Часть I: Кольцо змея. Глава 7

      Элли не знала, сколько длилось это безумное скольжение: секунду или, может быть, вечность. Она мчалась вниз по скользкой трубе, как по чудовищной горке. Волосы лезли в рот и глаза, мантия цеплялась за неровности канализационного канала, а каждый новый поворот перехватывал дыхание.       Зелёно-синий свет начал стремительно приближаться. Самое время.       — Арресто моментум! — выкрикнула Элли с такой силой, что казалось, сами лёгкие обожгло магически плотным воздухом, образовавшимся при вспышке заклинания.       Она с глухим стуком ударилась копчиком о камень, и боль резкой волной прошла по спине, сжав внутренности и заставив задержать дыхание. На миг всё вокруг потеряло очертания, и Элли почти забыла, зачем она здесь. Подавив подступившую к горлу тошноту при виде костей несчастных животных, она медленно поднялась, ощущая, как грязь липнет к подолу мантии, а ткань, порванная в нескольких местах, цепляется за острые края камней. Запах сырости и плесени раздражал и без того натянутые нервы, но заботиться о собственном виде сейчас казалось бессмысленным.       Всё происходящее выглядело абсурдным, и, бросив взгляд на трубу, из которой только что вылетела, она остро ощутила всю глупость своего положения. И как же теперь выбраться обратно? В голове промелькнула мрачная мысль о том, что придётся остаться здесь навсегда и сгнить среди этих костей, но она быстро отступила перед более твёрдым решением: пока есть хоть малейший шанс найти то, что вернёт её в собственное время, нельзя останавливаться. Тогда в Колдовстворце артефакт уже позвал её, и, возможно, сейчас здесь происходит то же самое, стоит лишь продолжать следовать за этим странным шёпотом.       Ноги сами вели её по узким сырым тоннелям, где тяжёлый запах гнили смешивался с ароматом плесени и ещё чем-то не поддающемся описанию. Луч «Люмоса» выхватывал из мрака стены, блестящие от склизкой слизи, и тонкие корни, свисающие с потолка, словно длинные зелёные пальцы. На одном из поворотов она наткнулась на нечто странное: полупрозрачную, сброшенную кожу, похожую на огромный растянутый чулок. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что размеры существа, оставившего её, были чудовищными. Сердце сжалось от тревожного предчувствия. Она всегда считала василисков мифом, но теперь любые сомнения исчезли, и Хогвартс вновь оказался местом, где привычные истины рушатся с пугающей лёгкостью.       Преодолев отвращение, Элли коснулась чешуи — шероховатой, влажной и неожиданно мягкой, что говорило о недавней линьке. Несмотря на нарастающее беспокойство, она продолжила путь и вскоре оказалась перед круглой каменной дверью, украшенной семью выпуклыми змеями. Стоило ей приблизиться, как шёпот стал громче и настойчивее, убеждая, что она движется верно.       — Откройся, — произнесла она на парселтанге, до сих пор не веря, что способна говорить на этом языке.       Змеи дрогнули, словно ожив, вытянулись одна за другой, сбрасывая оцепенение, и тяжёлая дверь скрипя распахнулась. Элли сделала шаг вперёд, сердце на миг замерло: перед ней открылся зал из её ночных кошмаров — холодная реальность, как пощёчина самой судьбы.       Пространство терялось в полутьме, колонны, увитые каменными змеями, уходили ввысь, скрываясь под сводами, а в конце зала из тьмы проступала огромная голова Салазара Слизерина с закрытыми веками и суровым, неподвижным лицом. Всё казалось до боли похожим на увиденное во сне, и всё же в сновидении очертания оставались зыбкими, сотканными из тумана, а здесь каждая деталь была ясна до дрожи.       Сцена оставалась неподвижной, словно затянутый занавес так и не дрогнул, а на пустых каменных плитах не было ни змей, ни человека с мутным взглядом, только холодная тишина и чувство, что самое важное ещё впереди. В этом безмолвии Элли не знала, что делать дальше, но шёпот вновь скользнул на краю слуха, и она двинулась вперёд почти против воли, не сводя взгляда со спящей головы Слизерина.       Шаги отдавались под сводами гулким эхом. Элли обогнула колонну, провела пальцами по высеченному телу змеи, и в тот же миг зов стал острее, а где-то внутри камня что-то щёлкнуло. Один из витков сдвинулся, открыв нишу, в которой лежал артефакт.       Это был небольшой металлический диск, тускло мерцающий в полумраке, с выгравированной змеёй, которая сомкнула зубы на собственном хвосте. В самом центре сверкал белый камень, светившийся мягко и ровно, как полная луна в чёрном небе. Свет от него притягивал взгляд, обещая ответы.       