Часть 44

      Сентябрь, 10. 1985.       Потолок. Белый, с сеткой тонких трещин, расходящихся от углов, как паутина. Иногда, когда за окном садилось солнце, на нём появлялись оранжевые блики, ползающие по штукатурке. Билли смотрел в эти трещины часами, пока глаза не начинали болеть от напряжения. Это был его мир. Неподвижный, стерильный, монотонный мир, ограниченный четырьмя стенами и этим бесконечно унылым белым полотном над головой.       Его палату наконец-то слегка расчистили. Убрали самый громоздкий монитор, что стоял справа и безостановочно выводил зелёные зигзаги его сердечной деятельности. Стало чуть больше места для воздуха. Можно было вдохнуть полной грудью, не утыкаясь взглядом в мерцающий экран. Но остальные аппараты остались. Они стояли по периметру кровати, как верные, надоедливые псы: капельница с её монотонным капаньем, пульсоксиметр на пальце, жгущий крошечным красным глазком, датчики на груди, приклеенные липучками, которые зудели на коже. Аппараты гудели низким, ровным гулом, изредка вставляя своё пищащее, механическое «бип» — напоминание о том, что он ещё жив, но не принадлежит себе.       Этот писк сводил его с ума. Он впивался в мозг, как раскалённая игла. Мир Билли сузился до белого потолка, этого вечного писка, едкого запаха антисептика и боли. Тупая, ноющая, неутихающая боль в левом боку, под рёбрами, где плоть была разорвана и сшита обратно. Боль стала его второй натурой, фоном для всех мыслей.       Но главной эмоцией, затмевающей даже боль, была ярость. Глубокая, всепоглощающая ярость от полнейшей, унизительной беспомощности. Его раздражало всё. Медсёстры с их вечно сладкими, фальшивыми голосами: «Уильям, как мы себя чувствуем сегодня? Давайте измерим давление. Поднимите руку, пожалуйста». Они крутились вокруг, как назойливые мухи, поправляли подушку, простыни, проверяли трубки. Каждое их прикосновение, даже профессиональное, безличное, заставляло его кожу покрываться мурашками. Он чувствовал себя лабораторной крысой, которую тыкают палкой, держат в стеклянном ящике, кормят через решётку. А когда начнёт ходить — посадят в колесо? Чтобы посмотреть, как он будет бежать по кругу, подчиняясь инстинктам? Эта мысль вызывала в нём такой прилив бессильной злости, что хотелось сломать что-нибудь. Но он даже не мог поднять руку, не испытывая мучительной тянущей боли в повреждённых мышцах.       Врачи были ещё хуже. Их визиты были похожи на ритуальные пытки. Они приходили сбродом, щёлкали фонариками ему в глаза, просили следить за пальцем, задавали идиотские вопросы: «Какой сегодня день? Где вы находитесь? Назовите три слова на букву «А». Билли отвечал сквозь зубы, срываясь на сарказм, который они, кажется, даже не замечали. Для них он был набором симптомов, графиков на бумаге, свежих швов и чистых анализов.       Анализы. Бесконечные анализы. Каждый день у него брали кровь. Каждый день возили на какие-то снимки, сканирования, проверки. Его тело больше не было его собственностью. Оно стало общественным достоянием для белых халатов.       Вид шрамов довершал картину самоотвращения. Неделю назад, когда медсестры меняли повязку на боку, он впервые опустил взгляд. Раньше он избегал смотреть, отводя глаза в потолок, стискивая зубы от жжения антисептика. Но в тот день что-то заставило его посмотреть. И он увидел. Вместо знакомого рельефа мышц, загорелой кожи — уродливую багрово-розовую паутину. Лохмотья плоти, грубо сшитые, вздыбленные и неровные. Следы зубьев того… того чего-то. Это было нечеловеческое. Это было отметиной чудовища. Его собственное тело стало памятником тому кошмару.       Тогда он сорвался. Впервые за все дни молчаливого терпения из него вырвался рёв. Не крик боли, а крик чистого, животного ужаса и гнева.       — Уберите это! Закройте! Уберитесь все отсюда, чёрт вас побери!       