Часть I: Кольцо змея. Глава 19

      Колыбельная Брамса. Мамин голос, тёплые руки, мокрая от пота подушка. Элли пять лет, она снова болеет, и простенький мотив на несколько тактов кружит над кроватью, не давая провалиться в жар. Потом сон треснул, и она проснулась в чужой комнате, в чужом доме и времени. А мелодия осталась.       Настенные часы, мерно тикающие над дверью, показывали ровно два ночи. Элли лежала неподвижно, прислушиваясь и уговаривая себя, что стоит подождать ещё немного и всё стихнет само, но музыка не прекращалась, продолжая назойливо висеть в воздухе и закручивать мысли в спирали, от которых не так-то просто было отмахнуться, и с каждой минутой становилось яснее, что уснуть уже не получится. Рука нащупала палочку под подушкой, и привычное тепло магии немного приглушило нарастающее беспокойство. Она медленно села в кровати, спустив ноги на холодный пол.       Мягкий свет «Люмоса» залил комнату, обрисовав в полумраке непривычные очертания мебели. Занавеска у окна едва заметно колыхалась, хотя створки были плотно закрыты. Днём она не замечала этих углов и линий, но посреди ночи тени лежали иначе, и каждый предмет казался не совсем тем, чем был раньше.       Элли задержалась у кровати, нащупала приютский кардиган, оставленный на спинке стула, и натянула его поверх ночной рубашки, педантично застегнув на все пуговицы. Запретная секция с Томом Реддлом во главе преподала ей урок куда нагляднее, чем учебник по этикету.       Выскользнув в коридор, она прислушалась. За дверьми соседних комнат не было ни звука, а колыбельная, похоже, тянулась откуда-то сверху, с третьего этажа, куда Корделия вчера просила их не подниматься. Но это Элли, конечно же, не остановило.       Ступенька протяжно скрипнула. Она зависла над следующей, понимая, как же глупо выглядела её ночная авантюра, но возвращаться было уже поздно. Ещё один шаг, и лестница закончилась.       Третий этаж выглядел нежилым: низкий потолок, пара запертых комнат и голые стены без картин, ламп или иного убранства. Теперь мелодия звучала совсем близко, настолько, что можно было разобрать характерный металлический призвук музыкальной шкатулки, гоняющей одно и то же по кругу без начала и конца. Она прошла мимо дверей и остановилась у последней, когда мотив вдруг запнулся, повторив ноту с противным скрежетом, и замолк.       Элли опустила ладонь на потемневшую ручку, чувствуя, как пульс отдаётся в кончиках пальцев, и нажала. Заперто. Было бы странно, если бы оказалось иначе.       «Алахомора» напрашивалась сама собой. Одно движение — замок щёлкнет, и за дверью окажется что-то, ради чего стоило подниматься сюда среди ночи. Или не стоило. Корделия и Этьен впустили их в свой дом, дали возможность уехать из Лондона, нормально поесть, с удобством спать в отдельной комнате, а она примеряется к их замкам. Надо возвращаться. Это не её территория, и если это действительно так важно, как ей показалось спросонья, то утром можно будет подняться сюда снова. В конце концов, её ведь не накажут за то, что она просто прошлась по коридору.       Но не успела Элли обернуться, как подавилась воздухом и шарахнулась назад. Лопатки ударились о дверь, и холодная ручка впилась в позвоночник.       В трёх шагах от неё стоял Этьен. Босой, в ночной рубашке и абсолютно неподвижный. Он будто был здесь всё это время, пока она мысленно зачитывала себе морали. В его правой руке дрожал смятый кусок пергамента, влажный по краям. Тусклое волшебное сияние упало на его лицо, осветив глаза — открытые, но пустые, направленные куда-то сквозь неё, мимо стен и, как ей показалось, мимо всего.       — Мистер Бошан, — выдохнула она, прижимая ладонь к груди. — Вы меня напугали.       Но Этьен даже глазом не моргнул. Его грудная клетка равномерно поднималась и опускалась так же медленно, как у спящего человека, однако он стоял прямо, и это странное сочетание заставило её напрячься.       Элли повторила его имя ещё раз, громче и отчётливее. Ничего.       Он перегораживал единственный путь назад, и обойти его в узком коридоре, не задев, было невозможно. Робко прижавшись к стене и затаив дыхание, она услышала знакомый звук в конце коридора — седьмая ступенька. Элли узнала его, потому что несколько минут назад он был её собственным.       По лестнице скользнул свет ещё одной волшебной палочки, и через секунду на площадке появился Том. Выглядел он растрёпанным и настолько непохожим на себя обычного, что она на мгновение забыла и про мистера Бошан, и про запертую дверь. Впрочем, выражение его лица было вполне знакомым — раздражённым и совершенно не сонным.       — Я слышал музыку. — Он медленно приблизился, поочередно переводя взгляд с неё на Этьена. — А потом какой-то шум. Что-то случилось?       Его голос, видимо, достиг чего-то, до чего не смогла достучаться Элли. Этьен моргнул несколько раз, его пальцы разжались, и пергамент едва не выпал из ладони, но он перехватил его в последний момент и торопливо сунул за спину. Взгляд обрёл фокус, но в нём всё ещё плескалась растерянность.       — Я… шёл в уборную, — произнёс он, запнувшись. — Наткнулся на мисс Белаеву и, кажется, напугал её. Приношу свои искренние извинения.       Он отвесил неуклюжий полупоклон, обошёл Тома и, не поднимая глаз, ретировался к лестнице. Прежде, чем его силуэт поглотила ночная тьма, она успела заметить на клочке бумаги в его руке неровный набросок, кажется, лошади: несколько корявых линий, круглая морда и палки вместо ног. Так рисуют маленькие дети. Откуда это у Этьена, или в доме есть кто-то, о ком им не сказали? ​​​​​​​​​​​​​​​​       Звук его шагов растаял где-то внизу. Они остались вдвоём в узком пространстве третьего этажа, и Элли вдруг осознала всю нелепость ситуации: она и Том Реддл — босые, полуодетые, посреди ночи перед запертой дверью. Но, к счастью, в отличие от неё, он думал совершенно о другом.       — На этом этаже нет уборной, — негромко отметил Том, глядя туда, где только что стоял Этьен.       — Откуда ты знаешь?       — Видишь ли, Элли. Пока вы вчера так увлечённо прятались, я не терял времени и осмотрел дом. Весь. На третьем этаже всего две комнаты, кладовая и дверь, перед которой ты сейчас стоишь. Не думаю, что за ней уборная.       Свет палочки Реддла мигнул и погас, и в коридоре стало темнее. Элли пришлось поднять свою повыше, освещая и Тома, и пустой коридор за его спиной.       — А ты, значит, услышал музыку и тоже решил подняться?       — Я решил, что это снова наши старые друзья, — произнёс он, и от его спокойствия стало не по себе. — Но вместо них нашёл тебя в компании лунатика. Даже не знаю, что хуже, — добавил он с лёгкой усмешкой.       — Старые друзья? Чернобожники? — Элли нахмурилась. — Из тех, кого мы видели, остались только Освальд и Олег. Освальд непохож на того, кто будет нас выслеживать. Думаешь, их лидер станет охотиться на меня лично?       — Зачем ему ходить по ночным коридорам самому, когда в его распоряжении сотни последователей, — произнёс Том, глядя прямо ей в лицо. — Ему достаточно выбрать из них самых преданных, и первый круг снова полон.       Пока он говорил, горло медленно сжималось. Она позволила человеку утонуть ради безопасности, которая, как выяснилось, была такой же иллюзией, как и всё остальное, что обещал Том Реддл. Но самым жутким было то, что смерть Германа его, судя по всему, даже не беспокоила.       Не выдержав его взгляда, она отвернулась первой. К её сомнительному облегчению, он не стал добивать, и Элли воспользовалась этим, чтобы взять себя в руки. Сглотнув с болью, она прижала холодные пальцы к виску и вернулась к тому, что привело их сюда.       — Музыка шла отсюда, — она кивнула на дверь, стараясь тщательно выговаривать слова. — Колыбельная. Но стоило мне подойти к ней, как всё разом стихло. Дверь оказалась заперта.       — Я знаю. Вчера уже проверял. — Том скользнул взглядом по замочной скважине, не двигаясь с места. — Простой алахоморой тут не обойтись. Хозяева очень не хотят, чтобы кто-то сюда заходил.       — Мистер Бошан… — начала Элли, помедлив. — С ним что-то не так.       — Похоже, он не понимал, где находится, — согласился он. — И если это лунатизм, то не самый обычный.       