Элли узнала этот артефакт сразу. Но теперь в центре светился не обсидиан, как прежде, а светлый, почти прозрачный камень. Металл и узор остались прежними, а ощущение стало иным, завершённым, словно круг наконец замкнулся. Она протянула руку, пальцы скользнули по камню, и в тот же миг всё внутри переменилось. Недостающая часть встала на место, тяжёлое тепло поднялось вдоль позвоночника, а мир качнулся, уступая дорогу звенящей тишине.       Но дальше ничего не произошло. Ни вспышки, ни дрожи в воздухе, ни едва заметного смещения времени. Зов исчез, и на его месте осталась тяжёлая пустота. Элли стояла с артефактом в руке, всматриваясь в сияние камня, но магия молчала. Разочарование накрыло её глухо и безжалостно. Весь путь, страхи, мрак тоннелей и этот артефакт… Ради чего? Она стиснула зубы, спрятала находку в карман рваной мантии и ощутила ледяное прикосновение змеи, такое же безжалостное, как и реальность, из которой, казалось, уже нет дороги обратно.       В зале было так тихо, что звук едва слышных шагов прозвучал почти оглушающе. Элли вздрогнула и обернулась. Из тени между колонн вышел Том. Тусклый свет мягко лёг на его лицо, делая черты ещё более совершенными и пугающими.       Он был здесь уже давно — наблюдал, выжидал, просчитывал каждое движение, и в его неподвижности застыла безжалостная решимость.       — Ты выбираешь самые неподходящие места для прогулок, — тихо сказал он, и в его тоне сквозила явная насмешка. — И время тоже.       Элли осталась на месте, не позволив себе отступить ни на шаг. Её взгляд стал настороженным, а пальцы сами скользнули к карману, нащупывая изгиб поверхности артефакта. Это едва заметное движение лишь усилило напряжение, стянувшее грудь.       — Вряд ли ты оказался здесь случайно, — её голос прозвучал сухо, почти отстранённо. — Значит, мы оба умеем правильно выбирать место и время.       — Это была ошибка, — сказал Том, и в его взгляде сверкнула острая, как лезвие, искра. — С первого дня в Хогвартсе ты ведёшь себя слишком… странно. Я не мог этого не заметить. Ты знаешь больше, чем положено, и с пугающей лёгкостью оказываешься там, где быть не должна.       — А ты, значит, следишь за каждым, кто не играет по твоим правилам? — холодно отозвалась она. — Должна признать, действовать из тени у тебя выходит неплохо.       — Выходит, — легко согласился он. — Потому что я знаю: хаос должен быть управляемым. А ты — хаос. И я хочу понять, откуда он взялся. Так кто же ты такая?       Он не отводил взгляда, и только пальцы, едва заметно сжавшие палочку, выдавали внутреннюю сосредоточенность. Держал он её небрежно, но в этой кажущейся расслабленности было что-то хищное.       — Я и сама этого не знаю, — тихо призналась Элли. — И, если честно, это не твоё дело.       — Ошибаешься, — он шагнул ближе, и голос стал ниже, приобрёл опасную мягкость. — Это как раз моё дело. Я знаю, кто я, и чувствую, что ты пришла за тем, что должно принадлежать мне. Или уже принадлежит. И мне совсем не нравится, что ты нашла это первой.       — Ты уверен, что всё в этом замке твоё?       — Всё, что связано с Салазаром Слизерином, — да.       Элли невольно усмехнулась, хотя в голове закрутилась странная, неуловимая мысль. В сознании начал складываться сложный пазл, но одной детали всё ещё не хватало. Она почти ухватила её, но слова никак не складывались в чёткую картину. Возможно, причина крылась в пробелах по новой истории магии.       — Змея… Тогда в Запретной секции ты тоже понял её? — спросила Элли уже тише, вглядываясь в его лицо. — Ты слышал, что она сказала?       Выражение его лица почти не изменилось, но в глазах на миг мелькнул интерес.       — Разумеется, — ответил он спокойно. — Ты знала. Сомневалась, но знала. Я слышал каждое слово: «Она слышит, она понимает. Я вижу по глазам». Довольно прямолинейно, тебе не кажется?       Он подошёл ещё ближе, теперь уже не скрывая того, что оценивает её открыто.       — Сначала я подумал, что змея ошиблась. Или соврала. Но теперь вижу, что был неправ.       Без угроз, без лишней суеты Том поднял палочку. Между ними тут же натянулась невидимая пружина, воздух стал гуще, и Элли ощутила это каждой клеткой.       — Легилименс, — негромко произнёс он.       Она резко подняла свою палочку, пытаясь выставить защиту.       — Протего!       