Часть 45

      Стук в дверь прозвучал так, словно в дом хотели вломиться. Не весёлый, нетерпеливый стук друзей и не мягкое постукивание соседей. Это был чёткий, официальный, гулкий удар о дерево, от которого задрожали стёкла.       Винтер, сидевшая у себя в комнате над нераскрытым учебником, вздрогнула всем телом. Сердце, уже много недель жившее в состоянии хронической тревоги, рванулось в горло, забилось судорожно и громко. Она замерла, слушая. Снизу донёсся голос Дианы, возмущённый, повышенный. Потом — мужской голос, спокойный, негромкий, но от этого ещё более пугающий.       Не за мной. Пожалуйста, не за мной.       Она осторожно, как преступник, подошла к окну, отодвинула край занавески и выглянула. У тротуара, прямо перед их лужайкой, стоял чёрный «Шевроле» — большой, блестящий, правильных, почти военных форм. Она видела такие машины. Не раз. Они парковались у больницы, из них выходили люди в строгих костюмах и белых халатах без имён. Машины лаборатории. Машины людей Оуэнса. Они пришли сюда. В её дом.       Холодная волна страха, острой и знакомой до тошноты, накатила на неё. Инстинкт кричал бежать, спрятаться, исчезнуть. Но она застыла, прижавшись лбом к холодному стеклу. Её пальцы сами нашли медальон на шее, сжали его так, что металл врезался в кожу. Мысль была короткой, ясной и невыносимой: «Он сдал меня. Билли рассказал им обо мне. И теперь они пришли». И хорошо. Ей здесь не место. Она не справилась. Игра в нормальность законченна.       Перед глазами запрыгали пятна. Не сейчас. Только не сейчас. Не из этого дома, не из рук Дианы, она не заслужила этого. И в этом хаосе страха мелькнуло что-то ещё. Обрывок. Не картинка, а ощущение. Громкий, испуганный женский голос — не Дианы, другой. Тёплый, знакомый, но искажённый яростью и страхом. И тени в доме. Высокие, чёрные тени мужчин в дверях. Попытка ухватиться за этот обрывок памяти была тщетной — он ускользал, как ртуть, оставляя после себя только ледяной ужас.       Мама.       Это слово прозвучало в голове само собой, и от него стало ещё страшнее.       Снизу голоса стали громче. Диана что-то говорила уже не возмущённо, а почти… испуганно? Винтер не раздумывала больше. Страх за приёмную мать пересилил страх за себя. Она сорвалась с места, вылетела из комнаты. На ходу её рука потянулась к цепочке на шее. Его медальон. Она не могла взять его с собой. Не имела права. Он подарил его Винтер, а не Шестой. А она была именно Шестой. Ей нужно было оставить его. Попросить Диану вернуть… когда-нибудь.       Дрожащими пальцами она расстегнула застёжку. Цепочка соскользнула, тяжёлый кулон упал ей в ладонь, холодный и чужой. Она сжала его и, почти не дыша, сбежала вниз, в холл.       Но там её ждал сюрприз.       Диана стояла у приоткрытой двери, но её поза не была позой обороны. Она выглядела скорее озадаченной, чем напуганной. И перед ней на пороге стояла не группа суровых мужчин, а мужчина на дорожке и одна женщина, у двери. Лет сорока, в аккуратном, неброском костюме, с гладко зачёсанными в пучок светлыми волосами. Она улыбалась — улыбкой не тёплой, но профессионально-доброжелательной.       — Винтер, дорогая, — обернулась Диана, и на её лице тоже появилась улыбка, но в глазах читалась тревога. — К нам… гостья.       Женщина в костюме кивнула Винтер.       — Здравствуй, Винтер.       Голос был ровным, без угрозы. Винтер замерла, не в силах пошевелиться. Её мозг отказывался обрабатывать информацию. Где крики? Где угрозы? Где наручники?       — Ему разрешили посещения, — сказала Диана, и её голос дрогнул от явного облегчения. — Билли. С ним всё хорошо. Врачи говорят, идет на поправку.       