Он замахнулся, пытаясь оттолкнуть сестёр, но движение отозвалось таким взрывом агонии в боку, что он задрожал всем телом. А потом на него навалились. Аккуратно, но неумолимо. Медсёстры и санитар прижали его к кровати. Он вырывался, хрипя, чувствуя, как швы угрожающе натягиваются. И тогда пришла сестра со шприцем.       Их руки на нём. Невыносимое давление. Химическая тяжесть, холодной волной поползшая по вене от укола. На миг перед глазами поплыл не белый потолок, а чёрная, пульсирующая плоть, сжимающая его, проникающая в него, заполняющая каждую пору. Он закричал тогда не только от унижения, но и от дежавю. От воспоминания, которое было не его, но жило в его плоти. Потом тьма накрыла с головой.       После этого он стал тише. Ярость никуда не делась, она тлела под спудом, как горячий пепел, но наружу прорывалось лишь ледяное молчание. Он смотрел в окно, когда позволяли — в узкую полоску неба между больничными корпусами. Слушал, как Сьюзен, приходившая каждый день, хлопочет вокруг, без умолку болтая о чём-то несусветном: о новых шторах в гостиной, о скидках в магазине, о соседке, которая завела собаку. Она поправляла одеяло, переставляла вазы с цветами (принесёнными кем-то из одноклассников, чьих лиц Билли даже не помнил), суетилась с едой. Она приносила домашние пюре и бульоны, от которых его тошнило. Билли всегда считал, что лучше есть землю, чем её стряпню, но теперь даже это вызывало лишь слабую, усталую брезгливость. Он клевал носом над тарелкой, а она радовалась, что он «хотя бы немного поел».       Макс появлялась реже. Она замирала у входа, неловко теребя край свитера, словно не зная, куда деть руки и глаза. Она бросала на него быстрые, испуганные взгляды, будто ожидая, что он в любой момент превратится обратно в того, кто душил её подругу. Он ловил этот взгляд и отводил глаза, чувствуя новый виток ненависти — к себе. Разговоров между ними не было. Только тяжёлое, висящее в воздухе молчание.       Каждый день, как по расписанию, приходил Нил. Он входил с важным видом, будто проверяя владения. Стоял у кровати, задавая короткие, деловые вопросы о самочувствии, которые не требовали ответа. Билли пользовался этим. Он просто молчал. Смотрел куда-то мимо отца, в стену. Здесь, в этой стерильной клетке, Нил был бессилен. Он не мог поднять на него руку при свидетелях, не мог орать. Его власть, основанная на страхе и силе, здесь не работала. И Билли, впервые в жизни, нашёл в этом горькое, хрупкое удовлетворение. Он отгораживался от отца ледяной стеной молчания, и Нил, скрипя зубами, вынужден был это принимать.       Но больше всех, в тысячу раз больше, бесил Оуэнс. Доктор Сэмюэл Оуэнс со своей слащавой, отеческой улыбкой, с мнимым участием в голосе. «Привет, Билли. Как мы сегодня?» — начинал он каждый визит, будто его это и правда волновало. Он приносил с собой папку с бумагами — документы о неразглашении, отказе от претензий, согласии на «наблюдение». Билли знал, кем этот человек был в тех чужих воспоминаниях, что теперь жили в его голове. Он видел его моложе, в дождевике, с каплями воды на пальцах, стоящим рядом с Бреннером в том коридоре. Он слышал, как Оуэнс говорил о «возвращённом ребёнке». Он был частью машины. И его «доброта» была самой отвратительной ложью из всех.       Поэтому Билли тянул. Каждый раз, когда Оуэнс заводил разговор о подписях, Билли находил причину: голова болит, устал, не может сосредоточиться, рука дрожит. Это был его единственный рычаг давления, жалкая соломинка, за которую он цеплялся. Пока бумаги не подписаны, у него ещё есть какая-то, пусть иллюзорная, свобода манёвра. И Оуэнс, кажется, понимал это. Его улыбка становилась чуть напряжённее, взгляд — чуть пристальнее, но он отступал. Пока.       Когда все уходили — Сьюзен, Макс, Нил, медсёстры, наконец, и сам Оуэнс, — палата погружалась в тишину, нарушаемую только мерным писком и гулом аппаратов. И тогда ярость, клокотавшая в нём весь день, начинала стекать, как пот после лихорадки. Оставалась лишь всепроникающая, костная усталость и боль — тупая, ноющая, напоминавшая каждую секунду, что он сломан. Не целый. И что, возможно, уже никогда не будет прежним.       