Щит вспыхнул, но тут же разлетелся. Заклятие ударило в разум, и всё внутри сжалось, будто кто-то распахнул в её голове тяжёлую дверь. Сознание дрогнуло и наткнулось на невидимую стену. Преграда не рухнула, напротив, отразила вторжение, и заклятие, сорвавшись, отлетело назад, как если бы наткнулось на древнюю, вязкую магию.       Том втянул воздух сквозь зубы, коротко, зло. Его задело не физически, но достаточно, чтобы он посмотрел на Элли иначе. Не отрывая взгляда от её лица, Том опустил палочку.       — Теперь я уверен: ты не просто закрыта, — сказал он тихо, и в голосе зазвучала задумчивость, — на тебе стоит защита. Очень мощная, глубоко заложенная, на уровне крови. Этому не учат в школе. Так делают, когда хотят сохранить тайну любой ценой.       Его глаза скользнули по её лицу, неся в себе оттенок уважения, но вместе с тем и ядовитую досаду, ведь неразгаданная тайна почти всегда рождает неприязнь.       Мысли у Элли путались и сбивались, сталкиваясь в хаотичном водовороте. Кто поставил эту защиту? Зачем? И главное — от чего или от кого она должна оберегать? Она уже раскрыла рот, чтобы задать хоть один из сотни вопросов, но Том опередил её.       — В ту ночь в библиотеке ты взяла книгу славянских колдунов, — произнёс он медленно, обдумывая каждое слово. — Я изучил её… Или то, что от неё осталось. Половина страниц вырвана, остальное трудно поддаётся пониманию. Жалкие обрывки.       Он усмехнулся.       — Забавно, что именно её ты решила открыть. Словно знала, что ищешь.       Элли промолчала. Сердце глухо стучало в ушах, и она не могла, да и не хотела оправдываться. Том видел слишком многое, а любое слово только подтвердило бы его догадки. Но он и не ждал ответа. Легко выдохнул, отвёл взгляд куда-то поверх её плеча и сказал:       — Впрочем, сейчас это уже неважно. — Голос понизился, стал хриплым, грубым. — Я устал от догадок. От символов, взглядов, совпадений. Я хочу знать, кто ты такая на самом деле. Что у тебя внутри. И насколько далеко простирается твоя связь с тем, чьё имя шепчут эти стены.       Он вскинул руку, и с его губ сорвались слова на парселтанге:       — Проснись. Приди. Услышь голос наследника.       Вкус железа возник внезапно. Лишь когда острая боль полоснула по слизистой, Элли поняла, что от страха прикусила щёку до крови.       Из глубины зала донёсся низкий шорох, сухой и непрерывный, точно камень сам начинал жить и двигаться. Тяжёлое тело скользило по полу, чешуя с силой тёрлась о камень, и этот звук рвался к ушам, вытесняя всё остальное. С каждой секундой он становился всё громче, всё ближе, пока воздух не наполнился тяжестью приближения, от которого стены начинали вибрировать.       Сердце упало куда-то вниз, тело налилось свинцом, а крепко закрытые веки дрожали до судорожной боли. Она знала, если обернётся и раскроет глаза, то может попрощаться с жизнью.       За её спиной раздалось едва уловимое движение. Том медленно обошёл её, и не нужно было видеть, чтобы понять, насколько он близко. Воздух между ними ощутимо сдвинулся. Молчание становилось невыносимым, пока вдруг не раздалось дыхание. Тёплое, тяжёлое, слишком близкое. По коже пробежал озноб, и от этого хотелось инстинктивно отступить, но она осталась.       Он не торопился. Просто стоял рядом, словно хищник, наблюдающий, как дичь замирает, осознавая, что всё уже решено. От него исходил запах старого пергамента, чернильной пыли и тлеющего металла, словно он только что вышел из класса зельеварения, где варили нечто опасное.       — Боишься? — спросил он почти шёпотом, и в этом тихом звуке не было ни сочувствия, ни попытки успокоить, лишь жестокий интерес, в котором угадывалось тонкое удовольствие от происходящего, и Элли почувствовала, как невидимая петля вокруг неё стягивается сильнее.       Она приоткрыла губы, желая ответить, но слова не родились, и пауза между ними натянулась, становясь всё более вязкой, пока он не разорвал её резким движением. Его руки сомкнулись на её плечах, твёрдо и без возможности вырваться, и прежде чем Элли успела вдохнуть, он уже развернул её лицом к самой тьме.       — Тогда смотри, — выдохнул он ей в висок, и горячее дыхание обожгло кожу, — если между нами есть связь, ты выстоишь, а если нет — умрёшь, и здесь никто и никогда не найдёт твоё тело.       Она застыла, плотно зажмурив глаза, и пересохший рот отказывался подчиняться. Казалось, сама земля ушла из-под ног, а тело стало неподвижным и тяжёлым, как камень, и внутри, сталкиваясь и смешиваясь, метались страх и злость, инстинкт и здравый смысл, а вместе с ними странное, нелепое в этой ситуации чувство, которое она не могла заглушить: любопытство.       