Слова доносились будто сквозь вату. «Идет на поправку». Хорошо. Это было важно, но не объясняло, почему они здесь.       — Вы… по этому здесь? — осторожно, едва слышно спросила Винтер, не отрывая глаз от женщины.       — Он попросил доктора… — начала Диана.       — Доктора Оуэнса, — мягко закончила женщина. — Попросить вас приехать. В больницу.       — Меня? — эхо прозвучало в собственной голове Винтер. Обе кивнули. Диана — с ободряющей, но всё ещё встревоженной улыбкой. Женщина — с тем же профессиональным выражением лица. Это была ловушка. Должна была быть. Они заберут её в машину, и она больше не вернётся. Как в том смутном обрывке памяти: мужчины в дверях, испуганный женский голос… Потом темнота, а потом — лаборатория.       Но… Билли просил. Он очнулся и просил её приехать. Зачем? Чтобы лично передать её в руки Оуэнса? Боль от этой мысли была острее любого страха.       — Вы не против, если я поеду на своей машине? — выпалила она, почти не думая. Проверка. Если они откажут — значит, всё, конец. Женщина в костюме лишь слегка пожала плечами.       — Конечно, как вам удобно. Только… ехать нужно сейчас. Доктор Оуэнс и мистер Харгроув ждут.       Сейчас. Немедленно. Уловка или нет, но пути назад не было.       — Без проблем, — кивнула Винтер, её собственный голос звучал чужим. — Я… сейчас.       Она метнулась в сторону вешалки, схватила свою кожаную куртку. В руке всё ещё сжимала медальон. Она посмотрела на него, потом на Диану, потом снова на него. Надеть? Нет. Нельзя. Он не её. Не смеет. Она зажала его в кулак так, что края впились в ладонь.       — Винни, милая, всё в порядке? — тихо спросила Диана, подходя ближе и опуская руку ей на плечо.       — Всё хорошо, мам, — солгала она, глядя в пол. — Я… я скоро вернусь.       — Будь осторожна за рулём, да?       Винтер кивнула, не в силах больше говорить. Она проскользнула мимо женщины в костюме, вышла на крыльцо. Холодный осенний воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Черный «Шевроле» стоял, безмолвный и зловещий. Женщина села в него, и машина плавно тронулась, не спеша, давая Винтер время сесть за руль.       Дорога до больницы слилась в один сплошной кошмар. Руки дрожали на руле, в ушах стоял гул. Она то и дело бросала взгляд в зеркало заднего вида — чёрная тень неотступно следовала за ней, как коршун. Её везли на эшафот. Или на плаху. Единственная надежда — призрачная, безумная — упиралась в два слова: «Он просил».       В больнице её встретил тот же мужчина в строгом костюме, что иногда дежурил у палаты. Он молча кивнул и повёл её по знакомым, бесконечным коридорам. Медсёстры не смотрели на неё. «Люди Оуэнса» смотрели, но их взгляды были пусты, как у роботов. Она чувствовала себя конвоируемым преступником. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Вот она, расплата. Вот он, конец игры в нормальную жизнь. И вот дверь. Дверь с матовым стеклом, за которым она провела столько часов, сидя на подоконнике. Мужчина постучал, приоткрыл и жестом пригласил её войти.       Воздух внутри палаты был тёплым, пропитанным запахом лекарств, антисептика и… и чем-то ещё. Чем-то знакомым. Его одеколон? Или просто память подсказывала запах его кожи? Первое, что она увидела, — это его. Билли. Он лежал на кровати, поднятой в почти сидячее положение. Он был бледен, осунулся, с тёмными кругами под глазами, которые делали его взгляд глубже, острее. На лице была щетина. Но он был живой. Его глаза были открыты. И они смотрели прямо на неё.       Винтер застыла на пороге, не в силах сделать ни шага. Весь её страх, вся вина, все приготовленные заранее извинения и оправдания — всё это спрессовалось в ком в горле. Она ждала. Ждала ненависти. Отвращения. Страха в его глазах. Того, что она видела в них в последний раз, в своём доме, когда его пальцы сжимали её горло.       