И из-под этого пласта физических страданий, сквозь туман лекарств и усталости, пробивался единственный ясный вопрос. Не громкий, а тихий, настойчивый, как капельница, отсчитывающая секунды: «Где она?»       Её не было. Она не приходила. Ни разу. За все эти недели, пока он проваливался в кошмары и выныривал обратно в больничную реальность, он ни разу не увидел её лицо за стеклянной дверью. Ни разу не услышал её голос, даже эхом в коридоре.       Он думал о ней постоянно. Проговаривал в уме каждый момент, каждый обрывок, что показал ему Пожиратель. Тот поток чужих воспоминаний Генри, пропитанных ненавистью к «Шестой». Лабораторию, комнату с радугой, утопленницу, которую он, Генри, так жаждал увидеть мёртвой. Винтер, маленькую, злобную, с любопытством ковыряющуюся в чужих мыслях. Винтер, которая врала ему всё время. Винтер, которая «подчинила» его себе.       И затем — тот день в Старкорте. Её глаза, полные ужаса, но не перед ним. Перед тем, что было внутри него. Её руки, цепляющиеся за него. Её голос, умоляющий очнуться. И её сила, отбросившая его, спасающая его, а потом… потом удерживающая его сердце, заставляющая его биться, когда всё должно было остановиться. Она спасла его. Хотя он пытался убить её.       И что самое поразительное — он не злился на неё. И не боялся. Билли, лёжа в тишине и анализируя этот хаос чувств, с удивлением понял, что её «история» — её происхождение, её способности, её ложь — его совершенно не пугала. Вся ситуация в целом — да. Кошмары, через которые он прошёл, физическая и психическая травма, ощущение, что его осквернили, использовали — это пугало до дрожи. Но Винтер… Винтер как таковая — нет.       Его вывод был парадоксален и кристально ясен: его не пугало то, кем она была. Его пугало то, что он сделал по воле того существа. Его пугало её отсутствие сейчас. Любовь и тоска, которые он испытывал, думая о ней, с огромным перевесом перекрывали страх и даже смутное чувство предательства. Кем бы она ни была — номером шесть, беглянкой из лаборатории, девушкой со сверхъестественными силами — он любил её. Любил ту, которая смеялась, когда он целовал её в мотеле. Ту, которая носила его медальон и серьгу. Ту, которая доверилась ему и зашла в воду, хотя боялась ее до ужаса. Эту любовь не смогли отравить даже воспоминания Генри, потому что они были его воспоминаниями, а не Билли. Его собственная память кричала громче.       Иногда, в полудрёме, на границе сна и яви, к нему приходили другие образы. Не Винтер. Руби. Но не такой, как в воспоминаниях Генри — идеализированной, светлой, «великолепной». А настоящей. Мёртвой. Лежащей где-то в лужице крови, с пустым, невидящим взглядом. И рядом — маленькая девочка. С светлыми, почти белыми волосами и зелёными глазами, полными слёз. Она плакала, тряся маму за плечо, не понимая, почему та не просыпается. «Это не она виновата», — хотел крикнуть Билли этому призрачному видению, отчаянно, из последних сил. Но во сне голос не слушался. Он оставался немым свидетелем.       Просыпался он от этих снов с колотящимся сердцем и солёным привкусом на губах — от слёз или пота, он не знал.       И каждый раз, возвращаясь в реальность больничной палаты, сквозь боль, ярость и фантомные воспоминания Генри прорывалась та же навязчивая мысль, как заевшая пластинка: «Где Винтер? Почему её нет?»       Он спрашивал осторожно. Один раз у Сьюзен: «Винтер не приходила?» Та смутилась, залепетала что-то про «бедную девочку, наверное, очень переживает, но, знаешь, после всего…». Он спросил у медсестры, молодой девушки с веснушками: «Ко мне девушка не приходила? Блондинка?» Та пожала плечами: «Посетителей много, не всех запомнишь». Он даже у Нила попытался выведать сквозь своё обычное молчание, бросив не глядя: «Винтер звонила?» Отец лишь фыркнул с таким выражением лица, что стало ясно — даже если бы звонила, он не сказал бы. А сегодня, с самого утра, у него было более чем скверное настроение. Боль в боку разгорелась с новой силой, будто кто-то вставил туда раскалённый гвоздь и провернул. Голова гудела от бессонной ночи, проведённой в полубреду. И вот, как назло, палата наполнилась людьми, словно на распродаже.       