Часть 46

      Чек от Оуэнса был похож на любую другую банковскую бумажку, только сумма на нём казалась сюрреалистичной. Билли подержал его в руках минуту, ощущая тонкость бумаги, потом протянул Винтер.       — Спрячь это, — сказал он просто, не глядя на неё. — У себя. Не здесь.       Она не спросила почему. Вопрос повисал в воздухе между ними, прозрачный и тяжёлый: в палате «слишком много народа». Слишком много любопытных глаз медсестёр, санитаров, врачей, которые были не совсем врачами. И самое главное — слишком велик шанс, что Нил, в очередной раз явившись с проверкой, найдёт эту бумажку. Он не имел на неё прав, но это никогда его не останавливало. Билли не хотел давать отцу ни малейшего повода для новой битвы, тем более за деньги, которые были их билетом отсюда.       Винтер кивнула, аккуратно сложила чек и засунула его в потайной кармашек своей старой кожаной сумки. Этот жест — спрятать, сохранить, защитить — стал символом их нового режима.       С этого момента Винтер перестала быть призраком в коридоре. Она поселилась в палате. Не официально, конечно. Медсёстры сначала ворчали, но, видя, как её присутствие стабилизирует пациента, который в её отсутствие мог впасть в угрюмое молчание или раздражённо огрызаться, смирились. Она приносила свои книги, брала у Дианы термос с едой (не доверяя больничной стряпне), спала, скрючившись, в неудобном больничном кресле, подложив под голову свёрнутую куртку.       Они выстраивали новый, хрупкий быт вокруг его боли. Это был медленный, мучительный танец двух раненых людей, учащихся заново друг друга чувствовать.       Билли учился жить в новом состоянии. В состоянии, где физическая боль от рваных швов и сломанных рёбер была лишь фоном для другой, более глубокой ломки. В голове у него теперь жили не только его воспоминания, но и обрывки чужих — светлые и тёмные, пронизанные тоской Генри по Руби и его ненавистью к Шестой. Иногда они всплывали не к месту, искажая реальность. Он мог смотреть на белые стены и видеть на секунду серые панели лаборатории. Мог слышать за дверью шаги и непроизвольно напрягаться, ожидая увидеть не медсестру, а Бреннера. Эта внутренняя трещина делала его непредсказуемым.       Его настроение качалось, как маятник. Иногда он огрызался злобно, особенно когда Винтер пыталась помочь ему сесть, поправить подушку, подать стакан воды.       — Я не калека, чёрт возьми, сам справлюсь! — рычал он, отталкивая её руку, и тут же морщился от резкой боли в боку, выдававшей его слабость. В эти моменты Винтер отступала, не споря. Она просто ждала, стоя в стороне, пока первый порыв ярости не схлынет, оставив после себя лишь усталое раздражение.       В другие дни он был тихим, почти разбитым. Молча лежал, уставившись в одну точку на потолке, и только его пальцы, сжимающие её руку, выдавали, что он здесь, с ней. Он мог держать её руку часами, пока она читала или просто сидела рядом, и это молчаливое прикосновение было красноречивее любых слов. Это было «спасибо», «прости» и «не уходи» в одном жесте.       Иногда по ночам его накрывало волной такой тоски и гнева, что он лежал с плотно сжатыми челюстями, и Винтер чувствовала, как дрожит его рука в её ладони. Она не спрашивала. Она просто переплетала свои пальцы с его и ждала, пока буря пройдёт.       Их язык теперь состоял не из слов, а из прикосновений и молчаливого понимания. Винтер научилась читать его боль по звуку дыхания. Короткие, прерывистые вздохи — значит, рана ноет, жжёт. Долгое, намеренное замирание, когда он задерживал воздух в лёгких, — он собирал волю в кулак, чтобы скрыть внезапный, острый приступ. Полная тишина и неподвижный, остекленевший взгляд, устремлённый в одну точку, — это была уже не физическая боль. Это была та боль, о которой он никогда не заговорит. Боль от воспоминаний, которые не его, но живут в нём. Боль от того, что он сделал, будучи не собой. В такие моменты она просто садилась на край кровати и клала ладонь ему на грудь, над сердцем, чувствуя его стук сквозь тонкую больничную рубашку. Говорила «я здесь» беззвучно, одним этим прикосновением.       