Не косвенно. Не по трагической случайности. Прямо. Целенаправленно. Его выбрали, чтобы ударить по ней. Сделали оружием против неё же.       И в своей слепой, яростной злости Нил был прав. Это было из-за неё. Вот почему то существо забрало именно Билли, а не кого-то другого. Оно пролезло в её сознание, пока она спала, увидело там самое дорогое, самое уязвимое — и схватило это. Как наказание за дерзость. За то, что она, Шестая, осмелилась сунуть нос не в свои дела. Она была как Уилл, только в тысячу раз глупее. Уилла выбрали случайно. Билли — нет. Его выбрали специально. Потому что она его любила. И она даже не пыталась «шпионить», не пыталась бороться. У неё был парень-красавчик, любовь, планы на будущее, лето, которое они хотели провести в дешёвом мотеле у шоссе. Какие там, к чёрту, кошмары? Какая там Изнанка? Она была счастлива. Глупо, слепо, по-детски счастлива.       Винтер почти ненавидела себя за эту глупость. Можно ли было быть наивнее? Если бы она только рассказала другим. Если бы сразу, в марте, когда начались эти «сны», пошла к Хопперу, к Джойс, к кому угодно. Если бы сделала хоть что-то. Может, всё было бы иначе. Может, Билли не пострадал бы. Может, Хоппер был бы жив.       А теперь… Теперь она просто хотела убедиться. Увидеть своими глазами, что он открыл глаза. Что его сердце бьётся не только благодаря аппаратам. Что он будет жить. Даже если эта жизнь будет проходить где-то далеко от неё. Раньше её собственное сердце замирало, когда он улыбался своей хищной, обезоруживающей улыбкой. Теперь оно замирало, когда мигал или, наоборот, ровно горел индикатор над его дверью.       Может, ей даже повезёт увидеть его ещё раз. Один последний раз. Хотя бы для того, чтобы вернуть ему его медальон? Тот, что сейчас лежал у неё на шее, холодный и тяжёлый, как гиря вины. Она крутила его пальцами, и металл врезался в кожу.       Его медальон. А что её? Что у неё было своего? Настоящего? Что было Её? Только ли зелёные глаза, доставшиеся от той женщины из сна? Или что-то другое, тёмное, что спало в её крови, передалось вместе с этими глазами? Она вспоминала не только кошмары о воде. Вспоминала руки, бледные, с длинными пальцами, тянущиеся к ней из тьмы. Голос, который шептал её имя — её настоящее имя? — когда никто не должен был его знать. Генри. Первый. Он знал. Он всегда знал, кто она. И, возможно, знал и то, чья она.       Внезапное движение в конце коридора вырвало её из спирали самоуничижения. Дверь палаты Билли открылась, и наружу вышел Нил. Не своим обычным, раздражённо-важным шагом, а будто его вытолкнули. Он на мгновение замер, обернувшись к закрывшейся двери, и его плечи, обычно такие жёсткие, поникли. Затем он резко развернулся и начал мерить шагами коридор, заложив руки за спину. Его лицо было искажено не просто злостью, а каким-то ошеломлённым бессилием.       И на целых тридцать секунд Винтер позволила себе маленькую, злорадную, ядовитую улыбку. Она прижала лоб к коленям, чтобы скрыть её, но уголки губ предательски дёрнулись. Теперь и он. Теперь и великий Нил Харгроув, всегда знавший, как всё должно быть, оказался по эту сторону стекла. Отстранён. Не допущен. Теперь и он стал призраком в коридоре, бессильным что-либо изменить.       Но злорадство испарилось так же быстро, как появилось. Если его выгнали… это значило только одно. В палате что-то случилось. Что-то, что требовало отсутствия родственников. Плохое? Сердце Винтер сжалось в ледяной ком. Или… или хорошее?       Она выпрямилась, спустив ноги с подоконника, но не вставая. Взгляд прилип к двери. Из палаты вышел один из «докторов» — молодой парень с острыми чертами лица. Он прошёл мимо, не глядя по сторонам, и скрылся за углом. Винтер следила за ним, пока он не исчез, затем снова уставилась на дверь.       Прошло пять минут. Десять. Время растянулось, как жвачка. Она слышала только мерные шаги Нила где-то сбоку и гул собственной крови в ушах.       Доктор Оуэнс появился в дальнем конце коридора. Его обычный, вальяжный, почти прогулочный шаг сегодня был другим. Он шёл быстро, целенаправленно, почти бежал, не обращая внимания ни на что вокруг. Его взгляд был прикован к планшету в руке, но скорость выдавала внутреннюю собранность, готовность. Винтер инстинктивно вжалась в стену, стараясь стать ещё меньше, ещё незаметнее. Вот кого она боялась больше всех в этом мире. Больше, чем Нила с его колючими взглядами. Больше, чем призраков из собственных кошмаров. Оуэнс был связью с тем миром, из которого она сбежала. Он был там. Он помнил. Он мог узнать. Она избегала его как чумы: прятала лицо, когда он приходил в её палату после Старкорта, подписывала его бумаги о неразглашении, не глядя, растворялась в толпе, когда он навещал Билли. И теперь он шёл прямо к ней. Нет, не к ней. Мимо неё.       