Часть I: Кольцо змея. Глава 9

      Всё началось с тепла... Вокруг тянулись стройные берёзы, тонкие стволы отбрасывали мягкие тени на траву, а воздух был наполнен запахом цветущих лугов. Высоко в небе плыли облака, солнце согревало плечи, и где-то совсем рядом раздавался смех, звонкий и свободный, как забытый звук из далёкого прошлого. Элли обернулась, и по зелёной поляне к ней бежала рыжеволосая девочка в белом сарафане. Ада. Та самая, с которой они вместе плели венки у стен Колдовстворца, играли в ведьминские свадьбы и делили тайны. Ада подбежала вплотную и накинула ей на голову венок из полевых цветов, аккуратно поправив белую прядь на лбу.       — Красавица моя, — сказала она весело. — Теперь ты точно невеста лета.       Её ладони пахли ромашкой и мятой. Элли рассмеялась в ответ, и на мгновение всё было слишком настоящим: трепет листьев, звон насекомых, ласковый ветер, солнце в волосах. В груди сжалось от чего-то доброго и болезненно знакомого. Её рука потянулась к подруге, и в этот миг всё переменилось. Облака сгустились над их головами, солнце исчезло, поднялся порывистый ветер, а зелень вокруг потемнела, став почти серой. Тени потянулись по земле, и между берёз появился Том. Он шёл неспешно, как охотник, не скрывающий своего приближения. Его глаза светились холодным блеском, который Элли уже научилась узнавать, а в улыбке было что-то неправильное. В руке он держал палочку.       Ада инстинктивно сделала шаг назад, но Том уже тянулся к Элли. Его пальцы вцепились в её плечи, и сильный толчок швырнул её в траву. Колени содрогнулись от удара, и на белом платье сразу расплылись пятна зелёной влаги, впитавшей кровь. Она попыталась подняться, но земля между ней и Адой начала трескаться, и узкая полоса чёрной пустоты разошлась, разделив их. Её пальцы тянулись вперёд, рвались к подруге, но Том удержал, сжав плечо, не позволив приблизиться. Дыхание застряло где-то в горле.       Палочка в его руке едва заметно дрогнула. С темнеющего неба упал первый холодный луч солнца, и в его отсвете беззащитная Ада выглядела почти призрачно.       — Авада Кедавра.       Зелёная вспышка прошила воздух. Ада рухнула в траву, её венок слетел с головы, пролетел над зияющей трещиной и упал к ногам Элли. Том рассмеялся, и смех стал единственным, что осталось от этого мира. Она вырвалась, бросилась к телу, но не успела дотянуться, как земля ушла из-под ног. Звук исчез, и всё вокруг распалось на свет и темноту.       Она вскочила резко, как вынырнувшая из глубины, вся в липком страхе, с колотящимся сердцем и пересохшим горлом. Мокрая простыня сбилась, рука всё ещё тянулась вперёд, стремясь коснуться той, что уже исчезла. Сознание отказывалось принимать реальность, но привычные очертания комнаты неумолимо возвращались: холодный полумрак, зеленоватые отблески воды за окнами, серебристые рыбы, тени которых скользили по стенам. Из-за тяжёлых занавесок тянуло влагой, и сушёные травы, развешанные по наставлению мадам Кроули, не справлялись с этой сыростью.       Ровные вдохи Мэйры, Друэллы и Агнес нарушали тишину, но Элли никак не могла снова закрыть глаза. Она села, чувствуя, как по позвоночнику всё ещё ползёт холод от вспышки и его смеха. Сердце не унималось и билось чаще обычного, не находя покоя даже здесь, в знакомом полумраке. Она пыталась убедить себя, что всё это было лишь сном, что тьма, трещина в земле и её голос, сорвавшийся в безмолвии, остались там, по ту сторону реальности, но облегчение не приходило.       Её тело оставалось вялым и тяжёлым, но она заставила себя подняться, почти вырвав каждое движение из оцепеневших мышц, подошла к столику, и взгляд сразу же упал на ленту. Помятый шёлк, оставленный накануне, лежал неровно, в его складках отпечаталось то, что произошло этой ночью. В памяти всплыло её согласие, проглоченное вместе с обидой, и его твёрдая рука, не позволившая отвертеться. Она не решилась дотронуться до неё. Чужое прикосновение, запечатлённое в этом предмете, было ещё слишком ощутимым. Не в силах смотреть на ленту дольше, она отвела взгляд, провела пальцами по волосам и наощупь потянулась к палочке. Пара приглушённых заклинаний, и всё встало на свои места. Приведя себя в порядок, она переоделась и, стараясь не потревожить спящих, тихо вышла из спальни.       Едва переступив порог гостиной, Элли почти столкнулась с Лестрейнджем, который направлялся к выходу. Он бросил на неё короткий колючий взгляд, пробормотал что-то себе под нос и, не замедлив шага, скрылся за каменной стеной выхода из гостиной.       Под высоким сводом мерцал огонь в камине, отражаясь в зелёных прожилках колонн и в блеске латунных подсвечников. Абраксас устроился у камина в высоком кресле с резными подлокотниками. В руках он держал свежий «Ежедневный пророк», развёрнутый на странице с крупным заголовком о беспорядках в «Гринготтсе». Гоблины, как писала газета, отказались исполнять распоряжения Министерства, и несколько хранилищ были заперты изнутри. Чуть в стороне, за низким столиком, Мальсибер и Эйвери спорили о новостях.       — Говорю тебе, — настаивал Мальсибер, подаваясь вперёд, — гоблины сами нарываются. Они же прекрасно знают, что у Министерства терпение небесконечно.       — Или у Министерства просто слишком длинные руки, — возразил Эйвери, расслабленно откинувшись на спинку кресла. — Когда в последний раз кто-то выигрывал спор у них? Особенно если у того нет места в Визенгамоте.       — Это же гоблины, — фыркнул Мальсибер, — они всегда думают, что умнее всех.       Уловив шаги Элли, Абраксас поднял голову. Его светлые глаза скользнули по её лицу оценивающе, и взгляд стал на мгновение чуть мягче, прежде чем вновь вернуться к обычной насмешливой невозмутимости.       — Как ни странно, сегодня ты не выглядишь человеком, которому нужен лазарет, — заметил он. — Уже прогресс.       — Если ты по мне скучал, мог бы так и сказать, а не ждать новых происшествий, — фыркнула Элли, и в её голосе прозвучала озорная насмешка без злости.       Абраксас не ответил. Он просто раскрыл газету ещё шире, скрыв лицо за шуршащими страницами. Только короткий блеск в глазах и чуть заметное движение губ выдали его настроение.       