Поясница ноюще напомнила о встрече с латунной ручкой. Поморщившись, она потёрла ушибленное место, затем неуверенно взглянула на Тома.       — А ты… не пробовал? — она не закончила, но он всё понял.       — Пробовал, — Реддл сильнее сжал тис в ладони. — Мне здесь крайне тяжело сосредоточиться. Не получается ни на ком.       — Как это? — Элли даже забыла про спину. — Человек, который сломал разведчика из Союза, больше не может забраться ни в чью голову? Что-то мешает?       — Да, — подтвердил он, и по тому, как сузились глаза, было понятно, что это его раздражает куда сильнее, чем он хотел бы показать ей. — В этом доме слишком много магического шума. Как будто что-то глушит всё вокруг.       Элли подтянула рукава кардигана и прижала руки к себе. Забавно. Значит, читать мысли осиротевших мальчишек ему по силам, а в доме, где творится невесть что, дар вдруг отказывает.       — Неприятно, правда? Быть как все остальные.       — Когда не читается один человек — это вызов, — процедил он, почти не моргая. — Но когда не читается никто — это проблема. Чувствуешь разницу? ​​​​​​​​​​​​​​​​       Циничный вопрос повис между ними. Элли заставила себя смотреть ему в лицо, хотя внутри её колотило от слов, которые она безжалостно загоняла обратно в горло.​​​​​​​​​​​​​​​ Артефакт гниёт в пещере под охраной инферналов, вместо того чтобы вернуть Элли домой, пока её тело ещё на это способно. А он стоит тут и жалуется на потерю контроля, как будто это самое страшное, что может случиться с человеком.​​​​​​​​​​​​​​​​       Она продолжала молчать, пока сам Реддл не нарушил тишину.       — Если тебя утешит, — сказал он абсолютно ровным голосом, — Малфой тоже закрыт для меня. Так что можешь не переживать за его маленькие тайны.       Элли дёрнулась.       — Я и не переживала.       — Нет? А я мог бы поклясться, что ты пыталась понять, сколько я успел увидеть в его голове за те пять секунд. — Том прислонился к противоположной стене, скрестив руки. — Расслабься, Элли. Ничего интересного у Бракса в голове никогда не было. А тебя мне и читать не нужно. Ты как на ладони.       Её терпение лопнуло.       — Знаешь, Реддл. — Она шагнула к нему и резко ткнула пальцем в его грудь. Слова полезли наружу быстрее, чем она успевала их фильтровать. — У тебя удивительный талант обесценивать то, через что проходят другие, и если бы ты хоть раз…       Осторожные шаги по лестнице прервали её. Из темноты показалась Агнес, кутающаяся в плед. Она поднялась на площадку и перевела сонный взгляд с одного на другого. Вопросов ещё не прозвучало, но Элли уже чувствовала себя так, будто её застали за чем-то.       — Что случилось? — спросила она, понизив голос. — Вы чего здесь вдвоём посреди ночи? ​​​​​​​​​​​​​​​​       — Я услышала что-то наверху и поднялась, — сказала Элли, опередив Тома. — Наткнулась на мистера Бошан. Похоже, он бродил во сне и напугал меня. Реддл пришёл следом на шум.       Агнес нахмурилась.       — Корделия ведь просила не подниматься сюда. — Она подавила зевок и развернулась. — Нам лучше спуститься.       Краем глаза Элли поймала взгляд Тома, который многозначительно вскинул бровь. Агнес тем временем уже ступила на первую ступеньку, но вдруг остановилась.       — Знаете, мы же приехали раньше вас, — сказала она, не оборачиваясь. — И в первую ночь мне показалось, что наверху кто-то плачет. Утром я спросила у Мэйры, а та отмахнулась, мол, ветер, здесь всегда так.​​​​​​​​​​​​​​​​       Ни Том, ни Элли ничего не ответили, а Агнес, кажется, и не ждала, потому что молча двинулась вниз.       На лестничном пролёте между вторым и третьим этажом Элли притормозила. На стене висела картина, которую она не заметила, когда поднималась. В простой раме, под которой чернел густой слой краски, как и у той, что висела на первом этаже. При свете палочки сквозь редкие прорехи в покрытии что-то шевельнулось, но стоило моргнуть, и движение прекратилось. С учётом всего, что с ней творилось в последнее время, окончательно тронуться рассудком было бы даже логично. Она стряхнула наваждение и поспешила вниз за остальными.       Агнес попрощалась, перед тем как уйти к себе, и в коридоре остались только они двое. Элли толкнула свою дверь, но на пороге остановилась и обернулась, повинуясь какому-то глупому, необъяснимому порыву. Но Том уже ушёл, и в полумраке второго этажа остался только лёгкий чернильный запах с нотой нагретого металла.​​​​​​​​​​​​​​​​       Она забралась под одеяло, натянула его до подбородка и закрыла глаза, пытаясь уцепиться за что-нибудь простое — тиканье часов над дверью, шум ветра за окном, собственное дыхание. Сон уже почти подобрался к ней, обволакивая мысли ватной тяжестью, когда на самой грани слышимости мелькнуло то самое. Колыбельная Брамса, всего пара нот, как будто кто-то приоткрыл шкатулку и тут же захлопнул. Элли замерла, вслушиваясь, но звук не повторился. Наверное, показалось. Перевернувшись на бок, она прижала колени к груди и повторяла это про себя, пока усталость не перевесила все сомнения.

***

      Дождь зарядил на следующее утро и никак не прекращался.       К обеду Мэйра уже не находила себе места. Она строила планы на каждый день их пребывания в Норфолке — побережье, маяк, бухты, скалы — и теперь, глядя на серую стену воды за окном, расхаживала по гостиной, как запертое в клетке животное. Пойти к морю — нельзя. Полетать — самоубийство. Даже выйти во двор — означало промокнуть до нитки за считаные секунды. После обеда она притащила колоду взрывающихся карт и объявила турнир с правилами, которые, как подозревала Элли, изобретались прямо на ходу. Агнес вежливо отказалась и устроилась у окна с потёртой коробкой акварели, которую Этьен утром вынес для неё. Том же исчез где-то в глубине дома сразу после завтрака, и никто не стал его искать.       Поздно вечером, когда дождь за окном перешёл в монотонный гул, а карты наскучили даже Мэйре, Абраксас принёс шахматы. Не магические, к удивлению Элли, а самые обычные, деревянные и молчаливые.       — Умеешь? — спросил он, устраивая доску на столике у камина и обращаясь почему-то к Элли, хотя в комнате сидели ещё Мэйра и Агнес.       — Немного, — ответила она, что было не совсем правдой. Большую часть года она проводила в Колдовстворце, и каждые каникулы отец пытался наверстать упущенное: пианино, шахматы, история, долгие вечера за кухонным столом. Шахматы ей давались, хотя нравились меньше музыки, и к двенадцати годам она перестала уступать обоим родителям.       Малфой играл красиво. Его комбинации разворачивались, как партитура, с жертвами, смысл которых открывался слишком поздно. Элли же действовала иначе, опираясь на чутьё и ощущения, иногда делая ходы, которые сама не смогла бы объяснить. Какое-то время за ними следила Мэйра, подперев щёку кулаком, но постепенно стала поглядывать на часы, а Агнес и вовсе отложила краски и поднялась.       — Я, пожалуй, пойду, — сказала она так тихо, что Элли едва расслышала.       Мэйра продержалась ещё минут десять, потом зевнула и встала.       — Вы тут, похоже, до утра, а у меня уже глаза слипаются. — Она остановилась на пороге, махнула рукой, и в уголке губ мелькнула улыбка. — Не засиживайтесь… и не переигрывайте.       Дверь закрылась, и в гостиной стало тише. Камин потрескивал, дождь стучал по окнам. Элли довела комбинацию, которую выстраивала последние шесть ходов, и её ладья встала так, что Абраксасу некуда было деться. Он долго смотрел на доску, пытаясь спасти позицию, но через два хода всё было кончено.       — Где ты училась? — вдруг спросил он, поднимая на неё взгляд.       — Отец в основном, — она потянулась расставлять фигуры для новой партии, хотя слово привычно обожгло её изнутри. Каждый раз одно и то же, и каждый раз она думала, что уже должна была привыкнуть.       — Судя по ученице, он знал, что делал.       — Да, — Элли заставила себя улыбнуться. — Он играл просто безжалостно.       Всё было готово к новой игре, но Малфой не спешил начинать. Взяв своего короля, он повертел его в пальцах.       — Мой отец тоже играет, — сказал он. — Только не в шахматы.       Его тон изменился, стал суше, и прежняя лёгкость куда-то ушла.       — Тебе сложно с ним? — спросила Элли осторожно.       — Отец — человек определённых убеждений, — Абраксас поставил фигуру обратно точно по центру клетки, — и определённых ожиданий. Малфой должен общаться с теми, с кем положено. Думать так, как положено. Хотеть того, что положено. Когда я не соответствую, он не кричит. Просто смотрит так, что хочется провалиться сквозь землю. Но, честно, уж лучше бы он кричал.       Тише, почти себе под нос, он добавил:       — Он видел тебя в Лютном переулке с Реддлом. Рассказывал матери после ужина. «Русская грязнокровка в компании лучшего студента Хогвартса», — Абраксас криво усмехнулся. — По описанию было нетрудно догадаться, о ком речь.       Элли молчала. Странно было думать, что человек, которого она видела мельком в Лютном переулке, обсуждает её за семейным ужином, как досадное пятно на репутации школы. Ещё страннее, что его сын сидит напротив и рассказывает об этом без капли стыда за неё, такую вот «неправильную».​​​​​​​​​​​​​​​​       — А если бы речь шла не о Реддле, а о тебе? Что бы он сделал?       Она договорила и тут же мысленно отвесила себе подзатыльник. Вот бы можно было забрать слова обратно, но уже было поздно. Оставалось только ждать его ответа, который он, казалось, не спешил озвучивать.       Малфой сделал первый ход и задержался взглядом на доске, словно ответ скрывался в расстановке фигур.       — Сделал бы всё, чтобы я не вышел из-под его контроля, — произнёс он наконец, подняв на неё глаза. — Разговаривать с отцом бессмысленно, он не слышит то, что не хочет слышать. Я не знаю, Элли, как объяснить человеку, для которого репутация важнее собственного сына, что ему придётся смириться с моим выбором.       Он сказал это ровно, без надрыва, но Элли услышала то, что стояло за этими словами.       — И ты всё равно здесь, — тихо отозвалась она.       — Я здесь, — просто подтвердил он. — Твой ход.​​​​​​​​​​​​​​​​       Во вторую партию Элли поймала его коня на вилку, которую он не увидел за три хода, и Абраксас, вместо того чтобы признать поражение и разойтись, молча расставил фигуры заново, хотя часы давно показывали за полночь. Под стук пешек и слонов он рассказывал про белых павлинов, которых его дед зачем-то развёл в парке и которые иногда по ночам орут так, что уснуть не может весь дом. Про лошадей матери, и как в шесть лет упал с жеребца, сломал руку, а она вместо того, чтобы позвать колдомедика, посадила его обратно в седло. Про каникулы во Франции до войны, горячие каштаны на набережной Сены и парижский квиддичный стадион, куда они с отцом ходили в те времена, когда с ним ещё можно было куда-то ходить.       Третью партию он выиграл, и на его лице появилось выражение такого мальчишеского удовольствия, что Элли рассмеялась.       — Что? — спросил он, отбрасывая белую прядь со лба.       — Ты сейчас выглядел так, будто взял кубок мира по квиддичу, а не обыграл в шахматы бедную сиротку в казённой одежде.       Он потянулся расставлять фигуры снова, но Элли накрыла его руку своей.       — Уже поздно, Малфой.       Его пальцы медленно напряглись, и она чувствовала каждое сухожилие под своей ладонью, пока тишина в гостиной густела вокруг них. Она отстранилась первой и поднялась с кресла. Абраксас последовал её примеру, и расстояние, которое казалось безопасным, пока они сидели, вдруг сократилось до полушага. Камин догорал, бросая последние рыжие тени на стены.       Элли подумала, что если бы её жизнь была нормальной, если бы она просто была девочкой из Хогвартса, то этот вечер мог бы значить совсем другое. Но реальность была сложнее. Единственное, что она смогла себе позволить, — это сказать:       — Спокойной ночи, Бракс. Спасибо тебе за игру.       — Спокойной ночи, Элли, — ответил он. — Я уберу всё на место.       Когда она вышла, Абраксас остался стоять у столика с шахматами, одной рукой опираясь на спинку кресла, и смотрел ей вслед тихим, отстранённым взглядом, каким провожают поезд, уже набравший ход.

***

      Следующие дни слились в одно сплошное серое пятно из дождя, настольных игр и запаха сырости, который пропитал весь дом. Корделия каждый вечер просила Кая накрывать стол с таким размахом, будто пыталась компенсировать погоду количеством блюд, и за ужинами собирались все, кроме Сэмюэла, который выходил через раз. В те вечера, когда его стул оставался пустым, Катрин тоже исчезала, а их дочь становилась громче и веселее, заполняя собой пустые места.       На третий день их пребывания в поместье Агнес достала учебники и призналась, что не написала ещё ни строчки из летних работ. Мэйра застонала, но тоже полезла за своими, и вскоре гостиная превратилась в подобие читального зала: пергаменты, чернильницы, раскрытые книги на каждой свободной поверхности. Абраксас помогал Агнес с зельями, Мэйра корпела над эссе по трансфигурации, а Элли с неприятным уколом осознала, что забыла про учёбу начисто. Со всеми этими событиями — Чернобожниками, пещерами — школьные обязанности вылетели из головы, будто принадлежали совершенно другой жизни. Она устроилась рядом с Агнес и принялась перечитывать задание по чарам, понимая, что половину уже не помнит. Реддл же просидел с ними пару часов, закончил первым, кивнул на прощание одной Мэйре и ушёл.       Так и повелось. Днём занимались, вечерами Абраксас приносил шахматы, Мэйра затевала карты или шарады, а дождь за окнами жил своей жизнью, то утихая до мороси, то обрушиваясь на дом с новой силой.       На четвёртый день Этьен заглянул к ним в гостиную, и Агнес, оторвавшись от эссе, спросила его про Илверморни. Он охотно рассказал про распределение, про экзамены, про то, чем американская система отличается от британской, и вспомнил преподавателя, который однажды случайно трансфигурировал собственную кафедру в койота, после чего тот три минуты гонял первокурсников по аудитории, пока декан не вмешался. Абраксас хмыкнул, Мэйра рассмеялась, и какое-то время всё выглядело нормально. Потом его взгляд начал расфокусироваться, фразы стали обрываться на середине, и в какой-то момент он просто замолчал. За последние дни Этьен «выпадал» так уже несколько раз: то посреди завтрака, то в коридоре — и каждый раз остальные делали вид, что ничего не замечают. Мэйра, конечно, видела всё, но молчала, и за ней молчали все.       Элли вернулась к заданию по чарам, но краем глаза следила за тем, как Этьен отошёл к окну и начал водить пальцем по запотевшему стеклу. Сначала появилась корявая лошадка, знакомая по той ночи, затем его рука сменила манеру и стала мягче, но прежде чем она успела разглядеть второй рисунок, в дверях возник Сэмюэл. Ковыляющей походкой, без трости, он подошёл к Этьену, тронул его за плечо и сказал что-то негромко, от чего тот моргнул и отступил назад. Сэмюэл мимоходом смахнул нарисованное рукавом, обернувшись к гостиной. В этот момент она торопливо уткнулась в одолженную Абраксасом книгу и сделала вид, что полностью поглощена схемой заклинания «Релашио». Когда Элли решилась поднять глаза, Сэмюэл уводил Этьена из комнаты, держа его под локоть, а на стекле, казалось, не осталось ничего, кроме мокрых разводов.       Том пропадал в библиотеке Бошан гораздо больше, чем проводил времени с остальными, и соблазн последовать его примеру становился всё сильнее. От учебной программы уже клонило в сон, а старая магическая библиотека такого дома сулила что-то поинтереснее школьных эссе.       На четвёртый вечер за ужином все свечи в столовой разом погасли, без сквозняка или любой видимой причины. Корделия подняла палочку и зажгла их одним движением, не прерывая разговора, и по лицам взрослых стало ясно, что это случается здесь далеко не впервые.       Чуть позже Мэйра сказала, что бабушке стало лучше. Та впервые за несколько дней попросила добавки и даже поворчала на Кая за остывший чай.       На пятое утро Элли проснулась от тишины, не сразу поняв, что именно разбудило её, пока не дошло: дождь перестал. Четыре дня он стучал по окнам, по крыше, по водосточным трубам и за это время превратился в часть дома, без которой теперь было непривычно. Часы над дверью показывали начало седьмого, снаружи стояла серость, но она была другой, более лёгкой, подвижной, с бледными просветами там, где истончались облака.       