Часть I: Кольцо змея. Глава 8

      Тень, вытянувшаяся на плитке, не двигалась, а дневной свет из узкого окна только подчёркивал её резкие очертания. Элли стояла неподвижно, и каждая секунда прибавляла тяжести в груди. Она понимала, что девочка оказалась втянутой в то, что началось с неё самой. Если бы не попала сюда, если бы не позволила всему случиться, она, возможно, сидела бы сейчас за столом в своей гостиной или спорила с подругами о пустяках. Вместо этого она лежала, а вина за её смерть, как ни пыталась Элли убедить себя в обратном, накатывала снова и снова.       Том долго молчал. Его силуэта за дверью кабинки не было видно, но присутствие ощущалось остро. Наконец он заговорил с интонацией, от которой трудно было скрыться, даже если бы она решила закрыть уши руками:       — Чёрт бы тебя…       Он повернулся и с глухим шипением приказал змее убраться. Василиск послушно скользнул прочь, тень пропала в глубине трубы, а вход в комнату с тихим скрежетом снова закрылся, как ловушка, защёлкнувшаяся навсегда.       Всё происходившее казалось пугающе осязаемым и в то же время отстранённым от реальности. На плитке что-то зашуршало — он положил предмет, но Элли так и не поняла, какой именно. В следующую секунду воздух изменился. Слова, что срывались с его губ, были ей чужды, но магия, поднимавшаяся вместе с ними, ударила сразу. Давление стало ощутимым, дыхание затруднённым, а свет потерял ясность и глубину.       Голос звучал ровно и гулко, каждый слог оседал вокруг и оставлял в воздухе тяжёлый отзвук. Постепенно его речь замедлялась, отдельные звуки становились натужными, и вдруг один из них сорвался в низкий, хриплый стон. Элли сжалась, ведь впервые слышала, как Том Реддл самостоятельно позволял себе слабость, и именно это вызывало настоящий ужас.       Вскоре и её собственное тело начало сдавать. Кожа вновь покрылась липким потом, в груди не хватало воздуха, сердце билось неровно. Элли держалась за перегородку, но пальцы, скользкие и непослушные, то и дело норовили соскользнуть вниз. Нос защипало, и кровь медленно потекла вниз, прочертив дорожку по губам и шее, затем скрылась под воротником изуродованной рубашки. Голова наливалась тяжестью, а каждая новая фраза Тома отзывалась болью в костях. Что же он творит?..       Она пыталась продержаться, но слабость окутала мышцы, виски заломило, мир стремительно поплыл, и силы окончательно покинули её. Тело само осело вниз, плечо скользнуло по влажной от её ладони перегородке, а затем виском она ударилась о крючок. Боль вспыхнула резко и тут же растворилась во тьме. Где-то на границе сознания прорвался рваный, хриплый выдох, в котором не оставалось сомнений — он изначально знал о её присутствии.       Вскоре в туалете воцарился привычный свет, влажный воздух и невидимое мраморное умиротворение, которое нарушили шаги вошедшей девочки, ничего не подозревающей о недавнем кошмаре. Она заглянула внутрь, закатила глаза, явно раздражённая, и, не обращая ни на что внимания, крикнула весело, почти наигранно:       — Перестань дуться, Миртл, я устала тебя искать! Профессор Диппет велел тебя привести!       Слова повисли в воздухе, не встретив отклика. Через мгновение раздался испуганный вскрик. В проходе между кабинками, посреди холодной плитки, лежало тело девочки Миртл — неподвижное, с широко распахнутыми глазами, устремлёнными в потолок. Ни шума, ни следов, ни объяснений. Всё остальное исчезло.