Том ждал, позволяя тишине расти и становиться ощутимее, и несколько медленных ударов сердца прошли без слов. Он не повторил приказа и не отступил, а лишь медленно обвёл её плечи рукой, очерчивая невидимую границу своей власти, и второй рукой скользнул к её поясу, едва касаясь ткани мантии и рубашки. Движения его были намеренно неторопливыми, и в этой показной расслабленности чувствовалась расчётливая провокация, словно он испытывал её границы, зная, что каждое прикосновение приближает его к цели.       Элли резко дёрнулась, и её пальцы сжали его запястье так, что ногти впились в бледную кожу.       — Не трогай! — вырвался хриплый крик, и в ту же секунду она распахнула глаза, оттолкнула его руку и вырвалась из хватки.       Зал вокруг изменился: очертания стали чётче, глубже, и магия, до этого стеснённая страхом, рванулась наружу вместе с её взглядом. В нескольких метрах, между колонн, затаился василиск. Он не двигался, и его мощное тело, слегка изогнувшись, тянулось по каменному полу. И даже в этой неподвижности чувствовалась сокрушительная сила, способная одним взглядом оборвать жизнь.       Жёлтые бездонные глаза змеи встретились с её глазами, и ничего не произошло. Не было боли, не было смертельного холода, только густая тишина и молчаливое узнавание. Дыхание Элли стало ровнее, страх ушёл вглубь, превратившись в холодный след, лишённый власти над ней. И она стояла, заворожённо глядя на то, что не должно было быть возможным.       Том тоже замер, и в его взгляде отразилось понимание того, что он стал свидетелем признания, которое змея отдала не ему, а ей. Он отступил на шаг и, не скрывая напряжения, произнёс:       — Значит, ты действительно… кровь Салазара.       Голос был глухим, почти беззвучным. Это была не констатация и не признание, а скорее, осторожная попытка принять то, что никак не укладывалось в его картину мира. Всё, что он знал о собственной крови, перечёркивалось этим мигом. Он слишком тщательно изучал свою родословную, выискивая малейшие намёки на живых потомков, и хорошо помнил имена всех своих предков: Марволо, Меропа, Морфин… Больше никого не осталось. Ни одной побочной ветви, ни одного ребёнка, рождённого тайком или исчезнувшего без следа. Умалишённый дядя, как Том знал, не мог оставить потомства, мать умерла одинокой на ступенях приюта, остальные давно покоились в земле. Всё, что говорила ему логика, кричало о невозможности происходящего, но теперь перед ним стоял человек, который разбивал его уверенность в собственном исключительном наследии.       Его взгляд медленно скользнул вниз, к её руке, той самой, что сжимала край мантии, скрывая то, что сейчас было важнее любого объяснения.       — Вещь в твоём кармане, — начал Том, голос прозвучал холодно и почти равнодушно, — я не знаю точно, зачем она нужна, могу только догадываться. Но уверен в одном: этот предмет не попал сюда случайно, и если ты его нашла, это ещё не даёт тебе права распоряжаться им так, как ты считаешь нужным.       В его тоне не было вопроса, не было даже тени сомнения, только заявление, прозвучавшее с таким ледяным спокойствием, что Элли на мгновение захотелось закричать. Том даже не ждал её реакции, уже уверенный в своей власти над ситуацией. Он поднял палочку, и это движение было неторопливым, уверенным, будто всё вокруг происходило по давно написанному сценарию.       — Акцио артефакт.       Она ощутила, как металлическая змея под мантией дёрнулась, и в ту же секунду её ладонь сама прижалась к боку, прикрывая находку почти машинально, но с больной точностью.       — Не смей! — резко выдохнула Элли, и голос прозвучал сипло, сдавленно, в нём сплелись гнев, страх, усталость и что-то, чему она не могла дать имени.       Том смотрел прямо в глаза не моргая, и его голос стал суше прежнего.       — Ты не хочешь его отдавать — я вижу это. Но мне не нужно твоё согласие. Я всё равно заберу. Силой, если придётся.       Внутри всё полыхало, и в голове осталась только одна мысль: не отдать, не уступить, не сломаться. Если артефакт попадёт в его руки, пути домой больше не будет. Элли подняла палочку и, сама не ожидая от себя такого порыва, напала первой, надеясь застать его врасплох.       — Петрификус Тоталус! — выкрикнула с надрывом, и слова обожгли горло болью.       