Сначала пришла медсестра — не веснушчатая, а пожилая, строгая — и объявила, что пришла пора «когнитивных тестов». Она начала зачитывать свои дурацкие вопросы, тыкать в него карандашом, просить повторить последовательность чисел. Билли отвечал односложно, сквозь зубы, чувствуя, как раздражение поднимается по пищеводу горячей кислотой.       Не успела она закончить, как в палату без стука вошёл Оуэнс. В одной руке — всё та же злополучная папка, в другой — планшет. Его лицо озаряла привычная дружелюбная улыбка, от которой Билли хотелось плеваться.       — Привет, Билли. Как себя чувствуешь сегодня? — начал он, как будто его это и правда волновало.       Билли не ответил. Он смотрел в потолок, игнорируя.       В дверях показался Нил. Он вошёл, окинув комнату недовольным взглядом, будто проверяя, всё ли в порядке с его имуществом. Его взгляд упал на Оуэнса, и он громко, явно для всех, пробурчал:       — Опять ваши тесты, доктор? Не кажется ли вам, что нужно больше сосредоточиться на лечении, а не на… опросах? Мой сын прикован к постели, а вы с бумажками.       Оуэнс обернулся к нему, не теряя улыбки, но в его глазах мелькнула стальная искорка.       — Мистер Харгроув, всё это — часть лечения. Мы должны убедиться, что восстановление идёт полным ходом, не только физическое, но и неврологическое. Временная неподвижность — это нормально. Всё будет хорошо.       «Всё будет хорошо», — мысленно передразнил его Билли. Пустые, дежурные слова. Как они все ему осточертели.       Он лежал и смотрел на них: на Оуэнса с его фальшивым участием, на отца с его показной, удушающей заботой, на медсестру, замершую в нерешительности с карандашом в руке. Воздух в палате сгустился, стал тяжёлым, невыносимым от этой показухи, от лжи, от их присутствия. И в этот момент что-то в нём лопнуло. Не ярость, не истерика, а что-то более холодное и решительное. Стена терпения, которую он выстраивал день за днём, дала трещину, и сквозь неё хлынула потребность в правде. В одной-единственной правде.       Он медленно повернул голову, преодолевая сопротивление мышц шеи, и уставился прямо на Оуэнса. Голос, хриплый от неиспользования, прозвучал в наступившей тишине чётко и жёстко:       — Где Винтер?       В палате стало тихо. Тише, чем было. Даже писк монитора на секунду замер, будто и он прислушался. Все взгляды устремились на Билли — Оуэнса, Нила, медсестры. А затем, как по команде, эти взгляды скользнули к Нилу. Не все, но достаточно, чтобы понять. По тому, как отец резко выпрямился, как его челюсть напряглась, как в его глазах вспыхнуло что-то между гневом и паникой, Билли всё понял. Слишком хорошо он знал отца.       Он перевёл взгляд на медсестру.       — Красивая блондинка. Средний рост. Часто в кожаной куртке, джинсах. Зовут Винтер. Ты её видела? Она приходила? — его голос был ровным, но в нём слышалась сталь.       Медсестра замешкалась. Она бросила быстрый, неуверенный взгляд на Нила, потом на Оуэнса и наконец кивнула, хмуря брови, будто пытаясь вспомнить детали, но главное — будто не понимая, в чём подвох.       — Да… Такая была. Сидела часто в коридоре. На подоконнике.       Сердце Билли ёкнуло, смесь надежды и новой, острой ярости. Сидела в коридоре. На подоконнике. Значит, приходила. Не раз. И сидела там, снаружи, пока он…       Нил, покраснев, сделал шаг вперёд.       — Билли, тебе сейчас не до…       — Она ещё здесь? — перебил его Билли, не отводя взгляда от медсестры. Он игнорировал отца, как будто того не существовало.       — Билли, послушай… — попытался снова Нил, голос его набирал громкость и ту самую, знакомую до дрожи, опасную ноту.       