Тягостное молчание растянулось на несколько секунд, которые показались вечностью. Она чувствовала, как подкашиваются колени, как в ушах стучит кровь, заглушая даже писк мониторов. Она вот-вот расплачется, и это будет последним, позорным актом. Первым заговорил он. Голос был хриплым, слабее, чем она помнила, но в нём не было ни ярости, ни отвращения.       — Иди сюда, — просто сказал Билли. Он попытался подвинуться, помочь себе локтем, и лицо его на мгновение исказила гримаса боли, но он тут же её подавил, будто даже не заметил. — Не хочу, чтобы они слышали.       Она ждала обвинений, крика, чего угодно — только не этого. Не этой просьбы подойти ближе. Это сбило её с толку, парализовало ещё больше.       Сделав шаг, потом другой, она механически подошла к кровати. Взгляд её упал на стул у тумбочки. Она опустилась на него, скованная, как автомат. Не глядя на него, опустив глаза на свои колени, Винтер разжала ладонь. Медальон лежал на ней, тёплый теперь от её тела. Она взяла его пальцами, ощущая гравировку. Потом, резким движением, положила его на дерево тумбочки рядом с ним.       Металл глухо стукнул.       — Мне, наверное, нужно вернуть это, — прошептала она, и её голос прозвучал хриплым, чужим.       Билли сделал вид, что не услышал. Или проигнорировал. Его взгляд был прикован к её лицу, изучающий, напряжённый. Он задал свой первый вопрос. Самый важный. Тот, от которого зависело всё.       — Это правда, что ты никогда не лазила мне в голову? — спросил он, и каждое слово было выточенным из льда. — Чтобы заставить меня… чувствовать то, что я чувствовал?       Винтер замерла. Потом яростно, с отчаянием, закачала головой.       — Нет. Нет, Билли, этого нельзя сделать. Не так это работает. Нельзя… вложить чувства. Нельзя заставить любить. Это не гипноз.       — А как? — он спросил резко, почти больно. Именно таким она помнила его вначале — жёстким, прямым, колючим. Винтер почувствовала, как по щекам скатываются предательские слёзы. Она смахивала их рукавом куртки, грубо, злясь на свою слабость. Билли сглотнул, его горло сжалось. Он боролся с порывом протянуть руку, взять её за руку, утешить. Но он не сделал этого. Он хотел правды. Сначала — правды.       — Винтер, посмотри на меня!       Она сжалась, но заставила себя поднять глаза. Встретиться с его взглядом было пыткой.       — Ты копалась в моей голове? — повторил он, не давая ей отвернуться. — Хоть раз? Ты заставляла меня что-то делать? Говорить что-то? Думать что-то?       — Нет! — снова вырвалось у неё, почти крик. Потом она оборвала себя, дыхание перехватило. И кивнула. Медленно, сокрушённо. — Да.       Билли почувствовал, как внутри у него всё похолодело. Ярость, старая, знакомая, начала медленно вскипать, поднимаясь из глубины. Вот она. Ложь. Вот оно, предательство. Но ярость тут же задохнулась и погасла, когда Винтер, всхлипнув, призналась:       — Я… я внушила тебе уйти из дома Байерсов. В тот вечер, когда вы подрались со Стивом. Ты был так зол, ты мог… Я не знала, что ещё делать. — Слова лились сквозь слёзы, сбивчиво, торопливо. — Я не могла объяснить тебе, что там происходило, кто такая Оди или что там, в лаборатории… Это же так странно, Билли, так ненормально! А я… я так хотела быть нормальной!       Она замолчала, давясь рыданиями. Билли знал об этом. Генри показал ему эту сцену. Но слышать это от неё, видеть её мучения — было совсем другим. Теперь в этом была понятная логика, а не исковерканная картина предательства.       — Когда ещё? — его голос стал тише, но не мягче.       — Билли…       — Когда ещё ты это делала, Винтер? — он настаивал, и в его взгляде теперь читалась не только потребность в правде, но и что-то вроде… необходимости оценить угрозу. Он смотрел на неё не как на девушку, которую любил, а как на человека, держащего бомбу с неизвестным таймером. И он должен был решить: обезвредить её или позволить взорваться. Винтер закрыла глаза, сжав веки, из-под которых текли слёзы.       — Когда мы познакомились, — выдохнула она. И тут же, быстро, как будто боялась, что её перебьют или она передумает, проговорила: — Я хотела просто убедиться, что ты мудак. Я не… не «копалась в твоей голове», не рылась в воспоминаниях. Я просто хотела увидеть то, как ты меня видишь в тот момент. Но я быстро ушла… Я ничего не тронула, не изменила. Я просто… увидела.       — И как же я видел тебя? — спросил он, и в его тоне появилась странная нота. Не злости, не ненависти. Скорее… лёгкой, усталой насмешки.       Её тон заставил Винтер открыть глаза и посмотреть на него. И она увидела. Не ненависть. Не отвращение. Не страх. В его измождённом, серьёзном лице была тень той самой старой, дерзкой усмешки, которая всегда заставляла её сердце ёкать. Только сейчас она была грустной.       — Я… я видела тот день, когда ты шлёпнул меня по заднице, — шмыгнув носом, призналась она.       И вдруг Билли усмехнулся. Коротко, сухо, но это был настоящий смех.       — Точно, — протянул он, и в его глазах на миг вспыхнул знакомый огонёк. — А ты врезала мне книгой. По лицу.       Винтер сама неожиданно улыбнулась сквозь слёзы, кивнув. Это было так глупо, так по-детски и так… их.       — Это всё? — вдруг спросил он, и его взгляд снова стал серьёзным, выжидающим. Она кивнула.       — Да. Клянусь. Больше никогда. Я… я старалась никогда не делать этого с тобой. Это неправильно.       — Прости меня, — прошептала она снова, уже тише. — Я хотела рассказать, но боялась… Я не думала, что ты…       — Пойму? — закончил он за неё. — Нет, Винни, я всё ещё не понимаю. Всё это — какая-то херня. Вся эта история. Я как будто страшно накурился какого-то дерьма и месяц провёл в бреду. — Он замолчал, видя, как её лицо снова искажается от боли от его резких слов. Он отпустил её руку, которую всё это время, сам того не замечая, сжимал. — Чёрт. Прости. Я не хотел…       — Нет, ты прав, — быстро сказала Винтер, опуская голову и начиная теребить собственные пальцы. — Это и есть херня. Ненормальная, страшная херня.       Билли молча наблюдал за ней секунду. Потом его рука потянулась к тумбочке. Он взял медальон. Покрутил его в пальцах, ощущая вес. Потом протянул его ей, снова накрыв своей ладонью её холодные пальцы.       Винтер подняла на него непонимающий взгляд.       — Я дал его тебе, — тихо сказал Билли. Голос его был лишён пафоса, это была просто констатация. — Я обещал, что не наврежу тебе. А чуть не убил. Так что выходит, это я не сдержал обещание. И мне… — он сделал паузу, подбирая слова, — мне жаль, что так вышло. Я не хотел тебе навредить. Никогда.       Она смотрела на него, широко раскрыв глаза. Слёзы снова навернулись, но теперь от другого.       — Ты… ты извиняешься? Билли, это… — она не могла договорить. Это было невообразимо. Для него этого было достаточно. Он выдохнул, и в этом выдохе, казалось, вышла часть того чудовищного напряжения, что копилось неделями.       — Мне всё равно, — сказал он просто, и в этих словах не было равнодушия, а было нечто гораздо большее — принятие. — Шестая, Винтер… Чёрт с ним. Ты — это ты. То… то существо как-то смогло убедить меня. Оно много показало мне. Но это были не мои мысли. Они были чужими. Злыми. А мои… — Он замолчал, искажая губы в подобии улыбки. — Мои были про то, какая ты стерва, когда бьёшь учебником по носу, и про то, как чертовски хорошо пахнут твои волосы.       