Откинув одеяло, она потянулась и подошла к окну. То, что она увидела, заставило её вскинуть брови и прильнуть к стеклу. У каменного забора, ограждающего территорию поместья, стоял мистер Бошан. Совершенно неподвижно, как тогда в ночном коридоре, в халате, наброшенном поверх ночной рубашки, и смотрел прямо перед собой, в забор, как будто видел в нём что-то, чего не видел больше никто.       Элли простояла так ещё минуту, ожидая, что он обернётся, переступит с ноги на ногу, сделает хоть что-нибудь, но ничего не произошло. Заставив себя отойти, она взяла полотенце и вышла в ванную на этаже.       Холодная вода стянула кожу, а сонная муть в голове немного рассеялась. В шкафу нашлось маленькое ручное зеркальце, которое в первый вечер она искала чуть ли не полчаса, прежде чем осознала, что в этом доме не видела ни одного. В отражении на неё смотрело лицо, которое она не сразу узнала. Четыре дня в поместье, нормальная еда, хороший сон, и разница с тем, что она видела в приюте, оказалась такой заметной, что Элли не сразу поверила. Тени под глазами не исчезли, но стали мягче, скулы уже не так остро проступали, и вместо нездоровой серости, к которой она успела привыкнуть, на щеках появилось что-то отдалённо напоминающее румянец.​​​​​​​​​​​​​​​​       Переодевшись у себя в брюки и блузку из тех вещей, что одолжила ей Мэйра, она снова подошла к окну уже собранная и готовая к тому, что увидит.​​​​​​​​​​​​​​​​       Мистер Бошан стоял там же, в той же позе, как будто время, с которым у Элли были свои счёты, решило поиграть и с ним тоже. Оставаться в комнате наедине с этим жутким зрелищем не хотелось, и она вышла в коридор, где почти сразу столкнулась с Каем. В его руках был поднос, собранный с педантичностью, которой позавидовал бы любой хороший ресторан: чай, овсяная каша, тонко нарезанный хлеб и маленький горшочек мёда.       При виде Элли по лицу эльфа скользнуло выражение сдержанного неодобрения, почти неразличимое, но она уже привыкла улавливать подобные мелочи.       — Мисс проснулась слишком рано, — сказал он. — Завтрак будет подан через час. Друзья мисс ещё спят.       — Я заметила. — Элли посторонилась, пропуская его. — А кому поднос?       — Мадам Ливендэйл, — ответил Кай ровным голосом. Кажется, он не был расположен к беседе.       Элли помедлила, прислушиваясь к пустому пространству за спиной, а потом всё-таки спросила, стараясь звучать как можно беззаботнее.       — Кай, мистер Бошан стоит у забора уже полчаса. Не двигается. С ним всё в порядке?       Уши домовика шевельнулись. Он поправил поднос и взглянул на неё без особого выражения.       — Мистер Бошан любит утренний воздух. Кай не видит в этом ничего необычного.       Любит утренний воздух. Конечно. А ветер, пробирающий до костей, видимо, только добавляет удовольствия.       — Полчаса, Кай. Под ветром. Не шевелясь.       — Мистер Бошан — хозяин этого дома, — произнёс эльф так, словно это объясняло всё на свете. Она не стала спорить и кивнула на чай и кашу у него в руках.       — Давай я отнесу завтрак мадам Ливендэйл. Мэйра говорила, что ей лучше, хочу проведать.       Домовик с сомнением посмотрел на неё из-под кустистых бровей, которые на совершенно лысой голове выглядели до того серьёзно, что хотелось улыбнуться.       — Мисс слишком добра, но Кай служит семье Лавуазье в этом доме вот уже сорок три года. Ещё до того, как госпожа Корделия стала Бошан. Кай справляется.       Элли взглянула на эльфа с новым пониманием. Дом принадлежал не Бошан, а Лавуазье — то есть Корделии, не Этьену.       — Кай, я просто хочу с ней поговорить.       Он не моргая смотрел на неё снизу вверх, потом всё-таки осторожно протянул поднос обеими руками.       — Госпожа Элоиза сегодня в хорошем расположении. Кай просит мисс не утомлять её.       Элли приняла его, и Кай тут же исчез с тихим хлопком. Глубоко вздохнув, она посмотрела в восточную сторону коридора и, набравшись смелости, пошла туда.       Днём комната выглядела не так гнетуще, как в тот вечер. Утренний свет мягко пробивался сквозь щель между шторами, и Элли увидела то, на что не обратила внимания в прошлый раз: вышитую салфетку на комоде, пузырьки с зельями, выстроенные в ряд по размеру, и колдографию в потёртой серебряной рамке на тумбочке.       Элоиза сидела на кровати в подушках, укутанная в несколько одеял. Тёмные линии на коже выглядели ещё насыщеннее, чем в прошлый раз, а незрячие белёсые глаза были направлены куда-то в потолок.       — Кто здесь? — спросила она старческим, надтреснутым голосом с капризной ноткой.       — Элли. Элеонора Белаева. Я подруга Мэйры.       — Элеонора, — повторила Элоиза задумчиво. — Красивое имя. Французское?       — Не совсем. Я русская. Имя… не знаю точно, откуда оно пришло.       — А, — старуха пошевелила пальцами. — Подай чай, дорогая. Руки сегодня совсем не слушаются.       Элли вложила чашку в её сухие ладони и, пока Элоиза пила, скользнула взглядом по тумбочке и живому фото в поблёскивающей рамке. На нём был изображён большой каменный дом, совсем не похожий на поместье Бошан. На ступенях крыльца стояли люди: Элоиза, ещё на своих ногах, с ясным взглядом, в котором не было ни следа того тумана, что затянул его сейчас; рядом старик, наверное, муж; чуть в стороне Сэмюэл и Катрин. А на руках у Элоизы сидела маленькая девочка в белом платье со взъерошенными кудрями, которые невозможно было спутать ни с чем.       — У вас здесь фотография, — сказала Элли, вглядываясь в лица. — На ступенях большого дома. Вы держите на руках маленькую девочку с кудрявыми волосами. Рядом мужчина и ваш внук с женой.       Элоиза повернула голову, и в её лице на миг появилась жизнь, но почти сразу исчезла.       — Девочка, говоришь? Красивая, наверное? — Элоиза замолчала, медленно сводя брови. — Не помню.       Малышка на снимке смеялась и тянула руки к кому-то за рамкой. Элли отвернулась, не в силах смотреть на этот контраст. Магия умела многое, но против этого была так же бессильна, как и маггловская медицина. И она не хотела представлять, каково Мэйре каждый раз заходить в эту комнату, зная, что первым вопросом будет «как тебя зовут», но всё равно представляла.       — Да… очень красивая, — негромко согласилась Элли и присела рядом.       Элоиза пила чай так медленно, что, казалось, забывала о чашке в собственных руках и вспоминала заново с каждым глотком. Когда та наконец отставила её, Элли решилась.       — Мадам Элоиза. В день нашего приезда вы сказали мне кое-что. Про время. Что оно течёт сквозь меня. Помните?       Незрячие глаза смотрели мимо неё.       — Я ничего тебе не говорила, милая. Мы ведь только что познакомились.       — Вы говорили и про моего одноклассника, — Элли не отступала, хотя понимала, что давить жестоко. — Что он расколотый. Что пустота растёт, заполняя трещины.       Элоиза тихо рассмеялась, и смех перешёл в сухой кашель.       — Какой одноклассник, кхе-кхе, дорогая. Я едва голос могу поднять. Ты путаешь меня с кем-то.       Спрашивать дальше было бессмысленно. Кем бы ни была та женщина, кричавшая на них в первый вечер, сейчас перед Элли сидела другая — тихая, потерянная, не помнящая ни людей вокруг, ни собственных слов.       Дверь отворилась, и в комнату вошла Катрин с чистым бельём в руках. Она окинула взглядом тумбочку, початый чай, Элли на стуле и чуть приподняла брови.       — Элли, рано ты сегодня. Не спалось?       — Не очень, — Элли помедлила. — Я видела из окна мистера Бошан. Он стоит у забора, давно.       Катрин на секунду замерла. Затем подошла к креслу и положила бельё. Элли уже решила про себя, что ответа не будет, но Катрин неожиданно заговорила.       — Этьен любит утренний воздух, — произнесла она, наклоняясь к Элоизе и поправляя ей одеяло. — Ему это полезно. Не беспокойся.       Те же слова, что у Кая. Слово в слово.       — Поняла, — мягко отозвалась Элли. — Я просто хотела убедиться, что всё в порядке.       Она кивнула и вышла, унося с собой ощущение, что в этом доме все давно договорились, что говорить, когда речь заходит о мистере Бошан, и чтобы получить правду, нужно найти того, кто не участвует в этой игре. Может быть, Мэйра приоткроет завесу всеобщего молчания? Но спрашивать при остальных было неловко, а выловить её одну в доме, набитом людьми, оказывалось на удивление непросто.