В Билли что-то сорвалось. Плотина, что сдерживала месяцы, годы унижений, страха, злости — не только больничной, а всей его жизни — рухнула в одно мгновение. Он рванулся вперёд, насколько позволяли тело и трубки, и его голос, хриплый, срывающийся, прогремел в маленькой палате, как выстрел:       — Заткнись!       Нил дёрнулся всем телом, словно получил пощёчину. Его лицо, сначала побледневшее от неожиданности, тут же налилось густой кровью. Глаза расширились, но в них читался не привычный гнев, а чистый, неразбавленный шок. Билли впервые в жизни видел в отцовских глазах это выражение. Нил никогда не думал, что загнанный в угол, сломанный зверь может не просто огрызнуться, а укусить так, наотмашь, на глазах у посторонних. И в этой мысли, промелькнувшей в голове Билли, была горькая, победоносная, отравленная горечь.       — Вам нужно успокоиться, мистер Харгроув, — вмешался Оуэнс, но его голос звучал скорее как констатация, чем приказ.       — Нет! — рявкнул Билли, теперь уже глядя прямо на отца. — Что ты ей сказал? Что ты наговорил ей, а?       Он повернулся обратно к медсестре, его дыхание стало прерывистым, болезненным.       — Что он ей сказал?       Медсестра, окончательно смущённая и напуганная накалом страстей, косилась на Нила, ища поддержки, но тот лишь стоял багровый и трясущийся от бессильной ярости. Она прошептала, обращаясь больше к Оуэнсу, чем к Билли:       — Ваш отец… Он запретил ей посещения. Ещё в первую неделю. А на той… На той неделе, когда вы были без сознания, он сказал ей, что вы… Что вы не хотите, чтобы она приходила.       В палате повисла гробовая тишина. Даже Оуэнс перестал улыбаться. Билли медленно, с трудом повернул голову к отцу. В его глазах горел такой холодный, беспощадный огонь, что Нил невольно отступил на полшага.       — Ты… что? — прошипел Билли.       — Это не совсем так, — попытался вывернуться Нил, но его голос дрогнул. — Я просто сказал, что тебе нужен покой, что не время для… для выяснения отношений.       — Я совершеннолетний, — проревел Билли, и в этот раз его голос сорвался на хрип. Каждое слово било, как молот. — Ты не будешь решать, кто может прийти, а кто — нет! Ты ничего не решаешь! Понимаешь? Ни-че-го!       Нил стоял, словно парализованный. Его рот был приоткрыт, кулаки сжаты до хруста, но ударить он не мог. Здесь, сейчас, перед свидетелями, он был обезоружен. Его власть, всегда такая незыблемая, таяла на глазах, растворяясь в стерильном больничном воздухе. Шок в его глазах сменился чем-то другим — осознанием поражения, и от этого он выглядел почти жалко. Билли не испытывал ни капли жалости. Только ледяное, удовлетворённое презрение.       Затем он перевёл взгляд на Оуэнса. Доктор наблюдал за этой сценой с лицом учёного, фиксирующего неожиданную реакцию в эксперименте. Ни тени осуждения или участия — лишь холодный аналитический интерес.       — Сделайте так, чтобы она пришла, — сказал Билли, и его голос, после недавнего крика, звучал странно тихо и чётко. — Приведите её сюда. Ко мне. И тогда… тогда я готов обсудить все эти ваши бумажки. — Он кивнул в сторону папки в руках Оуэнса.       Уголок рта Оуэнса дёрнулся.       — Обсудить? — переспросил он, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка. — Мистер Харгроув, это не предмет для дискуссии. Это формальность. Для вашей же защиты и…       — Сделайте так, чтобы она была здесь! — вырвалось у Билли снова, но теперь это не был крик ярости. Это был приказ. Голос, полный такой невероятной, железной воли, что даже Оуэнс на мгновение замер.       Все в палате затаили дыхание. Медсестра замерла с карандашом в руке. Нил, казалось, забыл, как дышать. Оуэнс отложил планшет на тумбочку, не торопясь. Его слащавая, дежурная улыбка сползла с лица, как маска. То, что открылось взгляду, было другим человеком. Холодным, расчётливым, внимательным. Взгляд хирурга, оценивающего неожиданное осложнение во время операции. Он смотрел на Билли не как на пациента или на подопытного кролика, а как на игрока, который только что неожиданно поставил на кон всю партию, выложив на стол козырь, о котором никто не подозревал.       