У дальнего края комнаты в низком кресле сидел Альфард Блэк с толстой книгой в тёмно-зелёном переплёте на коленях. Он коротко кивнул в знак приветствия, снова опустил глаза в книгу и, лишь когда Элли оказалась совсем рядом, тихо спросил:       — Друэлла уже проснулась?       — Ещё спит, — ответила Элли. Она ненадолго замялась, вспоминая, как накануне вечером Друэлла, обращаясь к Агнес, призналась в ссоре с Альфардом. Лёгкая тень неловкости мелькнула между ними, но она не отвела взгляда и всё же добавила: — Думаю, ей просто нужно прийти в себя.       Пальцы Альфарда сжали книгу сильнее, кожа натянулась на костяшках. Он так и не поднял глаз, лишь замер на секунду, колеблясь, прежде чем оставить слова при себе.       Выбрав место у длинного стола у стены, Элли положила рядом стопку книг и чернильницу. Она раскладывала перед собой конспекты, хотя прекрасно понимала, что сейчас они ей без надобности. Бумаги служили лишь прикрытием, попыткой занять руки и заглушить тревогу. Сегодня ей предстояло говорить о Хагриде, и от этой мысли внутри всё цепенело.       Лестрейндж вернулся раньше, чем она успела хотя бы сделать вид, что занимается. От двери повеяло сыростью коридора, он появился на пороге и коротко обвёл взглядом гостиную, проверяя, все ли остались на местах. На миг задержался на Элли, и на лице всплыла сухая усмешка.       — Белаева, у входа Септимус Уизли. Просил тебя выйти. Сказал, по делу директора.       Он не стал ждать ответа и ушёл так же бесшумно, как пришёл.       Абраксас опустил газету, и загнутый уголок первой полосы с заголовком про «Гринготтс» скользнул к подлокотнику. Он попытался прикрыть любопытство ехидной ремаркой.       — Похоже, утро обещает быть содержательным. Я же говорил, что начнут всех трясти по очереди.       Элли, не отвечая, собрала перо и тетради, убрала чернильницу, проверила, на месте ли палочка, и направилась к выходу.       Каменная стена разошлась с привычным шорохом, и навстречу хлынули полумрак факелов и сырой воздух коридора, помогая ей окончательно проснуться.       Септимус ждал в нише напротив входа, чуть в стороне от каменной панели. Высокий, подтянутый, с каштановыми волосами, приглаженными на прямой пробор, он держался прямо, на лацкане поблёскивал значок старосты школы. Приветственный кивок вышел у него открытым и собранным, без суеты.       — Мисс Белаева, доброе утро. Профессор Диппет просил вас немедленно подняться к нему. Я провожу.       — Можно узнать, что случилось? — спросила она на автомате, хотя в глубине уже понимала, зачем её вызывают.       — Директор ведёт разговоры по недавним… инцидентам. Понадобятся ваши пояснения, — осторожно сказал он, явно подбирая формулировку, потому что навстречу как раз шли двое учеников и бросали любопытные взгляды. — Том Реддл уже у него. Директор хочет видеть вас обоих.       Лестница вилась вверх, воздух становился суше, а свет ярче. Они шли быстро, и шаги отзывались на каменных ступенях строгим ритмом. На повороте Септимус, сохраняя тот же собранный тон, добавил:       — Там будут авроры. Они настроены серьёзно, но вам лучше не тревожиться. Говорите прямо, этого будет достаточно.

***

      В кабинете стоял утренний полумрак. Мягкий свет пробирался сквозь узкие окна, скользил по корешкам книг, цеплялся за старые пергаменты и отражался в стёклах очков профессора Дамблдора. Он сидел у окна, за отдельным столиком, слегка склонившись вперёд и наблюдая молча, не вмешиваясь.       За директорским столом, как и всегда, восседал профессор Диппет. Перо покоилось у его кисти, однако записи делал не он. По обе стороны от него разместились двое авроров. Они почти не шевелились, едва заметно шептали заклинания, и самописные перья, подхватывая их магию, выводили ровные строки на пергаменте. Шуршание бумаги заполняло тишину, становясь едва ли не самым отчётливым звуком в комнате.       Староста Септимус Уизли устроился чуть поодаль и сдержанно, но пристально следил за происходящим. Элли сидела неподалёку, на жёстком стуле рядом с Томом, и каждый её вдох становился короче, стоило лишь перевести взгляд в его сторону.       У дальней стены почти в тени сидел Хагрид. Его крупная фигура выглядела неуклюже в тесном пространстве, густые волосы спадали на лицо, а тяжёлые кулаки упирались в колени. Он не поднимал глаз, и во всём его облике читались стыд и непонимание того, почему он оказался здесь.       — Мистер Реддл, — негромко начал Диппет, — повторите, что именно вы видели вчера вечером.       Том, чуть склонив голову в сторону, начал ровно, и Элли казалось, что он заранее отрепетировал каждую фразу:       — После того как я покинул ваш кабинет вчера вечером, профессор, я шёл в сторону подземелий. Было уже поздно, после отбоя. В одном из коридоров я заметил мистера Хагрида. Он двигался быстро и явно не собирался возвращаться в гостиную своего факультета. Как староста я обязан был проверить, куда он направляется.       Он сделал короткую паузу, и в комнате стало ещё тише.       — Я проследовал за ним и увидел, как он остановился у старой хозяйственной коморки. Он открыл сундук, проверил замки, а внутри было движение. Я успел разглядеть, что там находилось крупное существо, и уверен, что это был акромантул. Я сказал ему, что держать такое животное в школе опасно и запрещено.       Аврор быстро записал сказанное, и Диппет перевёл взгляд на Элли.       — Мисс Белаева, изложите свои показания.       Она почувствовала, как ладони покрываются потом. Внутри поднималось не столько волнение от допроса, сколько страх, с которым приходилось жить всё последнее время. Артефакт оставался у Тома, и это связывало её с ним куда сильнее, чем она была готова признать. Если его поймают, он сделает всё, чтобы она не только никогда не получила ключ к возвращению домой, но и оказалась в положении хуже его собственного. От этой мысли каждая фраза, которую предстояло произнести, казалась чернилами, впитывающимися прямо в кровь.       — Это случилось за пару дней до начала экзаменов, примерно в девять вечера, — стараясь говорить спокойно, начала Элли, но голос дрогнул на первом слове. — Я увидела Хагрида в коридоре. Он шёл быстро, прижимая к себе мешок. Я подошла к нему и остановила. Внутри всё кипело, я злилась… Злилась за то, что он рассказал профессору Диппету о моём полёте на метле с Мэйрой и Абраксасом, из-за чего меня вызвали к нему на разговор. Я хотела высказать ему прямо и только тогда заметила, что из мешка свисала лапа мёртвой птицы. — Она перевела дыхание и продолжила: — В этот момент к нам подошёл Фабиан Пруэтт. Думаю, он тоже мог заметить, что нёс Хагрид.       Диппет кивнул и обратился к Септимусу:       — Будьте добры, приведите мистера Пруэтта.       Староста поднялся и вышел, а в кабинете воцарилось напряжённое молчание. Элли не смела смотреть на Хагрида, но его неподвижная фигура сбоку ощущалась так отчётливо, что от этого немели плечи. Том же сидел безмятежно, чуть откинувшись на спинку стула, и изредка бросал короткие взгляды на Диппета и авроров. Через некоторое время в тягучей тишине дверь наконец распахнулась, и Септимус вернулся, пропуская вперёд Фабиана.       — Доброе утро, профессор Диппет, — легко произнёс тот, входя с видом человека, которого случайно пригласили не на тот совет. Он кивнул Дамблдору и аврорам, мельком взглянул на Хагрида, Элли и Тома, и даже позволил себе короткую усмешку: на лице промелькнуло что-то похожее на желание подшутить, но Фабиан вовремя сдержался — момент был явно неподходящий.       — Мистер Пруэтт, — начал директор, вежливо, но без лишних вступлений, — нужно, чтобы вы ответили на пару вопросов. Постарайтесь вспомнить: за несколько дней до экзаменов, в вечернее время, встречали ли вы Рубеуса Хагрида в коридорах?       — Хагрида? — переспросил Фабиан, приподнимая бровь и обводя взглядом кабинет. На губах ещё держалась лёгкая улыбка, но в её уголках уже намечалась осторожность. — Встречал много раз, но, боюсь, так сразу и не скажу, о каком дне речь.       — Время — около девяти вечера, за час до отбоя, — уточнил Диппет, — он мог нести с собой что-то странное.       Смех в глазах Фабиана начал гаснуть. Он медленно перевёл взгляд на Элли, задержался на долю секунды, потом снова посмотрел на директора. Её глаза стыдливо скользнули вниз к коленям, плотно прижатым друг к другу.       — Да… — протянул Фабиан, и голос на этот раз звучал ещё более сдержанно. Он потёр висок, на секунду прикрыв глаза, и продолжил: — Помню. Это было ещё до начала СОВ, в коридоре перед лестницей в подземелья. Элли тогда что-то резко говорила Хагриду, и я подошёл, чтобы… ну, просто разнять, на всякий случай. В руках у него был мешок, от которого шёл тяжёлый, резкий запах. И мне показалась, что… внутри была мёртвая курица.       — Вы видели это отчётливо? — уточнил один из авроров, не поднимая головы от пергамента.       — О-отчётливо… — немного колеблясь подтвердил он.       Хагрид поднял голову, и в его взгляде закипела обида.       — Это был корм, — сказал он глухо, — не для того, чтобы причинять вред.       — Для акромантула, — вставил Том. Его слова прозвучали холодно, без малейшей интонации.       Фабиан скосил на него взгляд, потом вновь опустил его в пол, наконец полностью осознав, что стал участником чего-то куда более серьёзного, чем рассчитывал. Со своего места поднялся профессор Дамблдор.       — Армандо, — тихо сказал он, — пока нет доказательств, что это существо связано с трагедией. Рубеус мог поступить безрассудно, но он не убийца.       — В крови девочки обнаружены следы токсина, — подытожил один из авроров, останавливая самописное перо. Он произнёс это почти машинально, видимо, долгие годы службы сделали для него чужие трагедии обыденностью. — Состав полностью соответствует яду акромантула. Вероятно, кто-то спугнул его, и он не успел замотать жертву в кокон. Паттернов проклятий на месте зафиксировано не было.       В этот миг Элли с болезненной ясностью осознала, что её слова ничего не решали. Авроры и без того приняли бы версию Тома, а её показания лишь дополнили картину, не имея никакого веса. Он привёл её сюда только затем, чтобы убедиться, что она заговорит тогда, когда это нужно ему. Ненависть к нему смешалась с ненавистью к себе, и от этого внутри стало тесно и тяжело.       — Но Арагог не виноват! — вскочил с места Хагрид и выкрикнул так, что у Элли кольнуло сердце. — Он бы никому зла не сделал, он ручной!       На стенах вспыхнул тревожный гул: портреты заговорили разом, одни возмущённо, другие с сомнением, и слова слились в нарастающий шёпот, похожий на рой стрекоз.       — Достаточно, — раздался твёрдый голос Дамблдора, и шёпот мгновенно стих. Он вышел из-за стола и сделал шаг вперёд, затем добавил мягче, обращаясь к Хагриду: — Сейчас не время для споров.       Хагрид опустил голову, его плечи дрожали, будто он сдерживал рыдания, готовые прорваться в любую секунду. Авроры переглянулись, один из них поднялся и подошёл к полувеликану. Он вытянул руку к его плечу, но, будучи ниже на полторы головы, коснулся только локтя.       — Пойдёмте, — коротко произнёс он.       Тяжёлая фигура Хагрида задела ножку стула и двинулась к выходу, не оглядываясь. У дверей его встретил Дамблдор и вышел вместе с ним, едва заметно поддерживая, не желая оставлять его одного в этот момент.       Напряжённый и необычно молчаливый Септимус оставался на месте до последнего. Лишь когда дверь закрылась, он обменялся взглядом с директором и кивнул, как ответственный староста, готовый исполнить неприятную обязанность до конца. Фабиан же стоял побледневший, потеряв привычную лёгкость. Он всё ещё смотрел в пол и не мог оправиться от того, что его собственные слова оказались решающими.       — Мы закончили, — произнёс Диппет устало, убирая в сторону пергаменты. — Вы свободны.       Когда Элли встала, то остро ощутила, как ноги дрожат с такой силой, будто она только что прошла по тонкому канату над пропастью. Том поднялся следом и задержался ровно настолько, чтобы дать ей почувствовать невидимую тень за спиной.       