Вспышка ударила вперёд, но он встретил её щитом, даже не дрогнув, магия ударила в воздух, с глухим звоном отразившись от каменной колонны позади.       — Значит, на этом разговор окончен, — в голосе Тома не было ни сожаления, ни злобы, только простая констатация. — Ты только что сделала худший выбор в своей жизни, Элли.       Он не оставил ей ни секунды на раздумья. Первая волна атак обрушилась мгновенно, без предупреждения, заклинания летели одно за другим — быстрые, хлёсткие, как удары плетью; и каждое из них будто намеренно выбивало силы не одним мощным броском, а постоянным, изматывающим натиском. Элли едва успевала ставить блоки, которые с каждой секундой становились слабее. Её руки дрожали, мышцы ныли от напряжения, всё тело отзывалось усталостью и болью. Но она держалась, отражала удары, падала на колено, поднималась и снова отвечала. В какой-то момент, когда очередная вспышка едва не выбила палочку из её пальцев, она выпрямилась, не веря, что решается на это.       — Ветша!       Проклятие сорвалось резко, как крик, и тёмная дуга пересекла зал. Том успел среагировать, но луч всё же задел край его мантии у запястья, и ткань начала медленно ветшать, словно проживая десятилетия за считаные секунды, истончаясь и расползаясь на чёрные нити до самого шва на плече, обнажая белоснежную рубашку. Это было не ранение, но сама природа заклинания несла угрозу, как молчаливое предупреждение о том, что в следующий раз постареет уже не ткань мантии.       — Ты использовала это на Лестрейндже, — его голос оставался удивительно ровным, но теперь в нём послышалось раздражение, почти разочарование, — и теперь решила попробовать на мне. Похоже, тебе нравится уродовать. Неважно кого.       К ужасу Элли, он оказался прав. Она повторила заклинание, прекрасно понимая, к чему оно ведёт. Всё произошло слишком быстро, но именно в этом и был смысл: ей не требовалось время на раздумья, она просто сделала это.       Он подошёл ближе, и теперь в его движениях изменилось нечто едва уловимое: его рука сжимала палочку не просто как оружие, а как продолжение воли, а взгляд больше не блуждал, а прицельно искал в ней слабость. Каждый следующий шаг ощущался тяжелее, чем предыдущий, и в этот момент у Элли внутри возникло чувство, что баланс их сил необратимо изменился, до самого конца.       Первое заклятие достигло цели, ударив её в бок. Она коротко охнула, тело дёрнулось, будто под кожу вогнали крюк и резко дёрнули в сторону. Воздух вырвался из лёгких, грудь скрутило от вспышки жара, рёбра загорелись изнутри. Рубашка не выдержала: пуговица отлетела, ткань натянулась и лопнула на животе, а на обнажённой коже расползся свежий ожог — багровый, блестящий от влаги. Запах прожжённой ткани смешался с потом, и в этом был привкус боли. Она не знала, каким именно заклинанием он воспользовался, но была уверена, что этому не учили на уроках Защиты.       Элли качнуло, и лишь усилием воли она осталась на ногах, потом почти инстинктивно опёрлась о ближайшую колонну, сползая вниз, чувствуя, как колени глухо ударяются о камень, а пальцы скребут по пыльному полу. Дышать становилось всё труднее, и каждый вдох обжигал грудь изнутри.       Том шёл к ней неторопливо, без лишней спешки. Не как враг, спешащий добить, а как человек, уверенно проходящий сквозь чужую боль, как по знакомому залу, где осталось только протянуть руку и взять своё.       Второй ожог прорезал кожу чуть выше первого — это было не просто наказание, а акт власти, который она почувствовала каждой клеткой. Кожа треснула, спазм скрутил позвоночник, мир поплыл, но сознание, вопреки ожиданию, не потухло. Напротив, боль впилась так глубоко, что вытеснила всё остальное. Палочка выскользнула из пальцев, рубашка окончательно почернела от гари, влажная ткань облепила тело, и в прорехах теплился дым от свежих ожогов. Мысли о сопротивлении меркли, но внутри по-прежнему тлела уверенность, что это ещё не конец.       Он стоял над ней, как над проигравшей, но не испытывая триумфа или ярости. Лицо его казалось отрешённым, но в этой ровности была сдерживаемая усмешка, от которой становилось только холоднее.       — Элли, Элли… На Защите ты решила, что готова, лишь потому что я позволил тебе так думать, — его голос звучал почти мягко, но в каждом слове чувствовалась непреложная истина. — Сейчас ты не ошиблась — ты сделала выбор. Хотя должен признать, с тёмной магией ты управляешься на удивление легко. Даже слишком легко для кого-то вроде тебя. Это начинает меня интересовать.       