Он видел, как её губы задрожали, как она пыталась сдержать новые слёзы.       — Я знал, что ты странная, — добавил он, и теперь в его голосе пробивалась знакомая ей ирония. — Кто б ещё терпел меня так долго?       — Билли… — её голос сорвался на шёпот.       — Это правда, Винни. Правда. Я знаю, какой я. И в конце концов, — он посмотрел ей прямо в глаза, — ты мне жизнь спасла. Хотя не должна была этого делать…       — Нет, я… — она попыталась возразить, но он перебил.       — Но пообещай мне одну вещь. Всего одну.       — Что угодно, — выдохнула она, и это была не просто фраза. Это была клятва.       — Никогда не лезь в мою голову. Я серьёзно. Никогда больше. Ни под каким предлогом. Даже если я буду орать, даже если буду говорить гадости… даже если буду умирать. Ты не имеешь права. Понимаешь? Лучше ударь меня чем-нибудь, но не это…       Он смотрел на неё с такой интенсивностью, что она поняла: это не просьба, а условие. Краеугольный камень, на котором отныне будет держаться всё между ними. Доверие, построенное на отказе от вторжения.       — Я… не думаю, что смогу сейчас, — честно призналась она. — Кажется, я потратила все свои силы там… в Старкорте. Они утихли. Почти до нуля.       — Этого больше нет? — переспросил он, и в его голосе промелькнула тень старого страха, страха перед неконтролируемым, перед тем, что может вернуться.       — Нет. Есть, но… это как тихий шёпот. Я могу его не слушать. Но я обещаю, — она сжала его руку в ответ, — я обещаю никогда не применять их к тебе. Никогда.       Он кивнул, и его хватка ослабла, но он не отпускал её руку. В его глазах появилось что-то похожее на покой. Не на полный, а на хрупкое перемирие с реальностью.       — Знаешь, что я понял? — спустя пару минут молчания серьёзно произнёс Билли. Он смотрел в потолок, а потом перевёл взгляд на неё, и его губы растянулись в прежней, дерзкой, немного кривой ухмылке. — Всё это время… — он сделал паузу для драматизма, — мою девчонку звали «Секс».       Винтер застыла на секунду, мозг обрабатывая каламбур. Она фыркнула, потом рассмеялась — коротким, сбивчивым, влажным от слёз смехом. Винтер вытерла глаза, смущённая и одновременно обессилено-счастливая.       — Это не совсем моё имя, — пробормотала она, но уже улыбаясь.       — Тогда… пусть остаётся «Винтер», если ты не против, — улыбнулся он в ответ, и в этой улыбке было столько тепла, сколько она не видела с тех дней в мотеле.       Слёзы, которые она пыталась сдержать, хлынули горячим, неконтролируемым потоком. Это были не тихие слёзы обиды или жалости к себе. Это были рыдания — глухие, с надрывом, выворачивающие всё нутро. В них было всё: месяцы лжи, ужас в Старкорте, недели одинокого ожидания на подоконнике, уверенность, что она его навсегда потеряла, ледяной страх перед Оуэнсом и его людьми, вина, вина, вина… и теперь — это невыносимое, огромное облегчение, от которого не хватало воздуха. Он не отверг её. Он не испугался. Он был её Билли, сломанный, израненный, но её. И он прощал. Не просто прощал — он принимал. Всю её. Даже самую уродливую часть.       Она плакала, уткнувшись лицом в край его больничного одеяла, её плечи тряслись. Билли молчал. Он не гладил её по голове, не говорил утешительных слов. Он просто держал её руку, позволяя ей выплакать этот ядовитый океан до дна.       Когда рыдания наконец стали стихать, превращаясь в прерывистые всхлипы, она почувствовала, как её щёку касается его палец. Он грубо, почти неловко, стёр слёзы с её кожи.       