В коридоре было прохладнее, чем в душном кабинете. Фабиан вышел первым, но сразу замедлил шаг и прижался плечом к колонне. Усмешка, всегда жившая на его лице, исчезла, и теперь он выглядел так, словно с трудом дышал. Септимус остановился рядом и подбадривающе похлопал Фабиана по плечу. В коридоре на миг повисло неловкое молчание. Никто не поднимал глаз, каждый избегал чужого взгляда. Непривычное беззвучие нарушил Том, заговорив первым:       — Трудно видеть, как всё это заканчивается, — в словах слышалось сочувствие, которое он так старался показать всем. — Хагрид всегда был… неуклюж, но он не хотел зла. Жаль, что всё обернулось именно так. Не кори себя, Фабиан.       Рыжий юноша поднял глаза, и в них на миг мелькнула боль. Он коротко кивнул, как если бы именно этих слов ему не хватало, чтобы оправдать для себя то, что произошло.       — Ты поступил правильно, Реддл, — твёрдо сказал Септимус, глядя прямо на Тома. — Это было непросто, но благодаря тебе всё прояснилось. Ты действовал как настоящий пример для остальных, и у меня нет сомнений, что на седьмом курсе именно ты станешь старостой школы.       Том принял похвалу скромным поклоном головы без лишних слов, и Элли почти физически ощутила, как ловко он расставил акценты: для Фабиана — мягкость, для Септимуса — уверенность, а для неё — молчаливая тень за плечом.       Гриффиндорцы ушли, их шаги стихли за поворотом, и коридор погрузился в тягучую тишину. Том не двинулся с места. Лёгким, но настойчивым движением он коснулся локтя Элли и повёл её вперёд. Она попыталась вырваться, но хватка оказалась точной, уверенной, и уже через мгновение дверь ближайшего кабинета закрылась за ними.       Внутри стоял застоявшийся воздух, пахло пылью и камнем. Пустые полки тянулись вдоль стен, мутное окно пропускало скудный свет. Только несколько потёртых парт вдоль стены напоминали, что здесь когда-то учили, а теперь класс был заброшен.       — Ты справилась, — сказал он негромко, не глядя на неё. — Диппет доволен. Авроры тоже.       Элли резко обернулась. Слова прорвались наружу, будто их сорвало с цепи.       — Ты не оставил мне выбора! — выпалила она, шагнув ближе. — Позвал, и я прибежала. Выполнила все команды, как послушная собачка у твоей ноги.       Он даже не отступил. Наоборот, чуть наклонил голову, позволив её словам ударить в упор, и медленно скользнул взглядом по её лицу, проверяя, сколько ещё она выдержит эту близость.       — Ты сказала правду о Хагриде. — Том коснулся пальцем подбородка, задержавшись в этом движении. — Правда всегда ценнее выдумки.       — Не льсти себе, — её голос зазвенел от злости. — Я заговорила только потому, что связана с тобой этой чёртовой ситуацией! Если ты рухнешь в пропасть, то и я следом. Но я всё поняла, — Элли прищурилась, — твои уши ждали не моих слов. Всё было решено ещё до того, как нас завели в кабинет. Ты подстроил яд в крови девчонки, ты всё рассчитал! Мои показания были тебе нужны только ради меня самой, чтобы я подчинилась, чтобы знала, что ты можешь заставить меня открыть рот тогда, когда тебе нужно!       Он двинулся вперёд так резко, что у неё вырвался вздох. Пространство между ними схлопнулось; его рука коснулась её лица и легла на губы, не грубо, но властно, заставляя замолчать. Она ощутила холод его пальцев и злое спокойствие в этом жесте.       — Хватит истерить, — прошипел он тихо, не убирая ладони. — Если хочешь, чтобы это осталось только между нами, советую не кричать.       В груди всё взорвалось протестом, и прежде чем он успел отнять руку, Элли рывком подняла палочку. Древко упёрлось ему в грудь, кончик дрожал от напряжения её пальцев. На этот раз он не остановился. Напротив — шагнул ближе, навалился всем весом, и кончик палочки глубже врезался в его тело. Ткань мантии натянулась, а под ней поддалась упругая твёрдость мышц. Пальцы Элли свело от усилия, в кисть стрельнуло болью, но Том будто не замечал. Он сам давил грудью на острие, впуская жгучее ощущение в себя, и угол его губ дёрнулся, словно от муки, в которой он находил вызов.       — Ну же, — воздух едва шевельнулся у её щеки. Голос Тома звучал мягко, почти ласково, но за ним слышался приказ. — Готова снова ощутить это? Власть, что ты держала в руке? То, как другой корчится у твоих ног?       — Ты бредишь, — выдохнула она, с трудом находя слова. — Я проклинала каждую секунду.       Щёки Тома чуть напряглись, и выражение лица стало издевательским. Он склонился так низко, что их лица оказались на расстоянии вздоха, и Элли чувствовала, как его дыхание щекочет губы.       — Проклинала? — повторил он мягко. — Или тебе понравилось? Признайся, Элли. В глубине души ты хочешь того же, что и я. Скажи честно, в тот миг ты ощущала власть — чистую, обжигающую.       — Я не стану чудовищем, — вырвалось у неё.       Её пальцы уже дрожали, и боль в кисти стала невыносимой. Стиснув зубы, она всё же опустила руку, и палочка скользнула вниз. Напряжение спало, суставы отозвались ломотой, и только ноющая слабость напоминала о том, как долго она держала удар.       Улыбка Тома стала ещё острее, почти болезненной. Теперь он уже не давил грудью, а просто шагал в неё, медленно, неумолимо, вынуждая пятиться. Каждый его шаг крал у неё пространство, пока ягодицы не упёрлись в холодный край парты. Дерево врезалось в бёдра, и ей пришлось выбирать между этим тупым давлением позади и его тенью над собой.       Он поднял руку и провёл пальцами по белой пряди у её лица, задержавшись на виске. Холод кожи встретился с его теплом, и от этого движения по телу пробежала судорога, почти заставив её вздрогнуть.       — Вот как, — прошептал он. — А я думаю, ты уже вкусила это. В Тайной комнате ненависть дала тебе силу, и ты не спешила от неё отказаться.       — Я ненавидела тебя и каждое мгновение рядом с тобой, — резко бросила она.       — Собака может ненавидеть хозяина, — сказал он тихо, глядя прямо ей в глаза. — Но кусая руку, она всё равно остаётся на привязи.       Его ладонь с гулким ударом легла на поверхность парты у её бедра, и звук разнёсся по пустому классу. В следующую секунду он резко оттолкнулся, выпрямился и, не дав ей ни слова сказать, шагнул к двери. Деревянная створка захлопнулась с такой силой, что эхо прокатилось по коридору снаружи.       Элли осталась одна с бешено колотящимся сердцем и чувством, что стены ещё хранят его присутствие.