​​​​​​​​​​​​​​​​ Не караулить же её возле двери, пока она не проснётся, в самом-то деле?       Элли спустилась и вышла на крыльцо, вдохнув свежий влажный воздух, пахнущий мокрой травой и солью. Этьена у забора уже не было, только примятая полоса на траве там, где он стоял, но от этого легче не стало. Как будто лучше было знать, где он, чем не знать. Она прошлась вдоль каменной стены дома, обогнула угол и оказалась в саду. У дальней калитки, за которой тропинка уходила к обрыву, она остановилась. Далеко внизу, за полем, блестело серое море. Ветер забирался под блузку, но после четырёх дней взаперти даже это казалось подарком.       За домом тянулось ухоженное пространство, которое она до сих пор видела только из окна, и в каждой детали угадывалась рука Корделии: подстриженные кусты, ровные дорожки, шиповник, пущенный вдоль стены аккуратной шпалерой. Элли прошла мимо розмариновых грядок, каменной беседки, увитой плющом, и заметила у забора несколько гномьих ловушек, расставленных вокруг клумбы. Хитрые штуки — зачарованные горшки с приманкой, которые захлопывались, стоило гному сунуть внутрь любопытный нос. Такие же мама ставила на даче у покойной бабушки по отцовской линии, и та каждый раз искренне удивлялась, когда понимала, кто на самом деле грыз огурцы на её грядках. В дальнем конце сада рос раскидистый дуб, и на одной из нижних ветвей Элли разглядела два железных крюка, вросших в кору. На такие вешают качели, но самих качелей не было, только крюки и пустота под ними.       Вернувшись внутрь, она какое-то время сидела в гостиной, листая забытый кем-то на столике номер «Ежедневного пророка». На первой полосе — Гриндевальд и обращение Дамблдора к Конфедерации с призывом действовать. Дальше — новости о бомбардировках полуторанедельной давности, затронувших районы, где жили волшебники. Министерство выпустило очередную памятку об укреплении защитных чар на жилищах, а в колонке писем кто-то требовал эвакуации Косого переулка. Элли отложила газету. Из кухни доносилось позвякивание посуды и бормотание Кая, а наверху уже скрипели половицы и хлопали двери, похоже, ребята наконец-то проснулись. Она поднялась и пошла по коридору мимо столовой, большой гостиной и музыкальной комнаты, пока не остановилась у библиотеки. Дверь была приоткрыта.       На столе лежал раскрытый том, оставленный страницами вниз, как будто читавший вышел на минуту и собирался вернуться. Элли взяла книгу в руки и взглянула на обложку. «Les Voix du Seuil» — «Голоса порога». Потрёпанный переплёт, пожелтевшие страницы, на полях карандашные пометки чужим почерком, точно не Тома, а кого-то, кто читал её задолго до него. Название осело в памяти, но прочитать хотя бы несколько строк она не успела — на лестнице загрохотали торопливые шаги, и через секунду в коридоре раздался звонкий голос Мэйры. Элли уже подумала выйти и перехватить её, но следом послышалась более размеренная поступь, по всей видимости, Абраксаса.       Она поспешила вернуть книгу в прежнее положение и вышла из библиотеки, аккуратно прикрыв дверь. Разбираться с недовольной физиономией Реддла ей сегодня точно не хотелось. По крайней мере не перед всеми.       За завтраком Мэйра просто сияла.       — Доедаем и летим, — объявила она, придвигая к себе тарелку. — Я уже попросила Кая достать мётлы.       — Все мётлы? — уточнила Агнес с надеждой, что про неё забыли.       — Все. Включая ту, на которой полетишь ты.       — Я сказала «может быть», Мэйра.       — Это то же самое, — отрезала та.       Несчастная Агнес вздохнула, покорно принимая очередной порыв подруги затащить всех в небо, хочет того кто-нибудь или нет. Мэйра тем временем уже переключилась на Абраксаса.       — Бракс, метлу для Элли не забудь.       — Не забуду, — он сел напротив Элли и кивнул ей, и в его взгляде мелькнуло что-то от тех поздних вечеров у камина.       Реддл появился последним, и если бы не тени под глазами, никто бы не заподозрил, что он спал меньше остальных.       — Доброе утро, — сказал он, обведя стол взглядом, и улыбнулся Корделии, которая как раз вошла с кувшином молока. — Прекрасно выглядите сегодня, миссис Бошан.       Корделия улыбнулась в ответ, и Элли в который раз поразилась тому, как легко он это делал.       — Ты хоть спал? — спросил Абраксас, придвигая ему тарелку.       — Вполне. — Том потянулся за тостом. — А ты, я смотрю, уже полон энтузиазма.       — В отличие от некоторых, кто предпочитает исключительно библиотечные подвиги.       — Ну, библиотечные подвиги не заканчиваются переломами, — заметил Том с мягкой улыбкой, и Мэйра возмущённо ткнула в него ложкой.       — Это было один раз!       — Кстати, миссис Бошан, — Агнес оглядела стол, — мистер Бошан не завтракает с нами?       — У Этьена старый недуг, — Корделия ответила спокойно, наполняя стакан молоком. — Он время от времени даёт о себе знать, вы наверняка обратили внимание. Катрин и Сэмюэл составили ему компанию. Ничего такого, к чему мы не привыкли, не переживайте.       Конечно же, недуг. Элли уже начинала коллекционировать эти ответы — «утренний воздух», «ничего такого», «не беспокойтесь».​​​​​​​​​​​​​​​​       — У вас прекрасная библиотека, — сказал Том, меняя тему так естественно, что переход почти не ощущался. — Редкие издания, некоторых я раньше не встречал даже в Хогвартсе.       — Это в основном собрание моего деда, — Корделия чуть потеплела. — Он много путешествовал. Рада, что кто-то ими пользуется, они слишком долго стояли без дела.       Том поблагодарил Корделию и, повернувшись к Элли, негромко сказал:       — Тебе бы тоже понравилось. Вечером, если надоест проигрывать Малфою в шахматы, заходи.       Серые глаза напротив оторвались от тарелки.       — Она не проигрывает. Счёт не в мою пользу.       — Надо же. А я думал, ты ей поддаёшься.       Абраксас повертел нож в пальцах, не торопясь с ответом.       — Попробуй сам. Потом поговорим.       — Может, и попробую, — Том пожал плечами и потянулся за маслом.       Понять, что именно сейчас произошло, было непросто, но, кажется, Элли только что предложили выбрать сторону, хотя ни один из них этого вслух не сказал. Её чашка мягко коснулась блюдца.       — Зайду после ужина, — сказала она, обращаясь к Тому, и тут же повернулась к Абраксасу. — А реванш за последнюю партию ты мне ещё должен.       Мэйра закатила глаза.       — Так, хватит, — она явно решила, что с неё достаточно.​​​​​​​​​​​​​​​​ — Шахматы, библиотеки, реванши — это всё вечером. А сейчас мы летим, и это касается всех, включая тебя, Реддл.       Вежливое сожаление на лице Тома выглядело почти убедительно.       — Боюсь, у меня были другие планы на утро.       — Какие ещё планы? Опять библиотека? Книги никуда не денутся, а погода может, — она махнула рукой в сторону окна, за которым между облаками проглядывали первые солнечные лучи. — К тому же столько лет прошло с того случая на втором курсе, я уверена, ты давно…       — Мэйра, — он произнёс это мягко, не переставая улыбаться, но что-то в его тоне заставило её осечься. Абраксас уткнулся в тарелку, а Агнес сосредоточенно размешивала кашу. И чем быстрее они сделали вид, что ничего не произошло, тем сильнее Элли хотелось понять, что же скрывается за этим «вторым курсом».       — Ладно-ладно, — Мэйра вскинула руки, капитулируя. — Но ты летишь. Это не обсуждается.       Том допил чай и молча кивнул, уступая не столько Мэйре, сколько здравому смыслу — спорить с этой девушкой стоило дороже, чем провести час на метле. Но той большего и не требовалось. Стул отъехал с грохотом, тарелка с кружкой перекочевали в руки Каю, а сама Мэйра уже неслась к выходу из столовой.       — Мётлы на крыльце, мисс, — донеслось ей вслед. — Включая мётлы господина Малфоя. Кай проверил крепления.       — Кай, ты лучший! У вас пять минут, слышите? Кто не выйдет — прилечу сама! ​​​​​​​​​​​​​​​​       Дверь хлопнула, и за столом стало тихо. Агнес посмотрела на Элли, Элли посмотрела на Агнес, и обе посмотрели на Тома, который сидел с пустой кружкой и выражением приговорённого к казни.       Первым поднялся Абраксас, поблагодарил Корделию за завтрак и двинулся к выходу, на ходу бросив остальным:       — Я бы поторопился. Когда Мэйра говорит пять минут, это значит, что две уже прошли.