***

      Сознание возвращалось к Элли постепенно, неохотно, как будто само тело отказывалось признавать, что ей вновь предстоит встретиться с реальностью, наполненной страхом и стыдом. Её веки были ещё сомкнуты, но она уже чувствовала знакомый запах — терпкий, с лёгкой горечью металла и чернил, который она инстинктивно связывала с Томом Реддлом. Этот аромат настиг её ещё до того, как память выдала чёткие образы, но они тут же нахлынули лавиной: она вспомнила вкус заклинаний, липкий ужас тьмы, мерцание чешуи василиска, свой отчаянный крик в глубине тоннеля, гибель девочки и собственный позор. Короткое, жестокое «Круцио» прямо в спину, оно отдалось эхом внутри.       Глаза распахнулись резко, и на сетчатку лёг приглушённый, тёплый свет вечерних ламп в больничном крыле. Мутный, не до конца сфокусировавшийся взгляд первым уловил силуэт Тома, сидевшего рядом на жёстком стуле, чуть ссутулившись, словно он провёл здесь не один час. Уже через мгновение добавились детали: его кожа казалась светлее обычного, под глазами залегли небольшие синяки, в чертах лица сквозила усталость, но мантия была идеально чистой и аккуратной, а рукав, который совсем недавно превратился в пыль от её проклятья, теперь был цел, как если бы ничего не произошло. Даже волосы лежали безупречно, однако вся поза оставалась собранной и жёсткой, в этом не было ни привычной безмятежности, ни обычной уверенности.       В тот же момент страх стал материальным, захлестнул всё существо, и она, не в силах совладать с этим потоком, попыталась сделать вдох, чтобы спросить, закричать, хотя бы узнать, правда ли всё то, что вспыхнуло в её памяти, или это всего лишь очередной жуткий сон. Но прежде, чем она смогла произнести хоть слово, ощутила на своих губах губы Тома. Поцелуй был настойчивым, целенаправленным, в нём не было ни мягкости, ни суеты, только холодная решимость и отчётливое понимание, что это спектакль для зрителей. Элли почувствовала, как по её телу пробежала дрожь. Это был её первый поцелуй, и теперь, сколько бы времени ни прошло, он навсегда останется связанным не с влюблённостью, не с нежностью, а с ужасом и знанием того, что этот человек убийца и, возможно, в будущем способен на ещё худшее.       Она едва осознала происходящее, хотела оттолкнуть его, заговорить, хотя бы выразить протест, но дыхание застряло в горле. Его губы ещё касались её, когда дверь больничного крыла распахнулась резким движением и в палату вошла мадам Маргарет Кроули — высокая, плотная женщина лет пятидесяти в безупречно белой мантии целителя, аккуратно подпоясанной простым фартуком. Тёмные, местами уже поседевшие волосы были собраны в строгий пучок на затылке, в руках поднос с пузырьками зелий и серебряной ложкой. Она остановилась у двери, взгляд сразу зацепился за расстояние между ними, слишком короткое, чтобы его можно было объяснить случайностью. На её лице промелькнула смесь укора, досады и усталой жалости.       — Весь замок гудит, авроры уже здесь, а у вас тут свои сцены, — пробормотала она, ставя поднос на тумбочку у кровати. — Сегодня не до романтики.       Том слегка смутился, отвёл взгляд и заговорил тише, чем обычно, голосом, в котором прозвучали одновременно и тревога, и наигранная искренность:       — Простите, мадам Кроули. Я очень испугался, когда Элли потеряла сознание, она буквально рухнула мне на руки… Мы только недавно начали встречаться, я, наверное, слишком остро всё воспринял. Просто, когда она открыла глаза, мне хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто о ней по-настоящему заботится, а не только посторонние. Простите, если это было неуместно.       Слова прозвучали слишком легко, слишком убедительно, и Элли почувствовала, как в груди поднимается глухое сопротивление. Впервые она слышала такое о себе, особенно в паре с Томом, но вдвойне странно было осознавать, что для многих это прозвучало бы просто и естественно, хотя сама она едва могла дышать от той лжи, которую он произносил с такой уверенностью.       Мадам Кроули, задержав на Томе взгляд, на секунду смягчилась, но тут же вернула себе деловой тон:       — Ваша забота понятна, мистер Реддл, но сейчас время неспокойное, и любая глупость может вызвать ненужные слухи.       Она посмотрела на Элли, взгляд которой застыл в раздумьях.       — Мисс Белаева, вы слышите меня? То, что с вами случилось, всего лишь обычный обморок: экзамены, нервы, давление, немного крови из носа. Это неудивительно после всего, что вы пережили. Особенно для ребёнка, который осиротел из-за войны и только недавно оказался в чужой стране и чужой школе. Главное — сейчас выпить зелье и не перегружаться. Здесь вы в безопасности.       