***

      Толпа студентов выливалась на улицы Хогсмида, и воздух наполнялся гулом голосов, запахом сладостей и дымом, вьющимся из каминных труб. Кто-то спешил занять очередь у «Сладкого Королевства», другие уже тянули друзей в сторону «Трёх мётел», рядом гремели шаги по брусчатке, перекликались смех и выкрики.       — Смотри под ноги, — заметила Мэйра, увлекая Элли за рукав. — Хогсмид днём совсем другой. Вечером тут романтика, а днём это просто рынок с толпой шумных студентов.       Элли подняла взгляд. Белые стены домов, тёмная дранка крыш, витрины, переливавшиеся светом, — всё это складывалось в картину, которую она раньше знала только по обрывкам: вечерний путь от платформы в растерянности, когда она едва замечала происходящее, и тот полёт на метлах, когда не было времени вглядеться. Теперь же она шла среди толпы и чувствовала, что впервые видит деревню по-настоящему.       Рядом с ними шёл Абраксас. Его белокурые волосы сверкали под солнцем, он двигался неторопливо, но так, что толпа расступалась сама, оставляя перед ним свободное пространство. У лавки «Сладкого Королевства» первокурсники едва не сбили Элли с ног, и Абраксас, не меняя выражения лица, отстранил одного из мальчишек, удерживая то холодное равнодушие, что само по себе ставило его выше остальных.       — Похоже, весь замок решил, что учёба закончилась, — заметил он сухо. — Слишком многолюдно для тихой деревушки.       Элли хотела что-то ответить, но внимание привлёк столик под навесом у «Трёх мётел». Там сидели Друэлла и Альфард. Их кружки оставили влажные следы на столе, головы были склонены близко, и остального мира для них не существовало. Она задержала взгляд чуть дольше, чем собиралась, и поймала себя на мысли: как бы они ни ссорились, всё равно возвращались друг к другу.       — Эти двое могут спорить бесконечно, — бросила Мэйра, глядя на парочку и словно угадывая её мысли, — а всё равно никуда друг от друга не денутся.       Ответа не последовало. У Элли не было союза, который можно было бы потерять и вернуть. У неё было лишь ощущение чужого контроля, которое не отпускало даже здесь, среди шума и толпы.       Внутри «Трёх мётел» пахло сливочным пивом и дымом. У длинной стойки толпились волшебники, споря о квиддиче и перехватывая у хозяйки пенящиеся кружки. За дальними столиками кто-то играл в карты, слышался глухой стук костей и монет. Ближе к камину обсуждали будущие каникулы, а у окна несколько учеников вполголоса говорили о смерти девочки из Рейвенкло. Гул голосов то поднимался, то ослабевал, складываясь в тяжёлый шум, в котором каждое слово тонуло, но отдельные обрывки всё равно долетали до ушей.       — Слышала? — сказала Мэйра, занимая место у окна. — Библиотеку теперь будут закрывать раньше, а ещё обещают ночные проверки. Родители в ярости.       — Когда у властей нет решений, они придумывают запреты, — холодно отозвался Абраксас, ставя на стол три кружки. Одну он подвинул Элли.       — Нет, — покачала она головой, отодвигая её к центру, — спасибо, но не стоит. У меня нет лишних денег.       Она произнесла это слишком быстро и почувствовала, как жар поднимается к щекам. В этом времени у неё не было ни гроша: ни карманных сбережений, ни семьи, к которой можно обратиться, ни даже надежды, что кто-то заметит её отсутствие. Всё, чем она расплачивалась, — это осторожность и молчание.       Абраксас чуть склонил голову, и в уголках его губ появилась тень усмешки.       — Неужели ты думаешь, что я предлагаю разделить счёт? — сказал он, убирая пену с края своей кружки. — Мы говорим всего лишь о кружке пива. Поверь, мой кошелёк выдержит такие траты.       Его спокойствие и уверенность лишали возражения всякого смысла. Элли подвинула кружку ближе, обхватила ладонями прохладное стекло, и лишь короткое «спасибо» сошло с её губ.       Мэйра, наблюдавшая за ними, ухмыльнулась и откинулась на спинку стула.       — Вот это жест. Даже Малфой решил угостить бедных однокурсниц. Мир точно меняется.       — Не преувеличивай, — отрезал он, но взгляд его всё же скользнул по Элли.       В это время за соседним столом разгорался спор, который становился всё громче: сначала вполголоса, но очень скоро отдельные слова стали различимы сквозь общий гул.       — У Хагрида нашли акромантула! — резко сказала девочка из Рейвенкло, пальцы её нервно теребили ручку кружки. — И в крови Миртл обнаружили яд. Сколько ещё доказательств нужно?       — Это всё совпадения! — горячо возразил гриффиндорец, привстав над столом. — Рубеус не способен на такое, он добрее половины тех, кто здесь сидит!       — Добрый или нет, но девочка мертва! — отрезала рейвенкловка. — И все улики ведут к нему и его жуткому «питомцу».       — Ты не понимаешь, он бы никогда не причинил вреда человеку! — не сдавался гриффиндорец, и их голоса уже звенели над столами.       Шум нарастал, к спору подключились ещё студенты: одни пытались рассуждать о фактах, другие кричали о дружбе и доверии.       У дальней стены несколько слизеринцев — Мальсибер, Розье и ещё пара старшекурсников — сидели, развалившись на лавках, и наблюдали за происходящим с нескрываемым удовольствием. Рядом с ними Элли заметила Агнес, что немного удивило, ведь та обычно держалась в стороне от шумных компаний и чужих перепалок, но сейчас, похоже, решила остаться в обществе, которое громче других наслаждалось чужим раздором.              — Смотрите, — протянул Мальсибер, качая кружку, — гриффиндорцы рвут глотки за своего полугиганта, рейвенкловцы требуют справедливости. А мы думали, развлечения в Хогсмиде иссякли.       Его слова вызвали тихий смешок за столом, но спор за соседним продолжался, уже почти перерастая в крик. Тут к ним подошёл хаффлпаффец, высокий и худощавый, с серьёзным лицом. Он поднял ладони, стараясь перекрыть шум.       — Прекратите вы уже! — сказал он твёрдо. — Это не разговор для «Трёх мётел». Хотите спорить — оставьте это для своих факультетских залов. Здесь мы все ученики одной школы, и ваши крики не помогут ни вам, ни кому-либо ещё… Девочку уже не вернуть, а нам ещё учиться всем вместе.       Шум мгновенно стих. Гриффиндорцы и рейвенкловцы переглянулись, кто-то неохотно замолк, и напряжение осело, как волна после удара о берег.       Мальсибер скривился, откинувшись назад, и бросил недовольный комментарий, слишком громкий, чтобы его не услышали:       — Ну вот, всё обломал. А ведь только самое интересное начиналось.       Розье хмыкнул, а остальные слизеринцы вернулись к своим разговорам, и только Элли отметила, что в этой перебранке было всё то же, что она видела тогда в кабинете Диппета: одни обвиняли, другие оправдывали, третьи сидели в стороне и наслаждались.       Шум в зале постепенно вошёл в привычное русло, и в этих голосах уже не звучала прежняя острота. Но Элли тяжело переносила лёгкость этих разговоров. Чужие планы и смех только сильнее подчёркивали её собственную пустоту и тяжесть содеянного. Она молчала, не отрывая взгляда от стола, когда Абраксас, заговорил первым:       — Чем займётесь летом?       Мэйра сразу оживилась, будто только и ждала повода заговорить.       — Родители хотят, чтобы часть лета я провела в Норфолке у давних друзей мамы. Там скука смертная, одни чащи и болота, зато потом вернёмся в Лондон — приёмы, театр, балы… — Она закатила глаза, но улыбка ясно показывала, что жаловаться ей и в голову не приходило. — Правда, и в городе всё теперь тише, чем прежде, праздники не такие шумные, как раньше. Но мама уверена, что именно поэтому их и нужно устраивать, чтобы жизнь не теряла ритма.       Абраксас чуть заметно усмехнулся, отпив из кружки.       — Я проведу часть каникул в поместье, а потом поеду с родителями во Францию. Отец считает, что Париж нужно видеть хотя бы раз в год. Там и манеры другие, и политика, и сама магия. Но теперь всё иначе: страна под оккупацией, магглы ведут свою войну, и даже волшебникам приходится быть осторожными. Отец пишет, что на этом фоне имя Гриндевальда звучит всё чаще. Он собирает сторонников, показывая, что мир магглов несёт опасность и что, если не вмешаться, они погубят и себя, и нас. В этом есть своя логика: пока одни сжигают города, другой превращает их безумие в доказательство того, что власть над миром должна принадлежать волшебникам.       Кареглазая волшебница слушала его с вниманием, которое редко позволяла себе. Ладонь поддерживала щёку, глаза, обычно такие живые и беспечные, на этот раз были сосредоточенными. Она явно не всё понимала из того, что стояло за его словами, но сама серьёзность интонации Абраксаса притягивала её, заставляла ловить каждое слово. Затем взгляд Абраксаса остановился на Элли.       — А ты?       Она замерла. Вопрос ударил сильнее, чем она ожидала, потому что только теперь поняла, что о лете она не думала и вовсе. Все её дни заполнили тайные коридоры, шёпот змей, холод Тома, и только это казалось важным. Будущее будто стёрлось, и мысль о том, что у остальных оно расписано заранее, а у неё нет даже точки опоры, пробрала до дрожи.       — Не знаю, — ответ прозвучал коротко, и в горле стало сухо.       На миг за столом повисла тишина. Мэйра чуть приподняла голову, её улыбка исчезла, и глаза смягчились — это был редкий для неё взгляд без иронии.       — Прости… Мы забыли, — тихо сказала она. — Всё это случилось совсем недавно: война, твои родители…       Элли не стала отвечать, только опустила глаза в кружку. Впервые за последние дни ей не пришлось изображать улыбку или прятать усталость за чужими разговорами — можно было позволить лицу остаться таким, каким оно было на самом деле. Горечь сидела внутри, возвращая к допросу, к словам, вырванным у неё слишком легко, к предательству Хагрида и пустоте, которая тянулась за ней, не оставляя дороги обратно.       Повисла короткая пауза, и, словно спохватившись, Мэйра оживилась.       — Кстати, финальную игру по квиддичу всё же не отменили. Ты придёшь завтра? Она будет приурочена к памяти Миртл, все болельщики должны будут надеть ленточки в цветах Рейвенкло. Последняя возможность в этом году, грех пропускать.       Элли приподняла взгляд, но почти сразу отвела его. Мысль о шумных трибунах, толпе в синих цветах, выкрикивающей имя Миртл, девочки, смерть которой легла на её совесть, показалась невыносимой.       — Посмотрим, — тихо сказала она, но в голосе не было обещания.       Мэйра нахмурилась, Абраксас промолчал. За соседними столами звучал смех, кружки сталкивались с глухим звоном, хозяйка разносила новые кувшины. Элли слышала это отчётливо, но всё уже казалось ей чужим и далёким.

