Часть 48

      Январь, 17. 1986.       Два месяца — срок, растянувшийся между больничной койкой и обещанной свободой, как резина. Но он наконец подошёл к концу. Лечащий врач вчера щёлкнул зажимом для бумаг и объявил с профессиональной улыбкой: «Завтра выписываем, мистер Харгроув. Всё в порядке. Не поднимайте тяжести, соблюдайте диету, приходите на контроль через три месяца».       Билли кивнул, не испытывая радости. Радость была роскошью, на которую он больше не рассчитывал. Было лишь леденящее предчувствие и острая необходимость действовать. «Завтра» — это было слишком поздно. «Завтра» после полудня должен был приехать Нил, чтобы «забрать сына домой». Билли слышал, как он договаривался об этом с одним из врачей в коридоре, его голос звучал победоносно, как будто он забирал приз после долгой игры. Игра, в которой Билли был пешкой, должна была вот-вот закончиться его возвращением на исходную позицию — в дом на Черри-лейн. Вряд ли Нил был способен понять, что этого не будет!       Но у Билли были другие планы. И они не включали в себя «завтра после полудня».       Утром в день выписки, до визита отца, в палату зашёл Оуэнс. Не один, с двумя своими «докторами». Официально — попрощаться, пожелать удачи, вручить последние рекомендации. Неофициально — провести финальную проверку. Они снова измерили давление, посветили в глаза, задали пару вопросов. Билли отвечал односложно, сквозь зубастую усмешку, которая, казалось, их вполне устраивала. «Паттерны» в норме. Угрозы нет.       Но когда формальности были закончены и Оуэнс собирался уходить, его взгляд на мгновение задержался на Винтер, которая молча сидела в углу, уткнувшись в книгу. Взгляд был быстрым, профессионально-оценивающим, но в нём промелькнуло что-то ещё. Не узнавание — что-то более острое, почти научный интерес. Как будто он рассматривал редкий, непредвиденный побочный эффект от своего эксперимента. Этот взгляд длился меньше секунды, но Билли его поймал. И этого было достаточно.       Сейчас, — пронеслось у него в голове. Именно сейчас. Пока они считают, что всё под контролем. Пока Нил уверен в своей победе.       Как только Оуэнс и его свита скрылись за дверью, Билли повернулся к Винтер.       — Мы уезжаем. Прямо сейчас.       Она подняла на него глаза, отложив книгу. В её взгляде не было удивления, только мгновенная, сосредоточенная готовность. Она ждала этого, просто не сейчас.       — Что нужно сделать?       — Мои вещи. В доме. Нил на работе до трех. Нужно забрать всё, что важно. Одежда, деньги, документы… — Он поморщился. — Документы у него. Наверное, где-то в спальне.       — Я схожу, — сказала Винтер, уже вставая. — Но одной… мне будет сложно всё унести быстро.       Билли подумал секунду.       — Позвони Мансону. Скажи… скажи, что я попросил. И за это может забрать мою траву.       Уголок рта Винтер дрогнул.       — Он поможет и так. Но я скажу.       Она быстро собралась, накинула куртку.       — А ты?       — Я буду ждать здесь. Притворяться послушным пациентом. Но как только вернёшься с вещами и документами — мы смываемся. Через чёрный ход, к твоей машине. Вдруг Нил решит прийти раньше.       Они обменялись долгим взглядом. Никаких лишних слов, никаких пожеланий удачи. Просто план. И абсолютное доверие.       Винтер вышла. Билли остался в палате, и каждая минута ожидания превращалась в пытку. Он ходил от кровати к окну и обратно, прислушиваясь к каждому звуку в коридоре. Любой шаг мог быть Нилом, явившимся раньше срока. Любой голос — Оуэнсом, передумавшим. Он чувствовал себя загнанным зверем, который видит открытую дверь клетки, но знает, что между ним и свободой ещё есть охранник.