Элли медленно кивнула, позволяя мадам Кроули поверить в свою благодарность и покорность. Безопасность, конечно. Как же иначе? Если напротив неё сидит тот, кто только что стал убийцей, и никто, кроме неё, этого не знает.       Мадам Кроули проверила Элли диагностическим заклинанием, пару раз кивнула себе под нос и, бросив короткий взгляд на Тома, отошла к столу у окна, чтобы записать показания в журнал. Том воспользовался этим моментом. Достал из внутреннего кармана чёрный ежедневник, вырвал лист, аккуратно сложил его и незаметно вложил Элли в ладонь. Его пальцы были холодными и дрожали — то ли от пережитого круциатуса, в котором была виновата она, то ли от напряжения, с которым он держал маску идеального заботливого юноши и старосты. Он наклонился совсем близко, так, что губы почти коснулись её уха, и прошептал так тихо, что это могла услышать только она:       — Прочитай, когда останешься одна.       В тот же миг мадам Кроули закрыла журнал, повернулась обратно к ним, и Том сразу сменил выражение на идеально заботливое, чуть взволнованное. Ровно так, как должны вести себя хорошие мальчики на виду у взрослых.       — Мадам, скажите, — тихо спросил он, — вы упоминали, что в замке авроры… Случилось что-то серьёзное? Я был всё это время здесь, ничего не слышал. Это из-за какого-то происшествия?       Мадам Кроули сдержанно кивнула, взглядом скользнула по его значку старосты и тяжело вздохнула.       — Да, Том, случилось страшное. Сегодня днём нашли мёртвой девочку из Рейвенкло — Миртл Уоррен, может быть, знаешь такую. Нашли её в туалете на втором этаже, погибла при очень странных обстоятельствах. Авроры считают, что это была не просто случайность, а насильственная смерть. Весь преподавательский состав на ушах, профессор Диппет буквально себе места не находит. Завтра начнутся опросы, в первую очередь пригласят старост. Постарайся вести себя спокойно, не верить слухам и держаться рядом с остальными. Если вдруг спросят, где ты был, просто отвечай честно. Ты был здесь, в больничном крыле, пока Элли приходила в себя. Всё остальное не твоя забота.       Том кивнул, безупречно спокойно ответил:       — Конечно, мадам. Я понимаю, как важно сейчас не создавать паники. Обещаю, что всё расскажу как есть и прослежу, чтобы никто из младших не распространял слухи. Спасибо, что предупредили.       Целительница вновь оглядела их обоих и вдруг задержала взгляд на Томе. Тот сделал аккуратный, чуть торжественный жест — наклонился к Элли и мягко поцеловал её в лоб, чтобы мадам Кроули не могла не заметить это проявление поддержки.       — Помни: я всегда рядом, даже если кажется иначе, — тихо сказал Том, и в его голосе слышалась забота, за которой Элли слишком хорошо чувствовала тревожную, почти ледяную серьёзность.       Затем он коротко кивнул мадам Кроули и быстро покинул больничное крыло, оставив после себя тяжесть в воздухе и холодок под кожей.       — Вот так и нужно, — сказала целительница, — поддерживайте друг друга. Время тяжёлое, а простое человеческое тепло иногда важнее зелий.       Она закрыла журнал, кивнула Элли.       — Полежи ещё немного, выпей крововосстаналивающее зелье. И когда почувствуешь себя лучше, то можешь возвращаться к своим. Только старайся держаться в стороне от всей этой ситуации. Лишний стресс тебе сейчас ни к чему.       Когда она вышла, в палате повисла вязкая тишина. Элли осталась лежать, сжимая в руке сложенный листок и ощущая, как на лбу ещё холодит след чужого, формального поцелуя. Вдохнув поглубже, она медленно выпрямилась и, наконец, посмотрела на себя внимательнее. Руки двигались осторожно, словно любое резкое движение могло вернуть боль. Она провела ладонью по шее, ключицам, рёбрам, животу, но не обнаружила ни единого ожога, ни ссадины, ни следа заклятий, что жгли кожу в том тёмном зале. Даже кровь, которая текла из носа, куда-то исчезла, оставив только сухость под ноздрями. Тело было чистым, свежим, а волосы, послушно рассыпавшиеся по плечам, легко расчёсывались пальцами.       Элли тут же взяла с тумбочки оставленное мадам Кроули зелье, выпила его одним глотком. Затем её взгляд скользнул в сторону, на стул у окна, где аккуратно висела школьная форма. Белая рубашка выглажена, юбка ровно сложена, мантия идеальная, чистая, словно её только что сняли с вешалки в магазине. Казалось, ничто не напоминало о грязи, крови, тёмной магии, которая несколько часов назад пожирала всё вокруг.       