***

      Прошло несколько дней с допроса, и судьба Хагрида оказалась окончательно и бесповоротно решена. Ходили слухи, что его волшебную палочку сломали прямо в стенах Министерства, и тот неловкий мальчишка, которого многие знали только как добродушного и шумного, в одно утро превратился в изгоя. В коридорах же хвалили Тома. Преподаватели благодарили за бдительность, ученики кивали ему с показным уважением, старосты повторяли между делом, что такие и держат школу в порядке. Элли среди этого гулкого восхищения старалась оставаться невидимой. Выбирала пустые лестницы, задерживалась у окон, где никто не смотрит, и первое, что научилась делать по-настоящему ловко, — на расстоянии узнавать его шаги и идти другой дорогой.       Вечером она забрела в пустой коридор на третьем этаже, где окна выходили во внутренний двор. Узкие полосы света ещё держались на каменных плитах, но скоро должны были раствориться в наступающей тьме. Элли сидела на широком подоконье и вертела в руках фотографию — ту самую, что нашла в комнате с гербом змеи и солнца. Лицо девушки с белой прядью смотрело в сторону, мимо объектива, и каждый раз, когда она задерживала взгляд, казалось, будто та хочет сказать больше, чем оставлено на старом отпечатке.       Мысли снова и снова кружили вокруг одного. Её кровь. Наследие. Всё, что произошло, невозможно было отрицать: она не магглорождённая волшебница. В её жилах текла кровь Слизерина, и признание василиска стало тому подтверждением. Но вместе с этим возникло сомнение, которое оказалось сильнее всех прежних выводов. Она начала понимать язык змей только после того, как коснулась артефакта, а до этого — никогда. Если её наследие столь прямое и очевидное, то почему же именно артефакт раскрыл в ней этот дар? И почему его шёпот слышала только она, а не Том, который, судя по всему, нашёл и эту комнату, и василиска задолго до неё?       Память сама подняла другую историю. К концу четвёртого класса магия проявилась почти у всех её одноклассников. Кто-то случайно вспыхивал искрами при сильных эмоциях, кто-то неосознанно двигал предметы, и каждое такое происшествие становилось событием для всего класса. На этом фоне молчание её собственной магии выглядело особенно отчётливо. Однажды мальчишка в коридоре в шутку заметил, что дар может обойти её стороной, и этого оказалось достаточно, чтобы она разрыдалась прямо перед всеми. Слёзы жгли сильнее самой насмешки, и стыд врезался в память куда глубже. С того дня Элли поклялась, что больше никогда не позволит себе плакать при других. Клятва держалась долгие годы, пока на Астрономической башне рядом с Томом она не рухнула вместе с ней.       И всё же магия пришла. Не так, как у других, а резко и страшно. На одном из уроков прорицаний учитель вынес в класс артефакт — зеркало, окованное бронзой, с потускневшими старославянскими рунами по краям. Говорили, что иногда оно показывало будущее, но не всем. Элли помнила, как её отражение дрогнуло и исчезло. В глубине стекла возник человек в белой мантии с капюшоном, скрывавшим голову, и вместо лица сиял ослепительный свет. Она не могла отвести взгляд, а когда фигура подняла руку и коснулась её плеча, холод прорезал кожу так, что она закричала. В тот же миг зеркало разлетелось на сотни осколков, которые рассыпались по полу, а старинные часы у стены пробили двенадцать раз и остановились. Учителя ещё множество раз пытались оживить их заклинаниями, но стрелки так и остались неподвижными навсегда.       Воспоминание сплеталось с новым сомнением. Если зеркало показывало будущее, то почему выбрало её? Не связано ли это с «другим», о котором говорил василиск? Тем, который пришёл раньше Тома и велел хранить артефакт. И какое место в этой цепи отводилось теперь ей?       Вдруг из пустоты послышался торопливый шёпот, и сквозь воздух прорвалась призрачная фигура. Бледное лицо, тёмные волосы, растрёпанные в движении, платье прошлых веков. Елена Рейвенкло метнулась по коридору и, не успев изменить траекторию, пронеслась прямо сквозь Элли. Лёд ударил в кожу, судорожная волна поднялась откуда-то изнутри, её пальцы разжались, и фотография едва не упала на пол.       — Оставь меня! — пронзительно выкрикнула Елена, обращаясь назад, в пустоту коридора, и её голос угас эхом под каменными сводами.       Элли с трудом выровняла дыхание, но ещё не успела опомниться, как воздух снова сгустился и потяжелел. Из тени выступил Кровавый Барон. Он остановился прямо напротив, высокий и худой, с длинными спутанными волосами, падавшими на плечи. Его пустые глаза горели тусклым, но пронизывающим светом, и несколько мгновений он молча рассматривал Элли, проверяя, кто осмелился оказаться на пути.       — Ты… — голос Барона прозвучал глухо, тяжело, и он шагнул ближе, почти вплотную. — Говорят, твоя кровь нечиста. Многие смотрят искоса, и у них есть на то свои причины. Но я не спешу судить. В моей памяти живёт один человек, чьё имя я не забыл до сих пор — Уяр-Кудесник. Он был родом из твоих мест. И он сделал для меня то, чего не сделал бы никто.       Слова он произнёс так близко, что их холод упал прямо на её лицо. Элли едва не вздрогнула, но не отшатнулась, лишь стиснула пальцы на фотографии.       — В Колдовстворце есть призрак волшебника-знахаря, которого зовут Уяр, — тихо сказала она. — Его называют Сказителем Мхов и Великим Кудесником, но чаще всего просто призраком Хорса.       На секунду в глазах Барона сверкнуло узнавание, и вместе с ним из глубин поднялось тяжёлое воспоминание, оживившее его лицо. Голова чуть приподнялась, взгляд стал более твёрдым, в нём промелькнула суровая удовлетворённость. Ни слова больше не прозвучало, и фигура исчезла так же внезапно, как возникла, растворившись в воздухе и оставив после себя лишь пустоту и холод, от которого кожа на руках вновь покрылась мурашками.       — Ох уж эти призраки, — раздался рядом бодрый, чуть насмешливый тон, и Элли дёрнулась, вырвавшись из оцепенения. — Всегда после них тянет морозом, особенно от Барона.       Она перевела взгляд, перед ней стоял профессор Слизнорт. Его широкая фигура заслоняла полкоридора, усы подрагивали при каждом слове, а глаза сияли довольством. Завидев её, он оживился и поднял руку в приветствии.       — Мисс Белаева! Какая удача. Мне как раз нужно было вас найти. Пойдёмте со мной, у меня есть новости.       