***

      Когда они вышли на крыльцо, мётлы уже стояли у перил, расставленные Каем с той же педантичной аккуратностью, с которой он делал всё остальное. Элли узнала «Комету-180», на которой летала в Хогвартсе, и неприятные воспоминания встрепенули её изнутри. В прошлый раз она чуть не убила её, ладони до сих пор помнили резкий рывок и то, как земля понеслась навстречу.       Абраксас перехватил её красноречивый взгляд.       — Я отдавал обе на полную проверку перед Францией, — сказал он негромко, протягивая ей метлу. — Никаких сюрпризов. Гарантирую.       Слово «проклятий» не прозвучало, но невербально повисло между ними. Элли взяла её и краем глаза уловила быстрый, нечитаемый прищур Реддла. Уж он-то прекрасно понимал, о каких сюрпризах говорит Абраксас и кто тогда приложил к этому руку.       За спиной скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Катрин, кутаясь в цветастую шаль.       — Будьте аккуратнее, прошу вас, — сказала она, оглядывая их с материнской тревогой. — Поместье стоит одиноко, но в округе бывают магглы. Пастухи, рыбаки. Поднимайтесь повыше, пока не отлетите от берега, и не снижайтесь над дорогами. И следите за ветром над утёсами, он там непредсказуемый.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Мама, мы знаем, — Мэйра уже сидела верхом, нетерпеливо перебирая пальцами по древку.       — Знаешь. И всё равно умудрилась переломать себе кости.       Та лишь фыркнула и закатила глаза в ответ, и в следующую секунду мётлы взмыли вверх одна за другой.       Оттолкнувшись от земли, Элли почувствовала, как холодный воздух ударил в лицо и мгновенно рассыпался по телу мурашками. «Комета» послушно откликнулась, словно помнила её руки. Они поднялись над крышей поместья, выше деревьев, выше серой пелены облаков, и она зажмурилась: над ней пряталось бледное солнце, и от его света сразу же заболели глаза.       Мэйра уверенно летела впереди, то и дело оборачиваясь проверить, все ли на месте. Её короткие кудри разлетались под ветром, подчёркивая живую, неусидчивую натуру их обладательницы. Абраксас пристроился немного правее. Смотреть на него в воздухе оказалось неожиданно приятно: корпус чуть наклонён в поворотах, руки на древке расслабленные и одновременно наготове, каждое движение перетекает в следующее без единого лишнего жеста. На земле он был Малфоем, наследником, аристократом, а здесь, на метле, становился ловцом, и это ему шло куда больше.       Далеко позади плелась Агнес, вцепившись в древко побелевшими пальцами, и Элли старалась лишний раз не оглядываться, чтобы не смущать её. Том же отделился от группы и двигался по дуге чуть в стороне, стараясь не приближаться. Метла слушалась его, но неохотно, как лошадь, которая чувствует неуверенность всадника и платит ему тем же.​​​​​​​​​​​​​​​​       Когда они опустились ниже облаков по другую сторону холма, внизу развернулось побережье: изломанная линия утёсов, тёмные скалы, белые полосы прибоя и бесконечная свинцово-серая вода до горизонта. У Элли перехватило дыхание. Море с высоты было чем-то, к чему невозможно подготовиться, и от одного только взгляда начинала кружиться голова.       — Вон там! — Мэйра обернулась и прокричала, перекрывая ветер. — Бухта между скалами! Мама говорила, кто-то из предков Корделии давно заколдовал её, и вода там всегда тёплая!       Снизившись вдоль берега, они попали в зону рваных порывов. Над утёсами они шли непредсказуемо, то толкая в спину, то хватая сбоку, и Элли почувствовала, как метла дёрнулась под ней. Вот о чём предупреждала Катрин. Потоки воздуха сталкивались, закручивались, менялись за секунду, и нужно было не бороться, а чувствовать. Её тело вспомнило это быстрее головы. Через минуту она уже ловила ритм на интуиции, подстраиваясь, ныряя и выныривая, и неуверенность отступила, сменившись простым удовольствием от полёта.       Абраксас выровнялся рядом.       — Хочешь, покажу кое-что? — крикнул он и, не дожидаясь ответа, нырнул вниз, к длинному мысу, выдававшемуся в море.       Не раздумывая, Элли полетела за ним. В скале темнела сквозная арка, и Абраксас рванул прямо в неё. Вода мелькнула совсем близко, брызги хлестнули по её ботинкам, а каменный свод надвинулся сверху, заставив пригнуться до самого древка. Через несколько бешеных секунд она вылетела по ту сторону с горящими щеками и стуком пульса в висках. Малфой уже ждал её, зависнув в воздухе.       — Неплохо, Белаева. Может, подумаешь о том, чтобы вступить в команду Слизерина по квиддичу?       — Серьёзно? И ты готов уступить мне своё место? — с ноткой иронии спросила Элли, хотя заранее знала его ответ.       — Место ловца священно, — он усмехнулся. — Но если надумаешь попробоваться на что-нибудь другое, я поручусь перед Альфардом.       Элли рассмеялась.       — Очень лестно, Абраксас, но я не попадаю квоффлом в кольцо с десяти футов. Не хочу позорить факультет.       Он покачал головой с притворным сожалением, и Элли улыбнулась, разворачивая метлу к остальным. Они летели вместе бок о бок, и если бы кто-то спросил сейчас, счастлива ли она, ответ бы её удивил.       Мэйра тем временем взяла на себя роль экскурсовода, и её голос разносился над побережьем так, что чайки шарахались в стороны. Бухта, которая, по слухам, была когда-то пиратской. Развалины сторожевой башни на утёсе. Птичьи колонии, облепившие скалы белыми пятнами.       В один момент Агнес осмелела настолько, что разжала хватку и рискнула посмотреть вниз, хотя тут же вцепилась в древко снова.       — Подождите, — она притормозила и уставилась на воду. — Там что-то есть. Внизу.       — Где? — Мэйра развернулась.       — В воде. Тёмное, большое. Проплыло прямо подо мной.       — Тюлень, наверное, — Мэйра пожала плечами. — А может, тот огромный угорь, про которого рассказывал Этьен. Длиной с лодку, — на последних словах она хихикнула.       Агнес наградила её взглядом, который в другой ситуации мог бы заморозить, но на высоте ста футов над морем, на метле, которую она ненавидела всей душой, эффект был несколько смазан.       — Ладно-ладно, только не смотри на меня так, — Мэйра примирительно подняла руку. — Тюлень. Тут их целые колонии.       Элли ничего не сказала, хотя несколько минут назад тоже заметила что-то под поверхностью: длинный тёмный силуэт, протянувшийся под водой и пропавший прежде, чем она успела разглядеть.       Дальше летели молча, пока Агнес не приблизилась к Мэйре и не заговорила так тихо, чтобы её слышала только она, но Элли изо всех сил напрягла слух и сумела разобрать:       — А что за болезнь у мистера Бошан? При Корделии неудобно было спрашивать, но…       По всей видимости, Агнес этот вопрос волновал не меньше, чем её. Из всех них она больше других общалась с Этьеном за эти дни и, наверное, лучше всех видела, как быстро он терял нить разговора. Но реакция Мэйры оказалась неожиданной. На мгновение в её глазах мелькнуло то самое, что Элли уже видела, когда по собственной глупости задала вопрос про отца и полёты на метле.       — Он попал под проклятие не так давно, — пробормотала она в ответ, но из-за ветра было плохо слышно. — Последствия… дают… знать.       И всё. Ни подробностей, ни пояснений. Мэйра наклонилась к древку и ушла вперёд, а Элли мысленно задавала себе вопросы о том, что же должно было произойти с человеком, чтобы вся его семья и все друзья молчали об этом так единодушно?       — А вон маяк! — Мэйра указала вперёд, и её голос снова был звонким и лёгким, как будто последние тридцать секунд не существовали.