Она научилась помогать, не спрашивая. Не «Тебе помочь?», что неизменно вызывало у него раздражение, а молча подставляя своё плечо, когда он, скрипя зубами, пытался приподняться или повернуться. Не «Как ты себя чувствуешь?» — пустой, дежурный вопрос, на который он всё равно солжёт, — а просто кладя прохладную ладонь ему на лоб, проверяя, не поднялась ли температура от скрытого воспаления. Их диалог состоял из таких немых фраз: стакан воды, поставленный в зоне досягаемости; книга, открытая на той странице, где он остановился вчера; её пальцы, осторожно массирующие его напряжённую шею, когда боль от долгого лежания становилась невыносимой.       Она видела, как он смотрит на брошюры о Сан-Диего, которые она принесла из туристического агентства. На фотографии залитых солнцем пляжей, голубого океана, улыбающихся людей. Иногда в его глазах вспыхивала та самая, знакомая ей жажда — жажда движения, свободы, простора. Но чаще всего этот взгляд тут же тускнел, накрывался тяжёлой пеленой, и он отворачивался к окну.       И Винтер поняла. Поняла, даже не спрашивая. Преграда осталась прежней. Тот же камень, о который он споткнулся, когда они впервые заговорили о побеге. Макс.       Он наблюдал за сводной сестрой, когда та изредка навещала его. Макс изменилась. Весь её былой задор, дерзость, огонь куда-то испарились. Она стала тихой, застенчивой, почти призрачной. Она замирала у двери, словно боясь войти, говорила шёпотом, её взгляд постоянно скользил по сторонам, полный невысказанной вины. Она винила себя. Не только за то, что втянула его в историю с Одиннадцатой и Пожирателем, но и за то, что он вообще остался в Хоукинсе. Из-за неё. Эта вина висела между ними тяжёлым, невидимым покрывалом.       Билли видел это. Видел и ненавидел. Ненавидел ситуацию, ненавидел себя за свою слабость, за эту дурацкую, необъяснимую ответственность, которая вдруг выросла в его душе по отношению к этой рыжей занозе. Он видел, как Винтер, сидя на подоконнике, листала брошюру, и её губы растягивались в лёгкой, мечтательной улыбке. Она уже мысленно выбирала, в каком районе им искать квартиру, представляла, как они будут гулять по берегу. «Именно этого я хочу», — думал он, глотая горький комок. Только этого. Солнца, океана, её рядом. Простой, глупой, нормальной жизни.       А потом его взгляд падал на дверь, и он представлял, как вот-вот появится Макс с её виноватым, потерянным видом. И он знал, что если уедет, оставив её здесь с Нилом и Сьюзен… нет, с одним Нилом, потому что Сьюзен ничего не решала… он не сможет. Не сможет жить с этой мыслью. И это знание было ножом, входящим прямо в уже существующую рану.       Ножницы сходились у него в груди, сдавливая сердце. Выбор, казалось, был ясен, как приговор: отрезать одну часть себя, чтобы выжила другая. Оторвать Макс раз и навсегда, как когда-то он отрывал от себя всё, что мешало двигаться вперёд. Сжечь этот хлипкий мост, чтобы не было пути назад, к чувству долга, к этой проклятой ответственности.       Но как? Как сделать это, не превратившись окончательно в монстра в её глазах? В глазах Винтер, которая уже видела его худшим?       Ответ пришёл сам, холодный и безжалостный, как и всё, что он когда-то знал о выживании. Нужно не рвать с эмоциями. Нужно совершить хирургический удар. Быстрым, точным, безошибочным. Сделать так, чтобы отрезанная часть сама отшатнулась и больше никогда не захотела приближаться.       Это будет жестоко. Это будет подло. Это станет ещё одним грехом в и без того длинном списке. Но это сработает.       Он принял решение. И начал ждать подходящего момента.       Макс пришла днём, когда Винтер как раз вернулась из кафе с чашкой кофе и целым пакетом выпечки. Девочка стояла в дверях, теребя край свитера, как всегда.       — Можно? — тихо спросила она.       Билли кивнул, не глядя на неё.       — Заходи.       Винтер улыбнулась Макс, протянула ей один из стаканов.       — Без кофеина, с молоком. Как ты любишь.       Макс слабо улыбнулась в ответ, взяла стакан, но не пила. Она подошла к кровати, оглядывая палату, как будто искала, куда приткнуться.       — Как… Как дела? — спросила она Билли, глядя куда-то в район его плеча.       — Гнию потихоньку, — отрезал он, его голос был ровным, без эмоций. — Как видишь.       Наступила неловкая пауза. Винтер возилась у подоконника — их импровизированного стола и шкафа, чувствуя, как атмосфера в комнате сгущается. Билли был слишком спокоен. Это не предвещало ничего хорошего.       — Мама передает привет, — пробормотала Макс. — Говорит, как только ты выпишешься…       — Знаешь, о чём я думаю, пока тут гнию? — перебил её Билли. Он медленно повернул голову и наконец посмотрел на неё. Взгляд его был не злым, не яростным. Он был пустым. Ледяным. Винтер обернулась, почувствовав, как по спине пробежали мурашки.       Макс замерла, не понимая.       — О том, что если бы ты со своей мамашей не ввалилась в нашу жизнь, — продолжил он тем же ровным, безжизненным тоном, — я бы уже полгода как был в Калифорнии. С Винтер. Без этих шрамов. Без этой дыры в боку, которую мне теперь всю жизнь с собой таскать. Я остался. В этом дерьмовом городе. Из-за тебя. Чтобы ты не осталась с ним одна.       Он сделал паузу, дав словам вонзиться. Макс побледнела. Глаза её расширились, в них вспыхнуло сначала непонимание, потом боль, чистая и острая.       — Билли… — вырвалось у неё, голос сорвался.       — Посмотри, во что это вылилось, — продолжил он, не повышая голоса. Его слова были как тонкие лезвия, аккуратно разрезающие плоть. — Я чуть не убил свою девушку. Я чуть не убил твою подружку. Я стал оружием в руках какого-то слизняка из кошмаров. И всё потому, что я был здесь. А был я здесь из-за тебя.       — Я… я не… — Макс пыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. Она смотрела на него, и Винтер видела, как в её глазах рушится что-то важное. Последняя надежда на то, что он, в глубине души, всё же брат. Что он, несмотря на всё, её защищал.       Билли видел этот крах. И довершил его.       — Не «Билли», — сказал он холодно, отчеканивая каждое слово. — Просто уйди. И в следующий раз, когда захочешь кого-то спасти, когда будешь играть в героев со своими друзьями-задротами… Вспомни этот разговор. Вспомни, что лучше бы ты этого не делала. Для всех.       Это был выстрел. Точно рассчитанный, без промаха. Макс отшатнулась, будто получила физический удар. Слёзы брызнули у неё из глаз, но она не издала ни звука. Она просто смотрела на него ещё секунду — взглядом, полным такого шока, боли и… понимания. Да, понимания. Она поняла, что это намеренно. Что это не срыв. Это отречение.       Она резко развернулась и выбежала из палаты, даже не хлопнув дверью.       В комнате повисла гробовая тишина. Густая, липкая, невыносимая. Винтер не двигалась, кажется, даже не дышала. Она смотрела на Билли, а он смотрел в окно, на серое небо за стеклом. Его лицо было каменной маской. Ни тени сожаления. Ни искры боли. Только пустота.       Ужас, который она почувствовала, был не из-за жестокости сказанного. Жестокости она от него ждала. Ужас был от узнавания. Она видела в нём ту самую расчётливую, разрушительную силу, которую он применял раньше ко всем, кто становился на его пути или просто не нравился. Того Билли, которого она боялась в самом начале. Только теперь этот механизм уничтожения был направлен не на случайного соперника или наглого одноклассника. Он был направлен на девочку, которую сам же, сквозь зубы, сквозь насмешки и злость, начал по-своему считать сестрой. Он сделал это хладнокровно, как снайпер, и попал прямо в цель.       Она хотела что-то сказать. Крикнуть. Остановить его хотя бы сейчас, задним числом. Но слова застряли в горле. Что можно сказать? «Зачем ты это сделал?» Ответ был очевиден. «Это же Макс!» Он это знал. В этом и был весь ужас.       Она шагнула вперед, хотела сделать хоть что-то, но ноги не слушались. Воздух в палате стал густым и тяжёлым, как в смоге.       Билли, не поворачивая головы, сквозь стиснутые зубы произнёс:       — Не начинай.       Его голос был низким, предупреждающим, полным того самого старого, опасного напряжения, которое раньше заставляло людей отступать.       Винтер замерла. Не из страха перед ним. Из страха за него. За то, во что он себя превращает. И из отчаяния от собственного бессилия. Она не могла исправить эту рану, только что нанесённую им Макс. Не могла вернуть слова. Всё, что она могла, — это стать свидетелем его падения в ту пропасть, из которой, казалось, он только начал выбираться.       — Я и не собиралась, — выдохнула Винтер наконец, и её собственный голос прозвучал тихо, но с неожиданной твёрдостью. — Просто…       Она не договорила. Не было слов. Просто что? Просто я видела, как ты убил в себе последнее, что связывало тебя с этим местом не только ненавистью? Просто я боюсь, что следующий на очереди — я? Просто мне больно смотреть, как ты калечишь себя, чтобы освободиться?       Её молчание стало ответом страшнее любых упрёков.       Билли не обернулся. Не оправдывался. Его молчание было стеной. Высокой, неприступной, за которой он теперь скрывался от всего мира и, возможно, от самого себя.       Винтер не выдержала. Не скандала — этой ледяной, мёртвой тишины, что заполнила палату, вытеснив даже привычный писк мониторов. Она сделала шаг, движения её были медленными, механическими. Взяла свою сумку.       — Я… пойду прогуляюсь, — сказала она в пустоту. — Подышу воздухом.       Он не ответил. Не попросил остаться. Не бросил вслед колкость. Он просто продолжал смотреть в потолок, будто её уже не существовало.       Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал невероятно громко в тишине коридора.       Билли остался один.       Тишина, на которую он обрёк себя, теперь обрушилась на него всей своей тяжестью. Прерываемая только мерным, назойливым «бип-бип-бип» кардиомонитора. Он смотрел на потолок, но видел не белые плитки, а лицо Макс в последний миг. Не злое, не кричащее, не брызжущее ответной яростью, как он, возможно, подсознательно ожидал. А просто… сломленное. Растерянное. Преданное. В её глазах он увидел не ненависть к мучителю, а боль ребёнка, которого бросил тот, кто должен был защищать.       Задача была выполнена. Преграда убрана. Мост сожжён. Теперь ничто не держало его в Хоукинсе. Путь к Сан-Диего, к солнцу, к обещанному океану и нормальной жизни с Винтер был свободен. Он добился своего. Холодным расчётом, жестокостью, как всегда умел.       Почему же тогда в груди была не облегчённая пустота, а ледяная зияющая дыра? Почему каждый удар его сердца отдавался эхом в этой пустоте, как камень, падающий в колодец без дна?       Он закрыл глаза, пытаясь прогнать образ. Но вместо тьмы перед ним снова встало лицо Макс. И не только её. Всплыли другие обрывки: её язвительная улыбка, когда она дразнила его за любовь к «Камаро»; её упрямый взгляд, когда он пытался заставить её что-то сделать; её редкие, вырванные с мясом слова «спасибо» за какую-то мелкую защиту. Хлипкие, корявые, но всё же ниточки той самой связи, которую он только что перерезал одним махом.       Ради свободы он собственными руками выковал себе новую клетку. Клетку из памяти и самоотвращения. Он знал, что образ её сломленного лица будет преследовать его. В Сан-Диего, на пляже, под солнцем — везде. Он обменял одну форму заточения на другую, более изощрённую.       Но назад пути не было. Слова сказаны. Боль причинена. Мост рухнул в пропасть, и строить его заново было некому и незачем. Он сделал выбор. Жестокий, эгоистичный, но выбор. И теперь ему предстояло жить с его последствиями.       Он открыл глаза и снова уставился в потолок. Боль в боку пульсировала в такт писку монитора. Физическую боль он ещё как-то мог выносить. А вот эту новую душевную пустоту, эту холодную тяжесть сделанного… эту предстояло нести вечно.       Он снова стал монстром. Не по воле Пожирателя, а по своей собственной. Чтобы спасти то немногое, что у него осталось, ему пришлось убить в себе ещё одну часть. Ту, что только-только начала прорастать чем-то, отдалённо напоминающим заботу.       Дверь приоткрылась, и вошла медсестра для плановой проверки. Она бросила на него быстрый взгляд, промолчала, пощёлкала кнопками на аппарате, записала что-то в график.       — Всё в порядке, мистер Харгроув? — спросила она на прощание, уже поворачиваясь к выходу.       — Всё отлично, — ответил он голосом, лишённым всяких интонаций. — Просто отлично.       Медсестра кивнула и вышла.       Билли остался один в своей «отличной», освобождённой реальности. Цена свободы оказалась слишком высокой. Но платить пришлось ему. И он заплатил. Осталось только дождаться, когда раны — и физические, и только что нанесённые — затянутся достаточно, чтобы можно было уехать. И надеяться, что где-то под солнцем Калифорнии призраки прошлого будут ждать его не так злобно.