Часть 47

      Ноябрь, 22. 1985.       Тени в больничных коридорах сменяли друг друга с размеренностью дурного сна. Дни в палате стали тягучими и однообразными, заполненными лечебными процедурами, молчаливыми часами, когда Билли и Винтер просто сидели рядом, и редкими визитами врачей, отмечавшими крошечные успехи. Швы затягивались, боль превратилась в знакомую, тупую ломоту, и Билли уже мог с помощью Винтер пересаживаться в кресло у окна, одеваться и даже, скрипя зубами, делать первые осторожные шаги по коридору, опираясь на трость. Каждый такой шаг был победой, купленной потом и болью, но и символом — движения вперёд, к выходу. Ещё немного. Ещё чуть-чуть, и он пройдёт по этому коридору, спустится на первый этаж и исчезнет из Хоукинса.       Однако последняя битва за этот выход разыгралась не с его собственным телом, а с Нилом. Отец, словно почуяв, что контроль ускользает, участил визиты. Он приходил не для пустых разговоров — он приходил с планом. И этот план не включал Сан-Диего.       В тот день Винтер еще не было. Она должна была приехать к обеду с родителями. Билли уже с нетерпением ждал этого визита. Посещения Гаррета и Дианы всегда выглядели одинаково. Диана открывала окно, чтобы проветрить. Поправляла его подушку или плед. Спрашивала «как ты, дорогой?», при этом заглядывая в глаза, чтобы честный ответ не ускользнул от нее. Она передавала еду, каждый раз жалуясь на больничную стряпню и на то, как Билли похудел. Гаррет занимал его разговорами об автомобилях, предпочитая не подчеркивать слабость и боль. Он привозил новые каталоги и книги по двигателям. Каждый раз, будто отчитываясь, Гаррет говорил и о его Камаро. «Парни перебрали…». «Отрихтовали…». «Еще неделька-две, и будет как новая». Камаро — машина, которая больше не волновала Билли. Но сам факт участия — это было ново и приятно.       Они вели себя… как родители. Настоящие. Заботливые и внимательные. И их уход оставлял после себя странное чувство, не пустоту, как раньше, от осознания «это не твое». А ожидание, когда они придут снова.       И вот в тот день, когда Билли ждал семью на пороге, вместо них появился Нилл с особенно озабоченным видом. Он не стал расспрашивать о самочувствии, а сразу перешёл к делу.       — Врачи говорят, на следующей неделе уже можно будет оформить выписку, — начал он, стоя у кровати и глядя на Билли сверху вниз. — Я договорился с Филом, он возьмёт тебя на склад на лёгкую работу. Пока не восстановишься полностью. А жить будешь, конечно, дома. Сьюзен всё приготовила.       Билли молчал, глядя в окно. Он знал, что «лёгкая работа» у Фила — это разгрузка запчастей под крики и оскорбления, а «дом» — это его старая комната с треснувшими обоями, где воздух всегда пахнет пивом и гневом.       — Мы с Винтер уезжаем, — сказал он наконец, не поворачивая головы. — В Калифорнию.       Тишина в палате стала гуще. Нил замер, обрабатывая информацию.       — Уезжаете? — переспросил он, и в его голосе зазвучали первые нотки опасного раздражения. — Это что ещё за детские фантазии? У тебя ни гроша за душой, мальчик, ты едва на ногах стоишь! О какой Калифорнии речь?       — Деньги есть, — отрезал Билли. — И встану на ноги я там, где захочу.       — Какие деньги? — голос Нила стал громче. — Ты что, украл? Или эта твоя… — он не договорил, но презрительный жест в сторону двери, где вот-вот должна была появиться Винтер, сказал всё. — Её папаша-меценат взял тебя на содержание? Решил продаться, как дешёвая…       — Я получил компенсацию! — бросил Билли, презрительно скривившись. — Не делай вид, что ты не знал! Ты разве не чек искал, когда шарил по моим тумбочкам?       — Я?.. Я знал… — голос Нилла сбился, будто он не пытался подобрать слова, чтобы в очередной раз оправдать себя. — Ты — ребенок, ты не можешь распоряжаться деньгами!       — Когда я работал, ребенком я не был, — усмехнулся Билли. — Интересно выходит…       — Ты спустишь всё на загулы и цацки для своей подружки…       — И это тебя не касается! — отрезал Билли. — Это мои деньги, черт возьми, и я потрачу их так, как решу.       — Меня не касается? Касается, мальчик! Ты спустишь всё и приползешь обратно на мой порог? Когда она сбежит от тебя. Или будешь подхалимом и приживалкой при ее отце? Так что да, меня это касается, и эта «компенсация»…       — Не ваша! — чётко, почти по-деловому сказала Винтер, переступая порог. Она научилась у Билли этой жёсткости, этому умению не давать слабину. — Это деньги Билли. И он не останется здесь, под вашим каблуком! И вы не имеете права его держать!       Нил резко обернулся к ней. Его лицо покраснело. Винтер всегда была для него не человеком, а помехой, соблазном, проблемой. И теперь эта «проблема» осмелилась влезть в его разговор с его сыном.       — Ты заткнись, — прошипел он, и в его глазах вспыхнула знакомая Билли животная ярость. — Не учи меня, на что я имею право! Я его отец!       — Да, и чертовски херовый, — не сдавалась Винтер, её собственный страх горел гневом.       Это было перебором. Для Нила, чья власть всегда держалась на страхе, такие слова были прямой угрозой всему его мироустройству. Он потерял контроль над сыном — сын не боится, не подчиняется. И эта потеря контроля требовала немедленной компенсации. Нужно было ударить. Ударить того, кто слабее, чтобы почувствовать свою силу. Контроль.       Он сделал шаг к Винтер, и его лицо исказилось гримасой чистого, неразбавленного презрения.       — Ты просто очередная шлюха! — выкрикнул он, и слово прозвучало в тихой палате как пощёчина. — Это ты его на всё это подбила! Забила ему голову этой чушью! Он был нормальным парнем, пока ты не влезла со своими…       — Замолчи! Хватит!       Голос Билли прогремел с кровати не криком истерики, а низким, хриплым рёвом, полным такой сконцентрированной ярости, что Нил невольно отпрянул на шаг. Билли пытался подняться, его лицо побелело от боли и усилия, но в глазах горел холодный, убийственный огонь.       Нил, опомнившись от неожиданности, нахмурился ещё больше.       — Я спущу это сейчас, Уильям. Ты не в себе. И сядь уже! На ногах даже удержаться не сможешь…       Билли игнорировал его. Он смотрел на отца не как на угрозу, а как на что-то жалкое и отвратительное. Он нашёл свою точку опоры — не в кулаках, а в словах. В правде, отточенной, как бритва.       — Ты так бесишься из-за ее отца. Знаешь, в чём разница между тобой и ним? — начал он, и его голос был теперь тихим, но каждое слово падало, как капля кислоты. — Ему не нужно кричать на дочь, чтобы она его уважала. Ему не нужно бить жену, чтобы она его боялась. Ты сорок лет прожил, а так и остался испуганным пацаном, который думает, что сила — это кулаки и крик. И самое интересное, я уважаю его гораздо больше, чем когда-либо уважал тебя!       Нил остолбенел. Его губы бешено задергались. Никто. Никогда. Он не мог припомнить, чтобы кто-то говорил с ним так. Особенно этот мальчишка.       — Ты… Как ты смеешь… — он задохнулся от ярости.       — Самое смешное? — продолжил Билли, не обращая внимания. — Тебя боится только тот, кто слабее. А я тебя уже не боюсь. И поэтому ты для меня — просто шум. Надоедливый, громкий, но всего лишь шум. Потому что ничего ты мне больше не сделаешь! Ни здесь. Ни где-то еще.       