​​​​​​​​​​​​​​​​       Каменистый островок лежал в нескольких сотнях ярдов от берега, и на нём стояла белая башня маяка с остеклённой верхушкой фонаря. К основанию прилегало невысокое строение с покатой крышей. Штукатурка давно потрескалась, у стен темнели разводы соли, а пологий спуск к воде был пуст.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Давайте заглянем! — крикнула Мэйра, снижаясь.       — А как же смотритель? — спросила Элли, выравниваясь рядом с ней.       — Нынешний смотритель — маггл. Он живёт здесь, а на берег ездит на лодке. Его лодки нет, значит, уплыл.       — И ты предлагаешь залезть к нему в дом? — Агнес подлетела ближе.       — Я просто предлагаю посмотреть маяк, — Мэйра произнесла это с такой наигранной невинностью, что поверить ей было невозможно.       Том, которого весь полёт как будто не существовало, вдруг материализовался у плеча Мэйры. Его взгляд прошёлся по башне, берегу, полосам на песке, и что-то в этом его зацепило.       — Маггловский замо́к, — сказал он, прищурившись. — Простой Алохоморы хватит.       — Реддл, ты должен быть голосом разума, — вздохнула Агнес.       — Я и есть голос разума. Мы зайдём, посмотрим и уйдём. Он ничего не заметит.       После приземления на камни ноги показались непривычно тяжёлыми. Ветер у самой воды пробирал насквозь, и Элли невольно поёжилась, обхватив себя руками.       — Не геройствуй, — послышалось почти у самого уха. Абраксас коснулся палочкой её плеча, и тепло растеклось по телу, как от глотка горячего чая. — Надо было брать свитер.       — Я не думала, что на острове будет настолько холодно.       — На острове всегда холоднее, — бросил он и пошёл вдоль стены, проводя пальцами свободной руки по шершавым стенам.       Агнес неуклюже приземлилась последней, бледная, но с упрямо поднятой головой. Согревающие чары разлились по плечам, и дрожь в её пальцах стала почти незаметной. Тем временем Мэйра осматривала берег и воду вокруг, убеждаясь, что смотрителя точно нет поблизости.       Она обернулась к остальным.       — Мётлы надо взять с собой. Если маггл появится, лучше, чтобы они были у нас под рукой.       Спорить с этим было трудно. Элли перевела взгляд на башню. С земли она казалась выше, чем в воздухе, и странно притягивала.       — Я никогда не была внутри настоящего маяка, — призналась она. — Хотя не уверена, что нам стоит заходить. Это всё-таки чужой дом.       Перехватив метлу поудобнее, Мэйра хмыкнула.       — Ты вообще представляешь, что там внутри? — спросила она, и глаза её блеснули. — Свет, который видно за двадцать миль. И всё это без магии. Там такая штука стоит огромная, стеклянная и крутится вокруг своей оси. Я один раз подглядывала в окно, когда смотритель возился внизу. Это надо видеть.       Этот энтузиазм звучал почти трогательно. Маггловская техника для Мэйры начиналась и заканчивалась словом «без магии». Элли же знала, что за этим стоят века прогресса, расчёты, формулы и труд. И всё равно это до сих пор впечатляло её не меньше, просто по другой причине.       — Подглядывала? — переспросила Агнес.       — Это было пару лет назад, — Мэйра отмахнулась. — Так что, заходим?       Абраксас уже стоял у двери, разглядывая замок. Ещё недавно он должен был быть во Франции, среди аккуратных улиц и фамильных визитов, а вместо этого стоял под порывистым ветром перед башней маггла.       — Что ж. Раз уж мы уже здесь, — произнёс он негромко.       — Алохомора, — отозвался Том за его спиной, и синяя вспышка осветила дверь.       Замок щёлкнул и разомкнулся. Абраксас успел подхватить его прежде, чем тот сорвался с петли и ударился о камень под ногами.       Элли снова хотела возразить, что вообще-то это незаконное проникновение, но дверь уже была открыта, и за ней начиналась самая прозаическая комната, какую только можно представить. Поколебавшись, она всё же переступила порог следом за остальными.       Внутри встретили теснота и полумрак. Всё помещение можно было обойти за десять шагов. У стены стояла узкая железная кровать с грубым одеялом, рядом — стол с керосиновой лампой и жестяной кружкой. В углу притулилась печка, на полке лежали консервы и моток верёвки. Из дальней стены, через арку без двери, начиналась лестница, уходившая вверх, в башню маяка.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Вот так они живут? — Абраксас огляделся вокруг с выражением лёгкой растерянности на грани презрения. Как будто до этой минуты маггловский быт существовал для него только в теории.       — Не все, — сухо заметила Элли. — Это маяк. И смотритель живёт здесь один.       Том молча стоял у стола, разглядывая корешки двух потрёпанных книг на полке, и его лицо, как обычно, не выражало никаких эмоций, но она знала: он вырос в приюте, и эта тесная бедная комната была ему знакома совсем иначе, чем Абраксасу.       Все разбрелись по комнате, а Элли задержалась у кухонной столешницы. Над ней было маленькое окошко, вполне достаточное, чтобы в него протиснуться. Рама прилегала неплотно, внизу оставалась щель толщиной с палец, а петли и вовсе проржавели. Стоило подцепить снаружи, и дверь можно бы было вообще не трогать.       Она тут же себя одёрнула. Какая ирония, несколько дней в тесной компании слизеринцев, и вот она уже оценивает чужой дом с точки зрения взлома.       — Ну что, идём наверх? — Мэйра уже поставила ногу на первую ступеньку винтовой чугунной лестницы.​​​​​​​​​​​​​​​​       Пришлось подниматься гуськом и нести мётлы вертикально, иначе не протиснуться. Абраксас позади тихо ругался, то и дело цепляя ветками стены.​​​​​​​​​​​​​​​​       Наверху, за последним витком, открылась площадка с выходом на парапет и фонарная комната за стеклянными стенами. Линза занимала почти всё пространство внутри. Десятки стеклянных призм собирались кольцами вокруг лампы и складывались в одну огромную составную конструкцию. Она тускло мерцала в сером дневном свете, и от неё невозможно было отвести глаза.       — Вот это да, — выдохнула Мэйра. — Вблизи совсем другое дело.       — Это Френелева линза, — сказала Элли. — Собирает свет от маленькой лампы и превращает в направленный луч.       — Без магии? — Абраксас обошёл конструкцию и наклонился к ней. — Это просто стекло?       — Просто стекло. И математика.       Он выпрямился, окинул линзу взглядом и пожал плечами.       — Изобретательно. Хотя обычный Люмос решает ту же задачу за полсекунды.       — Люмос не видно за двадцать миль, Малфой, — заметила Элли.       — Люмос Максима видно, — вставила Агнес рассеянно. — И не нужно строить для этого целую башню.       — В этом-то и штука. — Элли провела ладонью по стеклу одной из призм, стирая слой пыли. — У них нет магии. И они всё равно нашли способ. Причём такой, который светит каждую ночь, а не когда кто-то вспомнит взмахнуть палочкой.       Повисла секундная пауза, в которой слышалось столкновение двух миров. В одном для света хватало заклинания, а в другом люди годами шлифовали стекло, строили башни и вручную заводили механизмы, чтобы добиться того же.       По другую сторону линзы Реддл уже разбирался с тросами и зубчатыми колёсами, приводившими всю систему в движение. Его рука скользнула к шестерёнкам, проверяя ход, затем он нащупал металлический фиксатор и осторожно сдвинул его. Где-то ниже что-то тяжело двинулось.       — Груз опускается, трос вращает, линза поворачивается, — произнёс он, прослеживая взглядом, как трос медленно уходит вниз по шахте башни. — Принцип часов. Просто и изящно.       — Вот видите, даже Реддл оценил, — Мэйра ткнула в его сторону пальцем.       — Я вырос среди магглов, Ливендэйл, — ответил он, не отрывая глаз от конструкции. — Им многое недоступно, но они компенсируют это упрямством.       