Ободрённая этим жестом, набравшись смелости, Винтер осторожно, едва слышно спросила:       — А что… что ты видел? Обо мне? В тех… воспоминаниях?       Вопрос повис в воздухе. И Винтер увидела, как выражение на лице Билли меняется. Мягкость и усталая ирония куда-то испарились. Его взгляд стал отстранённым, ушедшим в себя. Перед его внутренним взором встала не комната с радугой и не маленькая злобная девочка. Там была Руби. Молодая, светящаяся, с зелёными глазами и каштановыми волосами, с улыбкой, полной жизни и любви к этому «микрокосмосу» внутри неё. А потом… пустота. Холодный коридор. И осознание, что её нет.       Теперь, без шизофреничного, ненавидящего голоса Генри в голове, Билли видел картину иначе. Он видел не «ошибку», которую нужно стереть, а трагедию. Трагедию, в центре которой оказался трёхлетний ребёнок, который не мог контролировать то, что ему вложили в кровь. Он понимал, что Винтер ничего не знает о своей матери. Не знает о своей роли в её смерти. И, глядя на неё сейчас — на её глаза, ещё красные от слёз, но уже светящиеся робкой, хрупкой надеждой, — он понял, что не может сказать ей этого.       Не сегодня. Может, никогда.       Если она узнает, что стала невольной причиной смерти собственной матери, это её убьёт. Раздавит окончательно. То хрупкое доверие, что только что начало прорастать между ними, будет отравлено этой правдой, как ядом. Он видел её хрупкость. Видел, как она едва держится. И он решил.       Он соврёт. Возьмёт тяжесть этой ужасной правды на себя. Пусть лучше он один будет знать этот вкус горечи и крови.       Она ждала правды, — думал он, глядя на её ожидающее, испуганное лицо. А правда была такой: «Твоя мать умерла, потому что ты, трёхлетняя, не могла контролировать то, что тебе вложили в кровь. Твой отец — психопат, который ненавидит тебя за это. И я видел, как он смотрел на тебя в своих воспоминаниях — как на ошибку, которую нужно стереть. Просто потому, что ты была ребёнком и не виновата ни в чём».       Но вместо этого он сказал, выбрав слова с тщательностью сапёра, разминирующего бомбу:       — Я видел… что ты была ребёнком. Что тебе было страшно. Что они делали с тобой в той лаборатории. Всё.       Это была ложь. Милосердная, чудовищная ложь. Он взял правду, перемолол её в мелкие, приемлемые осколки и подал ей, прикрыв ладонью самую страшную часть. Он видел, как её плечи опускаются от облегчения — она ожидала худшего. Она кивнула, снова вытирая глаза.       — Да, — прошептала она. — Это… было страшно.       В этот момент дверь в палату тихо открылась. На пороге, как по расписанию, возник Оуэнс. Его лицо снова озаряла та самая слащаво-доброжелательная улыбка.       — А, я вижу, вы уже немного поговорили, — сказал он, заходя и мягко прикрывая дверь. — Как вы себя чувствуете, мисс Дэвис?       Винтер вздрогнула, как от удара током. Её инстинктивная реакция — отпрянуть, встать, выйти. Она почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Этот человек, его присутствие, его голос — всё это отбрасывало её назад, в самое тёмное место её памяти. Она сделала движение, чтобы высвободить руку из ладони Билли и встать, но его пальцы сжались крепче, не давая уйти.       — Думаю, теперь мы можем поговорить, мисс Дэвис, если вы не против… — продолжил Оуэнс, подходя ближе и бросая взгляд на папку, которую принёс с собой.       — Она останется, — отрезал Билли, не давая Винтер даже обернуться к доктору. Его голос был ровным, но в нём не было места возражениям. — Она тоже там была. Всё это видела.       — Да, и этот вопрос, кажется, улажен, — кивнул Оуэнс, его улыбка ни на миг не дрогнула. — Что не может не радовать.       — Улажен, — усмехнулся Билли, и в его усмешке была едва уловимая, но злая ирония. — Теперь давайте уладим ещё один.       Оуэнс приподнял бровь, делая вид, что заинтересован.       — Я весь во внимании.       Винтер сидела как на иголках. Рука Билли была тёплой и твёрдой, пригвождая её к месту. Билли посмотрел прямо на Оуэнса.       — Я подпишу все ваши бумаги. Все эти отказы, согласия, что угодно. Но за компенсацию.       В палате на секунду воцарилась тишина. Оуэнс мягко покачал головой.       — Билли, тебе уже оказали всю необходимую медицинскую помощь высшего качества. Тебя лечат. Бесплатно, замечу. Компенсация… не совсем в рамках нашей политики.       — Вы не лечите меня, — парировал Билли, и его голос зазвучал резче. — Вы наблюдаете. Как за крысой в лабиринте. Вы же видели моего отца, док. Видели, в какой обстановке я живу. Мы с девушкой хотим уехать отсюда. Как можно дальше и никогда не возвращаться. Разумеется, — он сделал паузу, — с вашего разрешения.       Улыбка Оуэнса стала чуть более напряжённой.       — И с нашими деньгами, как я понимаю?       — Компенсация, — поправил Билли, не моргнув глазом. — За моральный ущерб. За то, что я пострадал из-за того, что ваша «лабораторная крыса» сбежала и натворила дел. Я месяц в этой койке. Я не смогу работать, пока не восстановлюсь. Нам нужно где-то и на что-то жить. Пока я не встану на ноги.       Это была игра. Грубая, уличная, но точная. Билли не говорил о Генри, о том Существе, о том, что знает слишком много. Он говорил на языке, который Оуэнс понимал: язык выгоды, риска и неудобств. Скандал? Разоблачение? Нет, просто неприятная необходимость заплатить, чтобы потенциальная проблема уехала и забыла.       Оуэнс смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Его глаза скользнули на Винтер, которая старалась дышать ровно, потом вернулись к Билли. Он взвешивал. Риск того, что этот дерзкий, сломанный парень начнёт говорить, против стоимости чека. Риск того, что девушка, сидящая рядом, в какой-то момент не выдержит и вспомнит больше, чем нужно, против гарантии их молчания и исчезновения.       — Вы хотите конкретную сумму? — наконец спросил он, и его тон стал деловым.       — Достаточную, чтобы начать новую жизнь, — сказал Билли, словно это было давно решено. — Далеко отсюда.       Оуэнс почти незаметно кивнул. Сделка была заключена.       — Хорошо. Я подготовлю документы. И чек. Завтра.       — И мои выписки, когда врачи скажут, что я готов к переезду, — добавил Билли. — Без задержек.       — Без задержек, — подтвердил Оуэнс. Он взял свою папку, которую так и не открыл. — Отдыхайте. Вы оба выглядите измотанными.       Он ещё раз кивнул им и вышел. Дверь закрылась, и в палате воцарилась тишина, нарушаемая только равномерным, назойливым писком монитора. Билли всё ещё держал её руку. Винтер наконец осмелилась посмотреть на него — на его усталое, бледное лицо, тёмные круги под глазами и тот новый, жёсткий, решительный блеск в глазах, которого раньше не было. Он был сломан, но не сломлен. Он торговался с дьяволом и выторговал для них шанс.       — Переезд? — тихо переспросила она, как бы проверяя, не ослышалась ли.       Он кивнул, и уголок его рта дрогнул в намёке на прежнюю, дерзкую, полную надежды ухмылку.       — Как и собирались. Солнце, океан, и ни одного чёртова снежного шара. Обещаю.       И впервые за долгие недели — месяцы, а может, и годы — Винтер поверила, что обещание можно не просто дать, но и сдержать. Она наклонилась, положив голову на край его кровати рядом с их сцепленными руками, и закрыла глаза. Не чтобы плакать. Чтобы просто быть. Здесь. С ним. В тишине после бури, купленной дорогой ценой, но всё же — их тишине.