***

      Дом Харгроувов на Черри-лейн встретил Винтер мрачным, знакомым молчанием. Она припарковалась в квартале от него, встретилась с Эдди, который подъехал на своём раздолбанном «Шеви». Он кивнул ей, серьёзный, без обычной дурацкой улыбки.       — Он как? — спросил Эдди, когда они шли к дому.       — Готов сбежать, — ответила Винтер. — Спасибо, что пришёл.       — Да брось. Кто ещё поможет вам, как не местный урод и торговец травой? — он усмехнулся, но в глазах читалась искренняя готовность помочь.       Открыла дверь Сьюзен. Увидев их, она замерла, её лицо выразило целую гамму эмоций: растерянность, вину, страх.       — Винтер? Что вы…       — Мы пришли за вещами Билли, миссис Харгроув, — чётко сказала Винтер, переступая порог без приглашения. — Он выписывается сегодня. И уезжает.       — Уезжает? Куда? — Сьюзен заломила руки, её голос стал визгливым. — Но Нил сказал… Он сказал, что Билли едет домой!       — Едет. Но это не его дом, — тихо, но твёрдо сказала Винтер, уже направляясь к двери спальни Билли. — И никогда им не был.       Эдди шагал следом, осматриваясь. Комната была такой же, как и в её памяти: обшарпанные обои, плакаты с рок-группами, беспорядок. Но беспорядок этот был странным. Не хаотичным, а… перевёрнутым. Книги стояли на полке не так, как их ставил Билли (он всегда клал их корешками вразнобой, не заботясь о порядке). Ящики комода были приоткрыты, вещи в них лежали скомканно, будто их быстро перебирали. Винтер поняла — комнату обыскали. Нил искал что-то. Деньги? Просто пытался утвердить своё право на пространство сына?       Но Билли, выученный годами жизни под колпаком, был хитрее. Он указал Винтер на тайник — под незакреплённой половицей под кроватью. Эдди помог отодвинуть тяжёлую кровать, и Винтер пальцами нащупала неровность. Под доской лежала металлическая коробка из-под печенья. Внутри — пачка денег, копившихся годами, пара плотно завязанных пакетиков с травкой, пара фотографий (старая, потрёпанная — фото его матери, и недавняя, где он с Винтер на ярмарке, которую сделал случайный фотограф), и несколько безделушек: армейский жетон, чья-то старая зажигалка.       Винтер быстро упаковала деньги и фотографии, марихуана отправилась в карман Эдди. Потом принялись за одежду. Билли просил взять только необходимое: джинсы, футболки, джинсовая куртка, тёплую одежду для путешествия. Они скидывали вещи в большие спортивные сумки, которые, как указал Билли, лежали на шкафу.       Взгляд Винтер упал на туалетный столик, собранный из деревянных ящиков самим Билли. На нём валялась его голубая рубашка, в которой он частенько рассекал на «Камаро», и потрёпанный флакон дешёвого одеколона «Brut». Запах этого одеколона когда-то был для неё синонимом его присутствия — нахальный, резкий, подростково-мужской. Она взяла флакон в руки, ощутила его лёгкий вес. Старый Билли. Наглый, агрессивный, прячущий уязвимость за ширмой крутизны. Того Билли больше не было. Его растоптали, перемололи и собрали заново, со шрамами и трещинами. Но он был частью пути. Частью его.       Она не выбросила флакон. Аккуратно положила его в сумку, рядом со свёрнутой рубашкой. Она забирала всего его. Не отказываясь ни от одной части. Ни от наглого подростка, ни от сломленного юноши, ни от того, кто начинал медленно прорастать сквозь трещины.       — Всё? — спросил Эдди, нагруженный, как вьючное животное.       — Осталось главное, — сказала Винтер, выходя из спальни. — Документы.       В гостиной Сьюзен стояла у телефона, её пальцы нервно теребили шнур. Увидев их с сумками, она ахнула.       — Вы не можете просто так всё взять! Это его вещи, но это дом Нила! Он будет в ярости!       — Его паспорт и права, миссис Харгроув, — сказала Винтер, останавливаясь перед ней. — Билли сказал, они у Нила. Где?       — Я… я не знаю! И я не отдам! Билли не в себе, он после травмы, он не понимает… — Сьюзен затараторила, её глаза бегали. — Я позвоню Нилу! Он всё уладит!       Она потянулась к трубке.       — Максим, не смей в этом участвовать! — вдруг крикнула она куда-то в коридор.       Винтер обернулась. Макс стояла на дверях своей комнаты, бледная, сжавшаяся в комок. Она смотрела на сумки, на Винтер, и в её глазах была буря: обида, боль, понимание.       Молча, игнорируя окрик матери, Макс развернулась и быстрыми шагами прошла в спальню родителей. Послышался звук открывающихся ящиков, шуршание бумаг.       — Максим! — завопила Сьюзен, но было уже поздно.       Макс вышла из комнаты. В её руке были синяя книжечка паспорта и пластиковая карточка водительских прав. Она подошла к Винтер и протянула их. Их взгляды встретились. Никаких слов. В глазах Макс — не прощение. Слишком рано для этого. Было осознание. Понимание того, что Винтер пытается сделать то, что она сама, Макс, возможно, сделает когда-нибудь. И была жертва. Она помогала брату сбежать, зная, что он отрёкся от неё. Но, возможно, именно так она и прощалась с ним. Отдавая ему его свободу, она освобождала и себя от чувства вины.       — Спасибо, — тихо сказала Винтер, беря документы.       Они обнялись. Быстро, крепко, в последний раз. В этом объятии было всё, что не было сказано за последние недели. Сожаления, боль и слабая надежда, что где-то там, в другом измерении их жизни, они могли бы подружиться.       — Поезжайте, — прошептала Макс, отстраняясь. — И… берегите его. Хотя он и мудак.       Винтер кивнула, сжала документы в руке и, кивнув Эдди, вышла из дома, оставив Сьюзен в полуистеричном состоянии у телефона. Они закинули сумки в багажник машины Винтер. Эдди сел в свой «Шеви».       — Встретимся у больницы, с чёрного входа, — сказала Винтер. И они рванули прочь от дома, который никогда не был домом.

***

      Больница. Коридор. Время, которое раньше тянулось, теперь мчалось с бешеной скоростью. Билли не находил себе места. Каждая тень за стеклянной дверью заставляла его вздрагивать. Он уже был одет — в свои собственные, принесённые Нилом джинсы и чёрную футболку, поверх неё накинута тёплая рубашка. Его кожаная куртка лежала на стуле. Он чувствовал себя уязвимым без неё, но надеть пока не решался — это был финальный акт, точка невозврата. Он ходил по палате, опираясь на трость, которую ему выдали на время восстановления. Каждый шаг отзывался болью в боку, но он почти не замечал её — её заглушала адреналиновая дрожь ожидания.       И вот она. Дверь распахнулась, и Винтер почти вбежала внутрь, её глаза горели, дыхание сбилось от бега.       — Всё готово, — выдохнула она. — Вещи в машине. Документы тут.       Она сунула ему в руку паспорт и права. Прикосновение бумаги, его собственного лица на фотографии под пластиком, стало для Билли самым реальным ощущением за весь день.       Он посмотрел на неё, на её раскрасневшееся лицо, на прядь светлых волос, выбившуюся из хвоста. И потянулся к ней. Не для поддержки. Просто потянулся. Их губы встретились в коротком, жёстком, безрассудном поцелуе. В нём было всё: страх, надежда, благодарность и дикое, всепоглощающее «вперёд».       — Пошли, — сказал Билли, отрываясь. — Пока никого нет…       Он накинул куртку, движения были резкими, от боли он скривился, но не остановился. Взял трость. Винтер схватила его небольшую больничную сумку с оставшимися мелочами и лекарствами. Они вышли в коридор.       