Это было слишком. Граница, которую Нил никогда не позволял переходить, была не просто пересечена — её стёрли с лица земли. С криком, больше похожим на рёв раненого зверя, он рванулся к кровати. Не к Винтер — к Билли. Его рука потянулась, чтобы вцепиться в больную руку сына, дёрнуть его, заставить замолчать по-старому, болью и страхом.       Но его руку перехватила другая, более твёрдая и спокойная.       Гарретт Дэвис вошёл в палату так тихо, что никто не заметил. Он стоял теперь между Нилом и кроватью, его пальцы сжимали запястье Нила не с яростью, а с непоколебимой, железной силой.       — Довольно, — сказал Гаррет голосом, не терпящим возражений. — Вы сейчас выйдете отсюда.       Нил попытался вырваться, но хватка была как тиски. Он обернулся к Гаррету, и в его взгляде было дикое недоумение, смешанное с зарождающимся страхом. Он увидел перед собой не просто другого мужчину. Он увидел того, кем сам всегда хотел казаться: спокойного, уверенного, с внутренней силой, которой не нужны были крики и кулаки для утверждения власти. И этот человек сейчас вышвыривал его, как пьяного хулигана из бара. Это было хуже унизительного. Это было неправильно. В его мире так не происходило.       — Это мой сын! — выдохнул Нил, но в его голосе уже не было прежней убедительности.       — Ваш сын — взрослый человек, который попросил вас уйти, — холодно ответил Гаррет. — А вы оскорбляете его и мою дочь. Выходите. Сейчас. Или я позову охрану и шерифа. Уверен, вам не нужен очередной скандал.       Он не повышал голос. Не угрожал расправой. И от этого его слова звучали ещё более неоспоримо. Его присутствие, его абсолютная уверенность действовали на Нила как ледяной душ. Ярость сменилась ошеломлением, а затем — жалкой, бессильной злобой. Он вырвал руку, швырнул на Билли последний, полный ненависти взгляд, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло.       В палате наступила тишина. Билли, тяжело дыша, опустился на койку, чувствуя, как от адреналина и напряжения дрожат все мышцы. Винтер стояла, прижавшись к стене, её глаза были широко раскрыты.       Гаррет обернулся к ним. Его лицо было серьёзным, но без гнева.       — Винни, иди вниз, — сказал он дочери. — Сходите в «Луис», купите что-нибудь из мяса, пожирнее. От этой больничной еды, — он кивнул на нетронутый поднос Билли, — от него вон половина остаётся. Мама опять будет причитать.       Винтер хотела возразить, остаться, но, столкнувшись со взглядом отца, молчаливо кивнула.       Дверь закрылась. Билли и Гаррет остались наедине. Гаррет молча достал пачку сигарет, потряс её, выбил одну, закурил, потом протянул пачку Билли. Тот, после секундного замешательства, взял сигарету. Гаррет наклонился, дал прикурить. Они затянулись почти одновременно, и дым смешался в луче послеполуденного солнца, пробивавшегося сквозь окно.       Гаррет сел на стул, который обычно занимала Винтер. Помолчал, глядя в пол.       — Мой отец был такой же, — наконец сказал он, не поднимая глаз. — Мы такими быть не обязаны.       Простое предложение. Но для Билли оно прозвучало как откровение. Ему не только указали на дверь из тюрьмы — ему показали, что за дверью есть другой путь. Не путь того, кто бьёт, чтобы его боялись, а путь того, кого уважают без страха. Быть Гарретом Дэвисом.       Билли затянулся, чувствуя, как дым жжёт лёгкие.       — И как… не стать… им? — спросил он, не глядя на Гаррета. Слова давались с трудом, потому что он никогда никого об этом не спрашивал.       Гаррет усмехнулся, пожимая плечами.       — Каждый раз, когда я хотел накричать на Диану или хорошенько дёрнуть её за руку… ну, знаешь, какие-то мелочи, которые выводят. Каждый раз думал о своём старике. Как это было. Со мной, с братом, с матерью. Как я его ненавидел. И со временем… эти мысли стали посещать реже. Лет через десять-пятнадцать они почти перестали приходить. — Он посмотрел на Билли. — И ты, возможно, так же будешь сидеть перед парнем своей дочери и говорить ему, как с ней поступать не стоит…       — Я не обижу её, — быстро, почти выпалил Билли. Гаррет внимательно посмотрел на него. — Надеюсь на это. Потому что когда вы уедете, мне придётся ехать очень долго, чтобы добраться до Сан-Диего. И я буду очень зол, когда доеду, если она хоть раз позвонит мне в слезах.       Билли кивнул. Угроза была произнесена тихо, но он понял её абсолютно. Это была не угроза насилия. Это была угроза разочарования. И для Билли, который только что увидел пример настоящего мужчины, это было страшнее любого кулака.       — Да, я знаю, — сказал Гаррет. — Винни сказала, что вы планируете переезд.       — Да. В Калифорнию.       — Хорошо… — Гаррет вздохнул. — Лучше бы, конечно, в Чикаго, с нами. Но ладно. Как правильно заметила моя дочь — вы оба совершеннолетние, взрослые и имеете право делать глупости, не спрашивая разрешения.       Билли почувствовал странное облегчение. Он ожидал запретов, скандала, попыток удержать Винтер здесь. Вместо этого он получил… понимание? Нет, не совсем. Получил тяжёлый, взрослый взгляд на реальность.       — Я хочу увести её отсюда подальше, — объяснил он, чувствуя необходимость оправдаться не перед судьёй, а перед тем, чьё мнение стало для него важно. — В Сан-Диего есть ветеринарный курс, она сможет учиться. У нас есть деньги на жильё и на первое время. Я найду работу…       — И в качестве кого вы там будете жить? — спокойно спросил Гаррет, заставив Билли растерянно замолчать.       — В качестве… мы будем снимать жилье или купим, если хватит денег. Вместе.       Гаррет медленно кивнул, затягиваясь.       — То-то и оно. Да, сейчас не семидесятые, Уильям. Свобода, любовь и всё такое. Но вы не рок-звёзды, чтобы просто «жить вместе». Я не хочу, чтобы на мою дочь показывали пальцем или чтобы шептались у нее за спиной. Мы с Дианой не будем вам мешать уехать — это глупо и только оттолкнёт её. Но это «поживём вместе» не должно затянуться надолго. Ты меня понимаешь?       Билли сглотнул. Он понимал. Он понимал слишком хорошо. Это был не запрет, а ожидание. Ожидание ответственности. Той самой, которую он сам для себя обозначил, но которая в словах Гаррета обрела чёткие, неоспоримые формы.       — Да, сэр, — сказал он и тут же пожалел.       Гаррет поморщился.       — Бога ради, — усмехнулся он. — Я не твой отец, сынок.       Слово ударило Билли не в уши, а где-то глубоко под рёбрами. Тёплой, тяжёлой волной, от которой на мгновение перехватило дыхание. У Нила это слово — «мальчик», «сын» — всегда звучало как плевок, как ярлык собственности. Здесь, в устах Гаррета, оно прозвучало иначе. Как рука на плече. Страшная рука. Потому что за ней шла не собственность, а долг. Долг перед тем, кто это слово произносит, и перед той, о ком они говорили. И впервые в жизни Билли почувствовал — этот долг, эта ответственность ему по силам. Она не давила, а… укрепляла.       — И всё же поучаете меня, — вырвалось у него, и он тут же внутренне вздрогнул от собственной глупости. Гаррет был прав во всём, что говорил.       Но, вопреки ожиданиям, Гаррет не рассердился. Он усмехнулся шире, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.       — Конечно, — сказал он. — Во-первых, я был на твоём месте. Во-вторых, ты собираешься увести мою дочь за три тысячи миль. Это даёт мне право на пару советов.       Он замолчал, докуривая сигарету. Потом аккуратно потушил её в принесённой Винтер жестяной баночке из-под газировки.       — Но вот что… — он снова посмотрел на Билли, и теперь его взгляд был предельно серьёзен. — Мы с Дианой вернёмся в Чикаго. Я оставлю тебе номер офиса и домашний. И ты позвонишь. В любой ситуации, когда тебе это понадобится. Деньги, совет или просто… поговорить. Ты позвонишь, Уильям. Не как «её отцу», а как Гаррету. Договорились?       Билли кивнул, не в силах вымолвить слова. Это предложение было больше, чем помощь. Это было доверие. Вход в круг. Признание его как взрослого, но с протянутой рукой поддержки на случай, если взрослым быть окажется слишком тяжело.       — Я хочу знать, что ты в порядке, — добавил Гаррет просто. — Ты в порядке — моя дочь в порядке. Всё просто.       Он поднялся, поправил пиджак. Направлялся к двери, но на пороге остановился и обернулся. На его лице снова играла лёгкая, почти отцовская усмешка.       — И, кстати… Кольцо бери попроще. Винни та ещё растеряша. Сколько я этих серёжек по миру собирал… Как, спрашивается, можно потерять серьги? — он покачал головой, смеясь про себя, и вышел, тихо прикрыв дверь.       Билли остался один. Сигарета догорала у него в пальцах. Он затушил её, чувствуя, как в груди бурлит калейдоскоп эмоций. Ярость после стычки с Нилом ещё тлела где-то на задворках, но её затмило нечто иное. Незнакомое, тёплое, пугающее. Чувство, что у него впервые в жизни есть… не «отец». Никогда. Но есть Гаррет. Человек, который показал ему, что быть мужчиной — не значит быть тираном. Что сила — в спокойствии, а уважение — в делах, а не в страхе. И что о дочери можно заботиться, не запирая её в клетку, а отпуская, но оставляя дверь открытой для неё — и для того, кого она выбрала.       Это был самый важный урок отцовства, который он когда-либо получал.       Он откинулся на подушки, закрыл глаза. Лицо Макс, сломленное его же словами, всплыло перед внутренним взором, и по телу пробежала знакомая волна самоотвращения. Но теперь к ней примешивалось что-то новое. Не оправдание, а… понимание цены. Он заплатил за свободу страшную цену. Но, глядя на пример Гаррета, он начинал смутно понимать, что свобода — это не просто побег. Это возможность строить что-то новое. Что-то, что не будет похоже на старый, прогнивший дом его детства. И для этого строительства нужны другие инструменты. Не кулаки и крик, а терпение, слово и эта странная, новая для него штука — ответственность перед тем, кого любишь, а не власть над ним.       Дверь скрипнула. В палату, осторожно заглядывая, вошла Винтер. Она держала в руках бумажный пакет, от которого пахло жареным мясом и специями.       — Всё… спокойно? — тихо спросила она, её взгляд выискивал на его лице следы бури. Билли открыл глаза и посмотрел на неё. На её зелёные глаза, полные тревоги и заботы. На её лицо, которое стало для него домом больше, чем любое место на земле.       — Да, — сказал он, и его голос звучал устало, но без прежней горечи. — Всё спокойно. Твой отец… Он хороший человек.       Винтер улыбнулась, и эта улыбка разогнала последние тени в палате.       — Да, — согласилась она. — Он такой. Принесла тебе еды. Нормальной. Папа сказал, они завтра заедут.       Она развернула пакет, и запах жареной курицы и картошки заполнил комнату, наконец-то перебивая больничные ароматы. Билли, к своему удивлению, почувствовал голод. Не тот, что заставлял его механически жевать больничную блёклую пищу, а настоящий, живой голод.       Они ели молча, но это молчание уже не было тягостным. Оно было мирным. Предгрозовым затишьем перед последним рывком к свободе. Билли смотрел на Винтер, ловко орудующую пластиковой вилкой, и думал о кольце. О простом кольце. О долге. Об океане, который ждал их за три тысячи миль. И о том, что теперь у него есть не только пункт назначения, но и компас. Пусть и одолженный, но компас. И это было больше, чем он когда-либо надеялся иметь.