Он прошагал мимо, не замедляясь. Запах его одеколона — что-то дорогое, сандаловое — смешался на секунду с больничными ароматами. Винтер не дышала. Он подошёл к двери палаты Билли, кивнул стоявшей рядом медсестре и скрылся за ней.       Дверь закрылась.       Всё внутри Винтер натянулось, как струна. Она не отрывала глаз от матового стекла. За ним мелькали тени, силуэты. Спустя какое-то время — показалось, что вечность, — дверь снова открылась, и оттуда вышли двое других врачей. Они что-то оживлённо, но тихо обсуждали. Оуэнс оставался внутри.       Логика, холодная и клиническая, пробилась сквозь панику. Если бы с Билли стало хуже, они бы не оставили его. Значит… значит, всё в порядке? Не ухудшение? Но тогда почему такая спешка? Почему такое сосредоточенное внимание?       Её взгляд, оторвавшись от двери, наткнулся на Нила. Он стоял теперь ближе, прислонившись к стене напротив, и смотрел прямо на неё. Не сквозь, а на. В его взгляде не было прежней слепой ярости. Было что-то иное. Ошеломление? Растерянность? И… понимание? Будто глядя на неё, он вдруг сложил два и два и получил не четыре, а нечто чудовищное, чего даже он боялся признать. Его губы были плотно сжаты, кулаки — сжаты так, что костяшки побелели. Знакомый жест. Так сжимал кулаки Билли, когда боролся с собой. Они были так непохожи, отец и сын, и в то же время — зеркальное отражение в моменты предельного напряжения.       «Это из-за тебя», — говорил его взгляд, пока он, оттолкнувшись от стены, снова зашагал по коридору. И Винтер вдруг подумала, ледяной волной накатившей до самого сердца: а что, если он прав? Не в том смысле, в котором думает он, не «распутная девчонка свела с ума моего мальчика». А в другом, более глубоком и страшном? Что, если его отцовское, животное чутьё уловило не просто «плохое влияние», а саму суть её инаковости? Что, если он, сам того не понимая, видел в ней ту самую чуждость, ту самую опасность, что едва не погубила его сына?       Ей захотелось заплакать. От этой мысли, от этого взгляда, от всей этой невыносимой тяжести. Но слёз не было. Казалось, за эти недели она выплакала всё. Осталась только сухая, трескающаяся отчаянием внутренняя пустыня.       И в этой пустыне вдруг забрезжил свет. Дверь палаты открылась.       Первым вышел Оуэнс. Он не шёл, а почти выплыл, погружённый в листы на планшете, его лицо было сосредоточенным, брови сведены. За ним, почти по струнке, вышла женщина-врач — строгая, с собранными в тугой пучок волосами. Она что-то записывала в маленький блокнот, кивая на тихие, отрывистые указания Оуэнса.       Они шли прямо по коридору. Прямо на Винтер.       Она замерла, стараясь не дышать, превратиться в часть стены, в тень, в ничто. И они прошли мимо. Будто её и правда не было. Будто она достигла совершенства в искусстве быть невидимой. Но не тут-то было.       Каждый раз, проходя мимо её ниши, Оуэнс делал едва уловимое движение — замедлял шаг на полсекунды. Не поворачивал головы. Не смотрел на неё. Он просто… прислушивался. Будто её присутствие создавало тихое, почти неосязаемое эхо на некоей частоте. На частоте, которую могли уловить только такие, как он. И как она. Охотники и дичь. Учёные и подопытные.       Их обрывки фраз долетели до неё, как щепки с тонущего корабля:       — …кровь по-прежнему чистая, — говорила женщина, перелистывая страничку блокнота. — Никаких аномальных маркеров.       Оуэнс что-то пробормотал в ответ, не отрываясь от планшета.       Женщина усмехнулась, сухо, по-деловому.       — Судя по тому, что он иронизировал, едва очнувшись… Неврологически, кажется, всё в порядке. Мозг работает.       — Юмор — хороший знак. Но мозг — не часы, которые завёл и пошли. ЭЭГ каждые пять часов. Без перерыва. Наблюдаем за паттернами.       И эти «паттерны» — вот чего она боялась больше любого физического урона. Не сломанных рёбер, не шрамов. А урона той самой связи, той тьмы, что могла остаться в его извилинах, как мина замедленного действия.       Их шаги затихли, растворившись в общем больничном гуле.       Но Винтер уже не слышала. Не слышала даже биения собственного сердца, которое, казалось, остановилось.       Слова ударили её, как молотом по наковальне.       …едва очнувшись…       …он иронизировал…       …мозг работает…       Весь мир — длинный коридор, мигающие лампы, запах антисептика, собственная онемевшая кожа — всё это рухнуло, схлопнулось в одну точку. Точку там, за матовым стеклом двери.       Воздух выскользнул из её лёгких со свистом, оставив после себя ледяную, звонкую пустоту. Потом мир резко накренился, провернулся вокруг своей оси и с грохотом вернулся на место, но это уже был другой мир. Новая, шаткая, невероятная реальность, в центре которой осталась только одна мысль. Мысль, которая не думалась, а кричалась из каждой клетки её тела, с силой выстрела разрывая тишину отчаяния:       Очнулся.       Он очнулся!