План был прост: через служебный коридор к чёрному выходу, где редко бывали люди, где грузили грязное бельё и привозили продукты. Винтер изучила маршрут за последние дни, пока дежурила у него. Они шли быстро, Билли ковылял, но не сбавлял темпа, стиснув зубы. Каждый поворот, каждый открывающийся перед ними пустой коридор казался чудом. Они почти поверили, что пронесёт.       И тогда в самом конце длинного главного коридора, буквально в двадцати шагах от поворота к служебной лестнице, появился он.       Нил.       Он шёл навстречу им, его лицо было багрово от ярости. Видимо, Сьюзен всё-таки дозвонилась. Он преградил им путь, широко расставив ноги, как страж у ворот.       — Куда? — прорычал он, и его голос гулко отозвался в пустом коридоре.       Билли остановился. Винтер инстинктивно шагнула немного вперёд, как бы прикрывая его собой. Глупый, ненужный жест — против Нила она была беспомощна.       Нил не сводил с неё бешеного взгляда.       — Это ты, — прошипел он. — Это всё ты. Одурманила, убедила… Он бы никогда!       Он метнулся взглядом к Билли, и в его глазах читался не просто гнев, а настоящий детский ужас перед крушением вселенной. Вселенной, где он был центром, богом и судьёй.       — Она тобой помыкает, мальчик! Смотри на неё! Она тебя сломала и теперь ведёт на поводке!       Билли молчал. Он смотрел на отца и впервые в жизни не видел в нём угрозы. Видел жалкого, испуганного человека, который пытается удержать власть единственным известным ему способом — криком и унижением. Он чувствовал не страх, а… брезгливость. И глубокую, всепоглощающую усталость. Он понимал, почему мама ушла. Понимал ее как никто. Но глядя на Нила прямо сейчас, не мог не задаться вопросом: «Как она могла оставить меня с ним?». Мальчику нужен отец? Да, нужен. Но не такой.       — Она забрала твои вещи? Украла? — Нил продолжал набрасываться, теперь уже на Винтер. — А этот Гаррет… Он что, думает, что он лучше меня? Что он может приходить и указывать в моей семье? Он просто мягкотелый болван, который разбаловал свою девчонку! И ты, — он ткнул пальцем в Билли, — ты повёлся! Ты всегда был слабым! Маменькин сынок! Я пытался сделать из тебя мужчину, а ты…       — Ты не пытался сделать из меня мужчину, — проговорил Билли, и каждое слово было как удар ледяного молота. — Ты пытался сделать из меня себя. Мама сбежала от тебя. Я сбегаю. Чтобы не стать тобой. И за всю жизнь лучше, что ты можешь сделать, просто уйди.       Это прозвучало как приговор. И как освобождение. В этой фразе был не только упрёк отцу, но и прощение матери. И обещание самому себе — быть другим.       Нил стоял, трясясь от бессильной ярости. Его лицо исказилось. Рациональные аргументы кончились. Остался только животный рефлекс — ударить. Вернуть контроль. Он шагнул вперёд, его рука потянулась — не к Билли, который всё-таки был крупнее, а к Винтер. Чтобы оттолкнуть её, схватить, причинить боль тому, кого любит сын. Чтобы снова почувствовать себя сильным.       И в этот момент Билли повернулся к Винтер. Не словом, а взглядом. Взглядом, полным не просьбы, а крайней необходимости. И вины за то, что он сейчас попросит.       — Обещаю, — тихо сказал он ей, так, чтобы Нил не услышал. — Больше никогда не попрошу об этом.       Винтер поняла. И кивнула. Её глаза стали сосредоточенными, пустыми. Она посмотрела на Нила, который уже почти налетел на них.       — Нил, — сказала она, и её голос прозвучал странно ровно, почти монотонно. — Ты хочешь отпустить нас. Ты хочешь вернуться домой. Быть хорошим мужем для Сьюзен. И хорошим отчимом для Макс. А если у тебя снова появится желание поднять на кого-то руку или накричать… В ту же минуту ты соберёшь свои вещи и уйдёшь из этого дома. Навсегда.       