Он не стал ждать ответа и сразу повёл её вниз по лестницам, глубже в прохладные подземелья. С каждым шагом воздух становился более влажным и стылым, пока не открылась низкая дубовая дверь с массивной ручкой. За ней оказался кабинет, примыкавший к классу зельеварения. Воздух здесь был насыщен густыми запахами: терпкий аромат сушёных трав перемешивался с горечью зелий, а где-то в глубине чувствовался лёгкий химический привкус, от которого щипало в носу. Вдоль стен стояли тяжёлые шкафы с банками и бутылками, в которых хранились коренья, порошки и редкие ингредиенты. Среди них попадались вещи, не имевшие отношения к зельям: подарочные футляры, редкие книги в дорогих переплётах, маленькие фигурки из слоновой кости, а в одном из шкафов за стеклом переливались овальные фотографии, где лица двигались и оживали в едва заметных движениях. Всё это больше походило на кабинет коллекционера, чем на рабочее помещение преподавателя.       Профессор Слизнорт уселся за массивным столом у окна, за которым темнела вода Чёрного озера. Перед ним лежали кипы бумаг и раскрытые книги. Рядом, прямо на столешнице, стоял наполовину упакованный чемодан, крышку подпирала книжная стопка, а чуть поодаль были разложены аккуратные документы с сургучной печатью. Слизнорт пригласил Элли сесть напротив и обменялся с ней коротким взглядом, в котором читалось искреннее расположение.       — Ваше письмо, отправленное школьной совой, дошло до профессора Диппета, — начал он без привычных кругов, — но вы знаете, последние дни у администрации выдались тяжёлыми. Директор сейчас вне школы и будет присутствовать только на торжественном вечере в честь окончания учебного года. Меня он заранее ввёл в курс. Просил передать вам решение.       Он потянулся к одному из аккуратно уложенных листов с печатями, взял верхний, но не стал читать, а просто отложил в сторону.       — На лето вас направляют в приют Вула, — сообщил Слизнорт, стараясь говорить мягко. — Это маггловский приют, так распорядилось Министерство, и школа не вправе перечить. Всё оформлено официально, у вокзала вас встретят и отвезут туда на машине. Не переживайте, это всего на два месяца, а потом вы вернётесь обратно. Даже оглянуться не успеете, как время пролетит.       Элли опустила глаза на край стола, чтобы скрыть вспыхнувшее раздражение.       — Но зачем приют? — не удержалась она. — Я подавала прошение профессору Диппету, чтобы остаться в Хогвартсе на каникулы. Опасность ведь уже устранена, виновного нашли.       — Ах, дорогая моя… — Слизнорт чуть вздохнул, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — Вы же понимаете, смерть бедной мисс Уоррен всколыхнула всю школу. Некоторые влиятельные родители настояли, чтобы Министерство приняло дополнительные меры: замок должен опустеть до осени, для всех без исключения. Министерство обязано предоставить крышу над головой, пусть даже это маггловский приют. Поверьте, вы не одна в этой ситуации, и как бы тяжело ни было это слышать, никто не забыл о вашей потере. Но сейчас нас всех отправляют по домам…       Он примирительно махнул в сторону чемодана, стараясь смягчить сказанное.       Элли молчала, потрясённо взирая на профессора. Она надеялась, что каникулы дадут ей время для того, чтоб снова проникнуть в Запретную секцию, попытаться отыскать хоть намёк на способ вернуться домой, просмотреть забытые полки, где могла скрываться не одна книга Чернобожников. Да, артефакт был у Тома, но оставалась надежда на знания, которые он ещё не успел присвоить. Приют же лишал её этой возможности, отрезал от единственного пути, который она сама для себя выбрала.       Профессор заметил её растерянность, нахмурился, но тут же оживился, словно придумал, как её подбодрить. Из ящика стола он достал небольшой, аккуратно сложенный документ и протянул Элли.       — Это ваш пропуск в Запретную секцию. По настоянию одного весьма настойчивого юноши. Оформил на следующий учебный год, срок достаточный, чтобы не бегать ко мне за каждым томом. — Он постучал костяшкой пальца по нижней строке. — Речь идёт о серьёзной подготовке. В свете последних событий мы с мистером Реддлом решили подать работу на межшкольный конкурс по зельеварению. Тема: «Применение яда акромантула в лечебных составах и его безопасная стабилизация». Сочетание практической пользы и научной новизны. Мистер Реддл настаивал, чтобы именно вы стали его напарницей, и я был согласен.       Она провела пальцем по краю пергамента, и сердце невольно отозвалось. Доступ в Запретную секцию был тем, о чём она грезила с первых дней. Но ощущение победы оборвалось почти сразу, и Элли едва сдержала злую усмешку: Том подставил Хагрида, пустил пустоголовых авроров по ложному следу, а теперь, как в издёвку, выставляет её в напарницы для работы именно на эту тему. Это было похоже на удар в лицо, тщательно рассчитанный, чтобы она поняла — он не просто помнит, он играет.       — Благодарю, — выдавила она наконец. — Я постараюсь не подвести.       — В этом я не сомневаюсь, — оживился Слизнорт и поднялся. — Идёмте, кое-что покажу.       Он подвёл её к застеклённому шкафу, где в ровных рядах были размещены фотографии. Молодые лица, уверенные взгляды, улыбки и серьёзность перемешались, создавая ощущение, что они продолжают жить своей тихой жизнью за стеклом. Слизнорт смотрел на снимок Тома. Он двигался плавно, оборачиваясь к объективу, и лёгкая улыбка трогала только его губы, не касаясь глаз.       — Мистер Реддл здесь уже второй год, — произнёс он с явной гордостью наставника. — У мальчика редкая дисциплина и вкус к систематической работе. Если вы вместе возьмёте призовое место, ваша миниатюра окажется рядом. У меня ещё не было советской ведьмы в коллекции, и я бы хотел, чтобы вы были первой.       Слизнорт ещё какое-то время рассуждал о конкурсах и будущих победах, но Элли слушала уже рассеянно. Когда разговор подошёл к концу, она попрощалась и вышла. Дверь за её спиной тихо закрылась, и она осталась в пустом коридоре. Каменные стены, ровные отблески факелов, уже привычный запах сырости — всё казалось недвижимым, пока пламя на стене не колыхнулось, и это движение воздуха подсказало ей, что она здесь не одна. Взгляд заметался по сторонам, но у кабинета не нашлось ни поворота, ни ниши, за которыми можно было бы спрятаться.       Из полутьмы вышел Том. В его движениях ощущалась поспешность, плечи напряжённо выдавали внутренний надлом, а взгляд таил нетерпение, в котором промелькнула непривычная для него растерянность, тщательно скрытая за обычной собранностью. Однако, когда он заговорил, голос прозвучал ровно и мягко, именно так, как привыкли слышать его окружающие.       — Элли… Рад, что профессор всё успел объяснить, — произнёс он вежливо, почти тепло. — Теперь у тебя есть доступ ко всему необходимому, и я рассчитываю, что наша работа пройдёт так, как нужно. С твоей помощью мы покажем достойный результат.       Он едва заметно улыбнулся, потянул ручку двери и вошёл в кабинет профессора Слизнорта.       Элли осталась в коридоре, крепко сжимая пропуск. В горле стоял ком, колени подрагивали, а пальцы словно приросли к бумаге. Всё вокруг теряло очертания, оставался только он — её новоиспечённый дальний родственничек, который шаг за шагом затягивал петлю ещё крепче.