Он не стал дожидаться её ответа. Наклонившись ближе, Том резко схватил её за волосы и потянул назад, обнажая горло, делая её лицо совершенно беззащитным под своим взглядом. В этом жесте не было спешки, но и не было ни капли пощады или сомнений. Она уже не могла сопротивляться: собранность рассыпалась, уступив место боли и смертельной усталости. Но добивался он не покорности, а тишины, в которой можно было услышать, как ломается то, что казалось крепким.       Она дрожала от осознания полной уязвимости: горло сжималось, губы были мокрыми от слёз, а сердце колотилось где-то глубоко внутри, глухо и безысходно. Это был не страх, а унижение, смешанное с лютой ненавистью и жалостью к себе, ведь он держал её так, как никто не имел права, и смотрел не как на человека, а как на узел с тайной, который хочется развязать руками, не задумываясь, причинит ли это боль.       Его рука уже почти достигла кармана мантии на её поясе, где под изодранной тканью хранился артефакт, но взгляд неожиданно задержался на узком участке обнажённой кожи, где всё ещё дымилась обожжённая плоть, и именно в этот миг в нём что-то едва заметно дрогнуло. Чистая физиология, о которой Элли не могла даже догадываться. Она не знала, что в эту самую секунду он внутренне сжался, ощутив, как внизу живота разливается тёплая волна, как дыхание становится сбивчивым, а пальцы опасно приближаются к тому, что совсем не входило в его планы. Он замер, удивлённый не столько самим ощущением, сколько тем, что вообще способен его испытать, и привычная безупречность рухнула, уступив место внезапной, обнажённой слабости.       Он не убрал руку сразу, хотя прекрасно понимал, что должен был сделать это ещё мгновение назад. В этом касании было слишком много запретного, слишком много личного, и потому он смотрел на неё дольше, чем требовала ситуация, видел перед собой не жертву, а равную, чужую и сильную, в которой чувствовал ту же силу, что текла в его собственной крови. Она не умоляла и не прятала взгляда, и это только раздражало его, цепляло, заставляло держаться за последние остатки самообладания.       Пальцы в её волосах сжались крепче, точно в попытке удержаться на краю пропасти. Этот жест прорвался сам собой, в нём не было ни расчёта, ни намерения, только внезапная уязвимость. В тот же миг его накрыло чувство мерзкого отвращения, за которым последовал прожигающий изнутри стыд.       Элли в этот момент не чувствовала ничего, кроме слипающегося ужаса. Всё внутри сжималось, ткань прилипала к коже, дыхание застревало в горле, а пальцы сдавливали волосы так, что хотелось выть. Чего он добивался? Боли, власти, унижения? Она уже не пыталась понять. Слова прорвались сами, захлёбываясь где-то в горле:       — Помоги мне…       Том замер, не сразу поняв, к кому обращена мольба. Но уже в следующую секунду её голос изменился, превратившись в резкий, хрипящий парселтанг, полный отчаянного напряжения.       — Защити меня… от него.       Где-то в глубине тьмы змей сдвинулся, и массивное тело с тихим шорохом потянулось вперёд, задевая одну из каменных колонн тяжёлой чешуёй. Огромная голова поднялась над полом, жёлтые глаза застыли, и смотрели они не на Элли, а на Тома. Что-то изменилось в нём ещё до осознания: хватка на волосах исчезла, пальцы разжались, и шаг назад последовал сам собой — то ли чтобы увидеть чудовище яснее, то ли потому, что внутреннее напряжение стало невыносимым.       Элли, не в силах сразу подняться, рухнула вперёд. Колени соскользнули по камню, ладони едва удержали вес тела, и горький привкус пепла поднялся к горлу. Страх уже не парализовал, а лишь подталкивал к грани, за которой оставалась одна решимость. Пальцы, скользя по холодной пыльной ткани мантии, устилавшей пол, нащупали палочку.       Том стоял чуть поодаль, внешне всё так же расслабленный, но внутри натянутый, сосредоточенный исключительно на василиске. И он вовсе не ожидал, что угроза окажется совсем рядом, у его ног. Змей не нападал, лишь переводил взгляд с одного на другого, будто внутри него шла борьба, и он не мог решить, чьему приказу подчиниться. Перед ним предстали два голоса — два наследника, в жилах которых текла магия Слизерина. Один был знакомым и привычным, другой новым, но не менее истинным.       В этот миг для Элли наступил переломный момент. Она воспользовалась заминкой, не до конца осознавая, что делает, и только когда язык и губы сложились в нужную форму, до Элли дошло, какое слово вырывается наружу. Голос прозвучал едва слышно, наполненный не только обидой, но и первобытной, чистой яростью:       — Круцио.       