Она не шевелила руками. Не меняла выражения лица. Но Нил вдруг замер на полном ходу. Его ярость как будто наткнулась на невидимую стену. Его взгляд, секунду назад полный бешенства, стал пустым, растерянным. Он моргнул, медленно. Потом ещё раз. Он смотрел на Винтер, будто видел её впервые, и в его глазах промелькнул ужас. Не перед ней. Перед чем-то внутри себя, что вдруг затихло, подчинилось.       — Я… — он начал и замолчал. Потом медленно, почти машинально, кивнул. — Я… вернусь домой.       Он развернулся и пошёл обратно по коридору. Его шаги были неуверенными, пошатывающимися, будто он только что вышел из тяжёлого сна.       Винтер выдохнула, и её плечи дрогнули. Она побледнела. Билли видел, как она с трудом держится на ногах.       — Винни…       — Ничего, — перебила она, голос её был хриплым. — Просто… Давно так не делала. Пошли. Вдруг он очнется.       Она взяла его под руку, и они, ковыляя, свернули в служебный коридор. Через пять минут они уже вышли на холодный воздух заднего двора больницы, к старому красному «Форду» Винтер.       У машины их ждал Эдди, прислонившись к своему «Шеви». Увидев их, он выпрямился.       — Всё в порядке? Я видел, как старина Харгроув нёсся сюда, как торнадо.       — Всё в порядке, — сказала Винтер, уже открывая дверь водителя. — Спасибо, Эдди. За всё.       Эдди пожал плечами, но в его глазах читалась неподдельная забота.       — Ещё встретимся, — сказала Винтер, садясь за руль.       Эдди криво усмехнулся.       — Это вряд ли. Езжайте в свою Калифорнию и будьте счастливы, дети мои.       Он бросил шутливый взгляд на Билли, который с трудом усаживался на пассажирское сиденье.       — Крутой парень, я прихватил запас твоей травки из коробки. В качестве оплаты за услуги носильщика и сообщника.       Билли лишь отмахнулся, пряча гримасу боли. Потом вытянул руку из окна. Эдди с удивлением посмотрел на протянутую ладонь, потом пожал её.       — Спасибо, — сказал Билли. Просто. Тяжело. Искренне.       Эдди кивнул, что-то бормоча себе под нос, отошёл к своей машине.       Винтер завела двигатель. Звук показался невероятно громким в тишине больничного двора. Она бросила взгляд на Билли.       — Ты как?       Он скривился, прижимая руку к боку, но махнул другой рукой.       — Поехали уже. Меня тошнит от этого места.       Винтер вдавила педаль. Машина медленно выехала с заднего двора, свернула на улицу, потом на шоссе, ведущее из Хоукинса.       Билли прикурил сигарету, отворачиваясь к окну. Он смотрел на мелькающие знакомые и ненавистные пейзажи: придорожную забегаловку, поле, где они однажды устроили гонки, указатель с надписью «Хоукинс. Добро пожаловать!» — только теперь они проезжали его в обратную сторону. В зеркале заднего вида последнее, что он увидел, — это шпиль церкви Святого Марка, тускло светящуюся вывеску «Мельвадерс» и крышу мемориальной больницы, где он провёл часть своей жизни и чуть не потерял её всю.       Не дом. Клетка. И он больше никогда сюда не вернётся.       Он потянулся, нашёл руку Винтер на рычаге коробки передач и сжал её. Пальцы её были холодными. Он почувствовал, как они слегка дрожат, но потом сжимаются в ответ, крепко, уверенно.       Они ехали в никуда. То есть — в будущее. В Сан-Диего, в солнце, в океан. В неизвестность, полную страхов и боли, но также и надежды. Они ехали вместе. И этого пока было достаточно.       Машина набирала скорость, унося их прочь от теней прошлого, навстречу длинной прямой дороге, убегающей за горизонт.