Она встала и, немного шатаясь, подошла ближе, коснулась мантии. Ткань была прохладной, пахла чистотой и чем-то травяным, что всегда было в запасе у мадам Кроули. Но когда Элли осторожно нащупала боковой карман, где совсем недавно лежал артефакт, её резко обдало кипятком с ног до головы. Карман был пуст. Артефакт исчез.       Осторожно перевернув мантию, она проверила все потайные отделения — ничего. Пусто. Тот самый предмет, ради которого она прошла через проклятья и боль, оказался утрачен. Пропажа была страшнее любого ожога, и теперь у Тома было всё, что он хотел. Всё, за что Элли готова была сражаться до последнего вздоха.       Ощущение пустоты нахлынуло с новой силой. Элли вернулась к кровати, села, уткнувшись лбом в прохладные ладони. Она сидела так долго, пытаясь удержать в себе все мысли и не дать страху прорваться наружу. Только когда сердце немного замедлилось, позволила себе развернуть сложенный листок, оставленный Томом. Сначала бумага показалась совершенно пустой, Элли даже замерла на мгновение, не понимая, зачем он вложил ей в ладонь обычный лист. Но стоило задержать взгляд чуть дольше, как на поверхности начали проступать буквы, как если бы проявлялись после заклинания или были выжжены на бумаге невидимыми чернилами.       «Элеонора, в одиннадцать вечера, после отбоя, жду тебя на верхней площадке Астрономической башни. Постарайся выбраться так же незаметно, как в тот раз в библиотеке. Уверен, с этим у тебя не возникнет проблем.       С этого момента придерживайся только одной версии: мы были вместе у кладовой зельеварения, ты потеряла сознание и очнулась уже в больничном крыле. Так рассказываешь всем, кто спросит.       Не забывай: всё это началось по твоей вине, и теперь ты втянута куда глубже, чем можешь себе представить. Надеюсь на твоё благоразумие.       До встречи.       Т.М.Р.       P.S. Лист оставь себе».       Чернила на листке начали медленно тускнеть. Буквы, теряя насыщенность, исчезали одна за другой, пока на пергаменте не осталось ни следа. Но даже когда письмо исчезло, его слова не отпускали её, они всплывали в памяти снова и снова. Всё было написано предельно просто и безжалостно: ни извинений, ни объяснений, ни попытки смягчить приказ, только сухая необходимость молчать и подчиняться.       С каждым мгновением она всё отчётливее понимала, что Том прав. Именно она открыла дверь туда, и именно её выборы привели к тому, что девочка больше никогда не вернётся домой к родителям. Вина ложилась на плечи тяжело и неотвратимо, как тайна, которую невозможно было разделить ни с кем. Теперь она сама была чудовищем, совсем не лучше того, кто оставил ей эту записку.       Она оделась почти автоматически. Каждое из движений было привычным, но каким-то чужим, словно она смотрела на себя со стороны. Перед уходом ещё раз оглядела больничное крыло: длинный зал с застеленными кроватями, приглушённый свет, бутылёк зелья, оставшийся на тумбочке. Всё здесь казалось безмятежным, почти стерильным, как будто ни боль, ни смерть не могли проникнуть сквозь эти стены. Элли задержала взгляд на окне, за которым начинал меркнуть вечерний свет, и только тогда, тяжело выдохнув, тихо вышла за дверь.       Внизу, в холле перед Большим залом, было неспокойно: всюду ощущалась напряжённая суета. Казалось, сам воздух был пропитан холодом камня и тревожной тяжестью. Ученики сбивались в небольшие компании, вполголоса обсуждали последние новости. Кто-то нервно шептался о случившемся, кто-то неотрывно смотрел на лестницу, ведущую на этаж, где нашли бедную девочку, а самые младшие тихо всхлипывали, прижимаясь к старшим.       Вдоль стен, над их головами, колыхались массивные старинные гобелены. Портреты магов и волшебниц следили за происходящим с явным волнением. Иногда до Элли доносились обрывки их реплик: «Неужели… девочка мертва?.. Такого не было со времён… Лучше бы детям побыстрее разойтись».       Неподалёку, чуть поодаль от толпы, стояли профессор Вилкост, профессор Слизнорт и седовласая профессор травологии — мадам Гарлик. К ним примкнул профессор Флинн, отвечавший за уроки полётов и квиддич. Все четверо вполголоса обсуждали что-то между собой, время от времени переглядывались и бросали короткие взгляды на учеников и авроров. Лица их были напряжённые и серьёзные.       Стоило Элли появиться в холле, как к ней почти сразу повернулись несколько человек. В ту же секунду Мэйра уже бросилась навстречу, не дав ей передышки, крепко обняла и облегчённо выдохнула.       — Элли! Слава Мерлину, ты здесь. Мы так волновались! Абраксас ещё после обеда сказал, что ты выглядела ужасно… Как ты себя чувствуешь? — Она отступила на шаг и внимательно посмотрела в лицо подруге. — Том сказал, что ты потеряла сознание прямо у него на руках, а потом он сам отнёс тебя к целительнице. Представляешь, он всё время ждал возле твоей кровати! Это так… необычно. — Мэйра бросила быстрый взгляд в сторону Абраксаса, который стоял рядом с ней с привычной невозмутимостью, но его пальцы едва заметно сжались на манжете.       Он тихо фыркнул, не глядя на Мэйру, и перевёл взгляд на Элли. Его голос прозвучал с явным пренебрежением:       — Пока ты, Элли, прохлаждалась в больничном крыле под чутким присмотром нашего старосты, здесь творилась полная задница. Девчонка из Рейвенкло погибла, кажется, Миртл Уоррен её зовут. Нашли прямо в туалете на втором этаже. Говорят, там всё выглядит не просто странно, а откровенно жутко. Профессора, авроры — все просто сходят с ума, а Диппет словно рехнулся. — Он слегка поморщился и добавил, чуть понизив голос: — Готовься, скоро нас всех начнут тормошить. Старосты уже сейчас носятся, пытаются хоть как-то успокоить младшие курсы. И вообще, с такой паникой не удивлюсь, если никого не отпустят домой на каникулы.       Фабиан, стоявший чуть поодаль, тут же встрял со своей обычной лёгкой усмешкой, хотя взгляд его был напряжённым.       — Тебе повезло, Элли, что ты сейчас в роли спасённой героини. Староста Слизерина на посту, и все дела.       Рядом Гидеон тихо хмыкнул и покачал головой, явно не разделяя бравадного тона брата.       — Лучше бы тебе сегодня отдыхать и держаться подальше от всего этого.       На этих словах Абраксас закатил глаза, метнув в сторону близнецов недовольный взгляд, и буркнул что-то про надоедливых гриффиндорцев. Мэйра, чуть заметно качнув головой, мягко хлопнула его по плечу, напоминая, что сейчас не время для взаимных уколов.       Заставив себя изобразить потрясение, Элли чуть расширила глаза и медленно выдохнула, как если бы ещё не пришла в себя от случившегося.       — Я до сих пор не могу поверить… Всё так внезапно. Это ужасно… — проговорила она, делая голос тише и будто пряча в нём испуг. — Наверное, мне и правда лучше пока держаться в стороне.       Снаружи это выглядело совершенно естественно, хотя внутри она отчаянно контролировала каждое движение и интонацию, чтобы не выдать настоящих эмоций.       В этот момент в коридоре раздался приглушённый шум, и из-за поворота показались носилки. Два медика в непривычных строгих мантиях и сопровождающий их аврор осторожно несли тело Миртл Уоррен, укрытое простынёй. Их лица были незнакомы, движения сдержанны и отстранённы. Даже самые болтливые ученики внезапно притихли. По коридору прокатилась волна оцепенения и ужаса, особенно среди младших.       К ним быстро вышел профессор Диппет, появившись в холле сразу вслед за носилками. Рядом с ним был профессор Дамблдор, который молча окинул учеников тревожным взглядом. Сам директор выглядел ещё старше, чем обычно: плечи опущены, глаза тревожно поблёскивали из-под густых бровей. На мгновение он просто застыл, собираясь с силами, а потом твёрдо обратился к собравшимся:       — Здесь не на что смотреть, дети! Прошу всех немедленно разойтись по своим факультетским башням и спальням, отбой уже близко. Старосты, проследите за порядком.       Толпа нехотя пришла в движение. Элли почувствовала, как кто-то тихо сжал ей локоть — Мэйра подталкивала её вперёд, торопя идти следом за остальными. Постепенно ученики расходились, холл стремительно пустел. Уже почти у самого выхода Элли задержалась, машинально обернулась через плечо. В это время в тишине отчётливо прозвучал голос Диппета:       — Реддл, поднимитесь, пожалуйста, ко мне в кабинет. После этого сможете присоединиться к остальным.       Только теперь она заметила Тома. Он стоял чуть в стороне, словно до этого был невидим или намеренно оставался в тени. Он шагнул вперёд, едва заметно склонил голову в знак уважения директору и спокойно ответил:       — Разумеется, профессор.       Прежде чем последовать за Диппетом, Том коротко взглянул на Элли. На мгновение их взгляды пересеклись, и она вдруг ощутила неожиданно острую волну тревоги за него. Она сама удивилась этому чувству, не понимая, почему её сердце сжалось именно в этот момент.       Шаги Мэйры позади заставили Элли очнуться.       — Ты идёшь, Элли? Или тебя уже успел приворожить прекрасный староста? — тихо поддела она, едва обернувшись.       Элли, стараясь улыбнуться, поспешила за подругой, но внутри тревога только нарастала: впереди ждала ночь и встреча с Томом, к которой она была не готова.