Вспышка прошила зал, и заклинание ударило Тома в спину. Точно, грязно и подло, но ей уже было плевать. Почти сразу его тело выгнулось в судорожном напряжении, лицо исказилось, стон рвался наружу, но голос предательски застрял внутри. Пальцы сжались до хруста, ногти впились в ладони, а дыхание перешло в короткие, рваные вздохи. Боль скручивала изнутри, ломала связки и мышцы, выжигала нервы, но крик так и не сорвался, хотя каждое мгновение было пыткой. Ноги подкосились, и юноша рухнул на колени, опершись одной рукой о холодный каменный пол, а другой всё ещё цепляясь за палочку. Веки дрогнули, на висках выступила испарина, мышцы подёргивались спазмами, и казалось, что проклятие вырывает их изнутри. В какой-то момент Том коротко зашипел сквозь зубы, и тогда палочка выпала из его пальцев и покатилась куда-то в сторону.       Элли рванула вперёд, подхватила его палочку и с силой отшвырнула её в тень между колонн. Но на миг она замерла, застыла, осознавая, что только что увидела: Том, стиснув зубы, пытался подняться, но его сотрясала судорожная дрожь. От вида этого зрелища Элли захлестнуло чувство ужаса и вины, ей показалось, что мир треснул пополам и уже не будет прежним. Сердце билось так, что готово было вырваться наружу, мысли метались, и единственным желанием было не видеть этого больше.       Она развернулась и бросилась прочь из зала, не оглядываясь и не пытаясь понять, есть ли за ней погоня. Всё, что осталось позади, — это тяжесть содеянного, стыд и страх, которые теперь поселились внутри неё прочно и надолго, как часть самой души.       Проклятье отпустило в одно мгновение, но Том всё ещё стоял на коленях, прижимая ладонь к полу и пытаясь заземлить остатки боли и не дать ей разнести контроль в прах. Подняться удалось не сразу. Собирать силы приходилось по крупицам, и потому движения оставались жёсткими и сдержанными. Плечи дрожали, мышцы отзывались тяжёлой ломотой, однако лицо застыло в непроницаемой маске, а в глазах вспыхнуло холодное упрямство. Когда слова всё же сорвались с его губ, голос прозвучал негромко, сипловато, и в этом оттенке ощущался недавний надрыв, но интонация оставалась такой же властной, как прежде:       — Принеси её мне.       Змей двинулся, массивное тело развернулось с удивительной грацией, шипение прокатилось по залу, и чудовище скользнуло вперёд, идя по её следу.       Позади осталась мрачная тьма зала Слизерина, а впереди тянулась густая мгла тоннеля. Она бежала вслепую, ощущая лишь то, как под ногами скользит неровный камень и как каждая мышца отзывается тупой болью. Воздух обжигал горло, рвался наружу хриплыми выдохами, и в какой-то момент из груди вырвался крик, в котором смешались ужас и отчаяние. Казалось, стены тоннеля сдвигаются всё ближе, обдирая плечи и заставляя пригибаться под свисающими корнями. Позади звучало тяжёлое, вязкое дыхание, медленное, но неумолимое, и от этого каждый её шаг становился невыносимо тяжёлым. Артефакт ритмично бился о бедро, и каждый удар напоминал: нельзя останавливаться, нельзя отдать, нельзя позволить настичь себя.       Впереди проступало очертание того самого места: край тоннеля, где начиналась труба, по которой она скатилась вниз. Каменные кольца вели вверх, уходя в темноту, и не было ни лестницы, ни ступеней, только сплошной гладкий металл. Грудь сжала та же безысходность, что гнала её всё это время вперёд, и паника вновь накатила ледяной волной.       Остановившись у начала трубы, она развернулась. Змей был уже рядом. Тёмная масса заполнила проход, тянулась к ней, но не напирала, в жёлтых глазах светилась напряжённая настороженность. Элли отступила на шаг и выдохнула в пустоту:       — Ну же… Я же твоя. Разве нет?       Василиск не шевелился. Он ждал не команды, а чего-то большего.       Мысль, вспыхнувшая в её голове, показалась безумной, но другого выхода не было. Ещё раз взглянув наверх, она подтвердила сама себе: в её состоянии туда не забраться никогда.       — Подожди… — прошептала на парселтанге. — Помоги мне… Отнеси к выходу.       Слова вырвались сами, шипящие, дрожащие, полные боли и мольбы. Василиск не ответил, только приподнял голову выше, его зрачки сузились, и в следующий миг он подался вперёд. Элли, сжав зубы, шагнула к нему, обеими руками ухватилась за гладкую чешую и начала карабкаться на спину чудовища. Тело змея оставалось неподвижным, позволяя ей устроиться, после чего он медленно двинулся вверх. Кольца трубы проскальзывали мимо, дыхание перехватывало, и когда она уже перестала различать, где верх, где низ, впереди проявился слабый нимб света, растущий в темноте.       — Откройся… — прошептала она сквозь боль. — Прошу… откройся…       Каменные плиты дрогнули, древняя магия впустила её снова: раковина в туалете сдвинулась в сторону, освобождая проход наружу. Змей рванул вперёд, легко выскользнув из трубы в помещение. Элли едва удержалась на его спине, а когда ступни коснулись плиточного пола, её колени задрожали. Но всё же она обернулась на прощание. Василиск скользнул обратно в трубу, исчезая в темноте, и Элли, едва переведя дух, прошипела:       — Закройся.       Раковина с тихим скрежетом вернулась в исходное положение, и вход в мрачные тоннели оказался вновь запечатан. В помещении сразу стало тихо, только её неровное дыхание и стук собственного сердца отзывались гулким эхом внутри. Она сделала несколько неуверенных шагов, ощущая, что каждый мускул гудит от усталости.       В этот момент послышался шорох за дверью — кто-то приближался. Элли поспешно юркнула в ближайшую кабинку, тихо захлопнула за собой дверь и забралась на крышку унитаза, прижавшись спиной к холодной стене. Через несколько мгновений хлопнула дверца кабинки напротив, а затем раздался сдавленный всхлип. Голос девочки, дрожащий от слёз, прошептал, а потом сорвался на крик:       — Очкастая дура… Она назвала меня так перед всеми… Ну конечно! Посмеёмся над Миртл! Смешно ведь!       Элли на мгновение зажмурилась, но вскоре осознала, что перед ней не угроза и не Том, а просто девочка, тихо рыдающая в соседней кабинке. Она плакала не о смертельной тайне, не о тьме подземелий, а о чём-то обидно обычном, слишком знакомом и почти детском: прозвище, насмешки, мелкая, но острая боль. Всё внутри у Элли болезненно сжалось, и на короткое мгновение ей нестерпимо захотелось оказаться на месте этой девочки: шмыгать носом, злиться на Аду, жаловаться на глупые обиды в привычных стенах Колдовстворца, а не прятаться в тесной кабинке, вжимаясь в холодные стены, с порванной мантией, обожжённой кожей и кровью на руках. Показываться в таком виде было нельзя никому, поэтому Элли затаилась и старалась не выдать ни звуком, ни движением, насколько она разбита. Внутри всё держалось только на жалких осколках, готовых рассыпаться в любой момент.       Минуты тянулись вязко. Девочка вскоре перестала всхлипывать, и Элли, задержав дыхание, надеялась, что та просто уйдёт. Сердце билось глухо и неровно, в такт нарастающему напряжению, пока в туалете сохранялась тишина, хотя снаружи всё ещё шёл привычный ход школьной жизни.       Однако вскоре атмосфера изменилась: из-под пола раздался знакомый глухой скрежет. Древний механизм снова открыл путь в подземелья, где всё началось. Элли даже не пришлось заглядывать под дверь, чтобы понять, что кто-то вернулся наверх. За этим звуком последовали до боли знакомые шаги и чуть сзади протяжное, глухое движение чего-то тяжёлого, живого. Василиск был с ним.       Том остановился посреди помещения. Его вид был далёк от прежней безупречности: волосы растрёпаны, отдельные пряди влажно прилипли к вискам и лбу, один рукав мантии отсутствовал, ткань обтрепалась по шву, а белая рубашка потемнела от грязи и пыли. Он некоторое время молчал, будто собирался с силами или подбирал слова, а затем, обращаясь к змею, произнёс сдержанным, ледяным голосом:       — Ты знал, — прошипел он. — Всё это время. Ты знал об артефакте.       В ответ последовало тяжёлое движение чешуи по плитке и низкое, глухое шипение, в котором слышалась старинная покорность:       — Я знал его. Много зим назад он пришёл сюда, кровь и голос были мне знакомы. Затем исчез. Прошли годы. И он вернулся. Он оставил артефакт и велел молчать. Даже если явится другой. Даже если наследник. Я исполнил.       Том промолчал и застыл, его взгляд оставался неподвижным и сосредоточенным, а дыхание было ровным и почти беззвучным. Змей только чуть шевельнул чешуёй по полу, словно подтверждая свои слова.       Резко и неожиданно пространство прорезал девичий голос, в котором смешались живая обида, детская злость и уязвимость:       — Эй! Это женский туалет! Мальчикам сюда нельзя!       В тишине послышался короткий шелест, скрипнула дверь кабинки, затем раздался испуганный вскрик, а за ним — глухой удар о кафель. И всё стихло.