Они смотрели друг на друга через палату. Билли, бледный, измождённый, прикованный к кровати, но с глазами, полными неукротимой решимости. И Оуэнс — собранный, опасный, пересчитывающий варианты в уме.       Долгая, тяжёлая пауза растянулась, наполняясь только писком аппаратов. Нил попытался что-то сказать, но Оуэнс едва заметным жестом остановил его, не отрывая взгляда от Билли.       Наконец, Оуэнс медленно, почти почтительно, кивнул. Один раз. Твёрдо.       — Хорошо, — произнёс он голосом, лишённым всякой слащавости. Это был голос профессионала, заключающего сделку. — Я посмотрю, что можно сделать. Но вы должны понимать, мисс Дэвис… Она тоже пережила тяжёлый стресс. Мы не можем её заставить.       — Не заставляйте, — сквозь зубы проговорил Билли. — Попросите. Скажите, что я хочу её видеть. Только это.       Ещё один кивок Оуэнса.       — Я передам. А теперь, — он обвёл взглядом палату, — думаю, мистеру Харгроуву нужен покой. И нам всем есть чем заняться.       Это был явный намёк. Медсестра поспешно собрала свои бумаги и ретировалась. Нил стоял ещё мгновение, его взгляд метался между Билли и Оуэнсом, полный невысказанной ярости и растерянности. Казалось, он хотел что-то сказать, излить весь свой гнев, но обстановка была против него. В конце концов, он лишь фыркнул, развернулся на каблуках и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжала стеклянная перегородка.       Оуэнс задержался на секунду. Он поднял свою папку и планшет, бросив последний, оценивающий взгляд на Билли.       — Отдыхайте, — сказал он нейтрально. — Мы поговорим позже.       И он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Шум голосов, напряжённость, ядовитая атмосфера — всё это ушло вместе с ними. В палате снова остались только он и вездесущий писк мониторов. Билли откинулся на подушки, и вдруг всё его тело затряслось. Дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая. Это был откат адреналина, смешанный с болью, которая теперь напомнила о себе с удвоенной силой. Он чувствовал, как потная больничная рубашка прилипла к спине, как дрожат мышцы на руках, обессиленные даже от такого эмоционального всплеска.       Но сквозь физическую слабость пробивалось другое чувство. Не победа — какая уж тут победа, лёжа в больничной койке. Но… контроль. Крошечный, хрупкий, но всё же контроль. Он проломил стену. Ту стену молчания и бесправия, которую возвели вокруг него. Он заставил их считаться с его желанием. С его волей.       Теперь оставалось только ждать.       И бояться.       Но страх был не тот, что прежде. Он не боялся Нила, не боялся Оуэнса и его бумажек. Он боялся того, что увидит в её глазах, когда она наконец войдёт в эту палату. Боялся ненависти, страха, отвращения — всего, что он, по логике вещей, заслужил. Он боялся, что она посмотрит на его шрамы и увидит в них только урода.       Но больше всего, парадоксальным образом, он боялся другого. Боялся, что в её глазах не будет ничего. Что она придёт из чувства долга, из жалости, но без той искры, того огня, что был между ними. Что она просто не придёт, несмотря на просьбу Оуэнса. Что её любовь оказалась не сильнее правды, которую она так долго скрывала, и того ужаса, который он ей принёс.       Он закрыл глаза, пытаясь представить её лицо. Не то, искажённое ужасом в её доме или в Старкорте. А то, каким оно было до всего этого. Улыбающееся, с хитринкой в зелёных глазах, когда она дразнила его. Серьёзное и нежное, когда она слушала его, обняв за талию.       «Приди, — прошептал он в тишину, обращаясь к пустоте. — Пожалуйста, просто приди. Дай мне шанс».       Писк монитора отсчитывал секунды ожидания. Боль в боку пульсировала в такт его мыслям. Но теперь, впервые за долгие недели, в этой боли и беспомощности была крошечная точка опоры. Точка по имени Винтер. И он цеплялся за неё изо всех сил, как утопающий за соломинку, которая, возможно, была прочнее стали.