***

      На вершине Астрономической башни было сыро и пусто. Каменные плиты под ногами поблёскивали от влаги, а перила, опоясывающие открытый балкон, казались скользкими и чуть липкими. Круглая площадка из светлого камня была открыта ветру со всех сторон, и вдоль парапета выстроились узкие выступы, между которыми открывался вид на чёрные, бесконечные сады и зеркальное озеро, едва угадывающееся внизу. Позади, через арку в стене, тянулась полутёмная галерея, где узкие окна впускали только полосы лунного света, от которых на полу лежали бледные дорожки.       Элли пришла немного раньше назначенного часа и теперь стояла у самого края, напротив каменного ограждения. На ней развевалась факультетская мантия, под которой виднелась тёмная юбка и шерстяной пуловер со значком Слизерина на груди. Русые волосы, завязанные белой лентой в расслабленный хвост, выбивались и путались на ветру, и среди них отчётливо выделялась белоснежная прядь, падающая ей на щёку.       Том опаздывал, и это тревожило её больше, чем любое из его слов. Ей не давала покоя мысль, что всё могло пойти не по плану, что кто-то раскрыл их тайну, и теперь её жизнь в этом времени, связь с артефактом и хрупкое положение могут рухнуть из-за одного неверного шага.       Она стояла неподвижно, вслушиваясь в каждое эхо внизу и оглядывая площадку, где ветер, казалось, усиливал каждую паузу и только подчёркивал его отсутствие. Мгновения тянулись слишком долго, и ожидание беспокойно звенело где-то внутри.       И всё же он появился, бесшумно и не спеша, вышел из тени арки и остановился в нескольких шагах, изучая её взглядом. На его лице лежала усталость, и всё же ни одна черта не дрогнула, потому что в этой безупречной холодности жила его привычная сила. Когда Том потянулся за палочкой, Элли машинально отпрянула назад и упёрлась бедром в парапет, её пальцы сжались в складках мантии, а дыхание сбилось. Он сделал вид, что не обратил внимания на её реакцию, лишь медленно и негромко произнёс заглушающее заклинание, после чего положил палочку на каменный пол и слегка оттолкнул её носком ботинка в сторону, не сводя с неё взгляда.       — Мне бы очень хотелось увидеть, как ты лежишь у моих ног и корчишься под непростительным, — сказал он спокойно, даже почти устало, как человек, не позволивший себе удовольствия только потому, что в этот раз у него были дела поважнее. — Но сегодня ты мне ещё нужна.       Элли не двигалась, глядя прямо на него, а сердце билось так сильно, что в ушах шумело. Она не знала, чего ожидать — поцелуя, удара или приговора, — но страх был не единственным, что сковывало ей грудь. Внутри зрело что-то другое, более тяжёлое, с трудом поддающееся описанию, как медленно тлеющее в темноте напряжение между двумя, кто слишком много знает друг о друге и всё ещё боится поверить, что это не конец. Она выждала несколько секунд, следя за тем, как он окончательно отстраняется от палочки, и только потом произнесла:       — Что это было тогда в туалете? Эта тёмная магия… И… ты отдал приказ василиску убить девочку?       Вопросы, повисшие в воздухе, прозвучали тихо, и в них было не столько обвинение, сколько безысходность. Она не рассчитывала на откровенность, но понимала, что теперь нет смысла больше молчать.       Он сделал шаг, прижимая её ближе к краю так, что его тень легла ей на плечо.       — Ты потеряла сознание, просто находясь рядом. Если хоть часть того, что ты почувствовала, станет известна кому-то ещё, смерть будет для тебя самым лёгким исходом. — Он не отвёл взгляда. — Василиск убивает, потому что был создан для этого.       Том обошёл её сбоку и встал у самого края площадки. Ветер трепал края его мантии и влажные тёмные пряди, выбившиеся на лоб.       — И вот теперь, — сказал он тише, но жестче, — девчонка мертва, и что хуже — меня вышвыривают на лето в приют. Спасибо за это.       Он резко отвернулся, тяжело упёрся ладонями в ограждение балкона, пряча то, что не должен был показывать. Несколько мгновений он молчал, глядя в чёрную гладь ночи, но, когда заговорил снова, в голосе уже не было безупречной холодности, вместо неё проступила сдержанная, едкая злость.       — Ты хоть представляешь, что это за место? Тесные, пропитанные сыростью комнаты, стены в плесени, вонь из коридоров. Крики по ночам и глаза, которые только и ждут, когда ты исчезнешь. Там нет магии, только грязь и безразличие. И всё лето я снова буду заперт среди этого сброда, пока не смогу вернуться обратно.       Когда он обернулся и уловил в её взгляде жалость, угол губ чуть заметно дёрнулся, но скорее в презрении, чем в реакции на чужое чувство. Ни одна черта не смягчилась, наоборот, в глазах на мгновение мелькнула насмешка, будто он ждал, что она осмелится сказать это вслух. Затем Том медленно двинулся вдоль перил, ладонь скользнула по камню за спиной, длинные пальцы стряхнули влагу, и слова, прозвучавшие следом, обрушили на Элли толпы мурашек.       — Ты подставишь Хагрида. Завтра на допросе расскажешь всё, чтобы подозрение пало на него. Я знаю, что у него есть паук — огромный, опасный, и профессорам давно пора узнать, чем он там занимается. Не важно, как ты это скажешь, главное, чтобы у них не осталось сомнений, кто виноват в том, что произошло.       Её взгляд дёрнулся в сторону, ища хоть малейший выход, но он перерезал все пути к отступлению. Всё вокруг приобрело странную плотность, и даже лёгкий ветер больше не приносил облегчения.       — Я не могу, — выдохнула она почти неслышно, упрямо качая головой, а голос выдавал скорее страх, чем уверенность, — это ложь, он не виноват…       Прежде чем Элли успела сказать что-то ещё, его рука резко потянулась к её лицу и жёстко сжала подбородок, вынуждая посмотреть вверх — глаза в глаза, на ту самую пропасть, которая зияла между их мирами. Она инстинктивно вцепилась пальцами в холодные перила за спиной, не сводя взгляда с тёмных глаз Тома. Его хватка не оставляла сомнений в том, кто сейчас здесь главный.       — Мне плевать на твои желания, — произнёс он, и каждое слово резало воздух рядом с её лицом почти осязаемо. — Сделаешь так, как я скажу. И если попробуешь сделать по-своему и провалишь всё, то не увидишь больше ничего, кроме стен и решёток. Запомни это, Элли.       Он держал её подбородок крепко, не позволяя отвернуться, и, когда почувствовал, как её дрожь передалась ему сквозь пальцы, во взгляде на мгновение мелькнуло нечто хищное, неуловимо тёмное, но губы остались неподвижны. В этот момент у Элли в глазах отразилось не только отчаяние, но и уязвимая злость, и что-то едва различимое, похожее на зависимость от его власти. Мысли спутались, но одна из них прорезалась особенно ясно: мох, мёртвая птица, испуганный взгляд Хагрида. Она поняла, что тот кормил своего паука в тот день. Даже это не оправдывало ложь, к которой её принуждали, но пальцы Тома не разжимались, и воздух в груди застрял, а слёзы пришлось удерживать из последних сил. Только не сейчас и только не перед ним.       Она с трудом сглотнула и, несмотря на всё сопротивление, произнесла едва слышно, но достаточно чётко:       — Хорошо… Я скажу то, что ты хочешь.       Слова дались ей тяжело, и даже когда Элли произнесла их, горло всё ещё дрожало, а в груди стояло ощущение, что она падает в пустоту. Несколько секунд взгляд оставался прикован к его глазам, где за сталью контроля мелькнула едва различимая искра — то ли одобрение, то ли удовлетворение.       Переведя дыхание, она спросила чуть тише:       — Но зачем всё это, Том? Почему я до сих пор здесь?..       Том убрал руку не сразу, намеренно давая Элли почувствовать, что её свобода зависит только от него. Его ладонь скользнула по её коже так, что прикосновение стало не мимолётным, а острым, и в нём для неё смешалось сразу всё: страх, подчинение и что-то невыносимо личное. Только после этого он сделал шаг назад, позволив ей вдохнуть полной грудью, хотя напряжение между ними всё ещё оставалось натянутым, как струна.       — Потому что ты всё ещё представляешь интерес как наследница. Пока я не выясню, как наше происхождение связано с артефактом, ты останешься рядом и будешь делать всё, что я скажу. Не жди доверия или мягкости, только расчёт. Тот поцелуй был исключением, и тебе досталась эта редкая привилегия лишь потому, что в тебе течёт та же кровь, что и во мне. Не ищи в этом ничего, кроме необходимости. Если понадобится, поцелуешь меня хоть посреди общей залы, будешь держать за руку, лгать, стоять перед профессорами и повторять каждое слово, пока я не разрешу молчать.       Эти слова, прямые и отрезвляющие любые иллюзии, обожгли неожиданно остро. Элли почувствовала, как в животе сжалось что-то тёмное, почти чужое, а память радушно выдала не только картинку из полумрака больничного крыла — его губы на её лице, дыхание, сбившее ей ритм, — но и ту короткую беспомощную секунду в Тайной комнате, когда он держал её за волосы и по венам расползался липкий, всепоглощающий ужас. Мысли упрямо подталкивали к признанию, что в этих воспоминаниях есть не только боль, но и что-то иное, непрошеное, опасное. Она стиснула зубы и вытолкнула всё, не позволив даже тени этого укорениться. Внутри не было ничего, кроме ненависти и решимости держаться подальше от него, и всякая попытка назвать это по-другому казалась ложью, в которую нельзя было поверить.       Подняв взгляд, проверяя, остались ли силы сопротивляться, Элли выдала резкий, почти горький вопрос, в котором сквозили ирония и отчаяние:       — Ты всегда так? Или это привилегия только для меня? Лестрейндж, Эйвери, Мальсибер, Розье — они тоже слушаются каждого слова, боясь проявить собственную волю, или у них хотя бы есть выбор?       Произнести это вслух оказалось слишком дерзко, слишком прямо, и Элли удивилась, что сумела. Встретив взгляд Тома, она ожидала новой вспышки или угрозы, однако он не дал ей ни того, ни другого. Не отводя глаз, он медленно протянул руку и легко коснулся её запястья. Лента, которой были перехвачены волосы, неожиданно соскользнула и повисла между его пальцами, а распущенные пряди разметались по ветру, мягко скользя по плечам и щеке. Том опустил взгляд и вложил ленту в её ладонь, позволив касанию стать слишком выразительным, и короткая усмешка тронула его губы — слишком лёгкая, чтобы стать угрозой, но слишком жёсткая, чтобы позволить забыть её.       — Остальные рядом, потому что знают своё место в волшебном обществе и собственные цели, а ты всё ещё не понимаешь, кто ты, — сказал Том и сжал её пальцы на ленте так крепко, что боль тонкой иглой прошла по ладони. И лишь когда его голос вновь прорезал тишину, а глаза с пренебрежением впились в её лицо, стало ясно, что это был не просто жест. — Твой разум надёжно закрыт чужой защитой, твоя история туманна, а теперь ты узнала то, что скрыто даже от моих — моё наследие и твоя собственная связь со мной. Ты теперь зависишь от меня и не сможешь отвернуться. Выполнишь мои условия, и никто из них не осмелится тебя тронуть. Если заслужишь, позволю взять ту книгу из Запретной секции. Но артефакт всегда будет у меня.       Элли вырвала руку и прижала её к груди, пытаясь спрятать боль и холодное тепло его прикосновения. Слова Тома звенели в ушах, как приговор, и каждое из них было обрамлено ценой, которую он сам же и назначил. Чтобы получить обещанное, ей придётся предать всё, во что она так отчаянно верила. И даже тогда артефакт останется у него. Но мысль о том, что страницы книги могут дать хотя бы тонкую нить к разгадке, оказалась сильнее страха.       Она изо всех сил старалась удержать лицо спокойным, не дать ему увидеть ни слабости, ни сомнения. Но напряжение, накопившееся за этот длинный день, оказалось сильнее. Горло свело болезненной судорогой, и, прежде чем она успела подавить это, глаза наполнились горячей влагой. Слёзы сорвались, оставляя на щеках тонкие, холодящие под ветром полосы. Том, не меняя выражения лица, коснулся её щеки и стёр слезу кончиками пальцев, делая это неторопливо, ясно напоминая о том, кто здесь решает, когда ей плакать.       Лента в её ладони казалась уже не шёлковой полоской, а тонким, крепким узлом, который стянул их двоих в одну неизбежную линию — линию, на которой не будет места случайностям и которая в конце оборвётся только на чьей-то крови. И пока что все шансы были на то, что она окажется её.