Краем глаза Элли увидела, как Агнес вышла на парапет, и, оставив остальных за спиной, двинулась за ней. Та стояла, вцепившись в перила, и смотрела на море. Ветер трепал её волосы, лицо было по-прежнему бледным, но в глазах появилось что-то новое. Не совсем восторг, но нечто похожее на примирение с высотой.       — Красиво, — сказала она, когда Элли встала рядом. — Если забыть, как мы сюда добирались.       Со смотровой площадки остров казался крошечным серым осколком среди тёмной воды, а берег — далёким и плоским. Поместье Бошан отсюда выглядело игрушечным, и утёсы, мимо которых они пролетали, с этого расстояния сливались в одну неровную линию.       Какое-то время они стояли молча, вглядываясь в чаек, скользящих над горизонтом. Внизу волны лениво перекатывались через камни, донося глухой шум.       — Ты когда-нибудь слышала про Александрийскую библиотеку? — неожиданно спросила Агнес, не отрывая глаз от воды. — Магическую, не маггловскую.       — Читала, — Элли кивнула. — Там крупнейшее собрание магических текстов в мире. Ты хочешь попасть туда?       — С двенадцати лет, — она мягко улыбнулась. — И в Отдел тайн хочу. И в японские храмы, где учат беспалочковой магии. Много куда.       — А Отдел тайн — это что? — спросила Элли.       — Это закрытое подразделение в нашем Министерстве. Там работают невыразимцы. Их так называют, потому что во время работы они дают магический обет молчания и не имеют права никому рассказывать о том, чем занимаются. И даже когда уходят, всё, что они там узнали, должно остаться при них до конца жизни. Они изучают то, что обычная магия объяснить не может: смерть, любовь, мысли, время. Туда отбирают единиц.       Целое подразделение в этой стране изучает именно то, что разрывало её изнутри последние недели. И не в недосягаемой Москве, а прямо в Лондоне. Первой мыслью было спросить Агнес про знакомых её родителей, поискать ход через чьего-нибудь дядю или сослуживца, кто хотя бы намекнул бы. Но Элли тут же одёрнула себя. Если невыразимцы не рассказывают даже семье, то никакие знакомые не помогут. Эту дверь нельзя открыть со стороны.       — У тебя серьёзные планы, — единственное, что смогла сказать Элли.       Прядь упала Агнес на лицо, и она убрала её за ухо привычно аккуратным жестом, усмехнувшись с ноткой горечи.       — Мама говорит, что всему своё время. Сначала Хогвартс, потом экзамены, потом война закончится. Я каждый раз киваю, но иногда мне кажется, что всё это никогда не кончится. И вот ты сидишь рядом с мистером Бошан, он рассказывает что-то, смеётся, а через минуту не помнит, о чём говорил. И думаешь: а ведь у него тоже было своё «потом». Целая жизнь впереди. А теперь вот так.       — Тогда не жди, — сказала Элли. — Начни готовиться к отбору в Отдел тайн прямо сейчас. Осталось всего два года.       Что-то в лице Агнес переменилось, как будто никто раньше не говорил ей это так просто и так серьёзно одновременно.       — Два года, — повторила она тихо. — Действительно не так уж и много.       — Потому что это действительно немного.       Короткая улыбка, тёплая и настоящая, и снова молчание, и ветер, и серое море до горизонта. У Агнес всё получится. Обе войны закончатся к выпуску, Элли это знала наверняка, и Александрия никуда не денется, и Отдел тайн тоже. А вот что будет с ней самой через два года, вернётся ли она домой, будет ли вообще куда возвращаться, на этот вопрос ответа не было, и назойливая тревога, которую она с таким трудом загнала вглубь, снова поднялась.       Кто-то деликатно кашлянул за спиной. Элли обернулась, в проёме стоял Абраксас.       — Идёмте, — сказал он с выражением сдержанного любопытства. — Мэйра с Реддлом нашли чердак. Дверь была заперта, но уже… нет, — он чуть развёл руками в жесте, который намекал: я здесь вовсе ни при чём, но и не против.       Они спустились обратно через фонарную комнату и дальше вниз, мимо жилья смотрителя, где всё было так же, как полчаса назад. В дальнем углу была ещё одна лестница, узкая и деревянная, ведущая наверх, на чердак жилой пристройки.​​​​​​​​​​​​​​​​       Поднявшись, они оказались в небольшом помещении с покатым потолком, под которым Абраксасу и Тому приходилось горбиться и склонять головы. Единственное окно сочилось тусклым светом. Пахло чем-то затхлым, должно быть, старым деревом полок, разбухших от сырости. У стен громоздился хлам, накопленный смотрителем за годы: ящики, банки с потемневшими крышками, старые сети, ржавое ведро, связки тряпья. Это был бы самый обычный полузаброшенный чердак, если бы не одно но: на полу, прямо на досках, кто-то нарисовал цветными мелками круг, разделённый на сегменты, с неровными, явно детскими символами в каждом. Линии выцвели, местами стёрлись, но рисунок всё ещё читался.​​​​​​​​​​​​​​​​       Мэйра сидела на корточках у раскрытого чемоданчика, а Том стоял над схемой, разглядывая символы с неожиданно живым интересом, который Элли видела у него всего лишь однажды. В Тайной комнате. В момент, который она предпочла бы больше никогда не вспоминать.       — Смотрите, что мы нашли. — Мэйра подняла деревянную фигурку с нарисованным лицом и тряпичным платьем. — Не поверите. «Бродячий театр». Здесь, на маяке.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Покажи поближе, — Абраксас протянул руку с мягкой улыбкой на губах. — У меня был такой же. Удобная штука: и чемодан, и мел зачарованы от магглов, можно играть где захочется. Ставишь фигурки на схему — они оживают и разыгрывают для тебя историю.       — У нас тоже, — Агнес опустилась на колени рядом с чемоданом и провела пальцем по краю. — Мама с папой дарили на Рождество. Я их просто обожала. Потом отдала набор младшему брату, даже не знаю, цел ли он сейчас.       Фигурки выстроились на полу в ряд, извлечённые из своих гнёзд одна за другой. Девочка в платье. Мальчик с руками-палочками. Женщина в фартуке. Мужчина. Лодка. Домик. Все аккуратные, одинаковые, явно из одного набора. А вот последняя лежала отдельно, бережно завёрнутая в кусок выцветшей ткани, — для неё в чемоданчике даже ячейки не было. Когда Мэйра развернула свёрток, на пол выпало лохматое существо с длинными спутанными прядями, тонкими ногами и вытянутым телом. Можно было бы принять его за животное, если бы не две ноги, на которых оно стояло, и общий вид, напоминавший скорее заросшего бродягу, чем зверя. Кто-то сделал её сам, и было видно, что этот человек точно не привык работать по дереву, но очень хотел добавить именно её.       — Это что? — Мэйра повертела последнюю фигурку перед глазами. — Йети? Небритый тролль?       — Мантикора после тяжёлой ночи, — предположил Абраксас с невозмутимым лицом, и Агнес прыснула.       — А где крылья? Скорее, уж то, что живёт у Агнес под кроватью, — добавила Мэйра, и хохот разнёсся по чердаку так, что с потолка посыпалась пыль.       Том взял необычное существо из рук Мэйры, перевернул в пальцах, разглядывая. Лохматая голова свободно качнулась на месте крепления.       — Кажется, она держится на честном слове, — заметил Абраксас.       — Похоже на лошадь, — сказал Реддл. — Если её очень долго не кормили и не расчёсывали.       — Том, её, наверное, ребёнок делал, не критикуй, — Мэйра отобрала фигурку обратно.       — Я не критикую. У меня в приюте были только оловянные солдатики, — сказал он, скрестив руки на груди. — Дешёвые, и половина без рук. Если хотелось чего-то другого, вырезали сами.       — То есть вы просто двигали их руками? — Абраксас взял две фигурки и столкнул их лбами. — Вот так?       Мэйра цокнула языком.       — Да, именно вот так, Малфой.       — А голоса? Голоса у вас были? — Абраксас приподнял одну из деревяшек и заговорил за неё с подчёркнуто мягким учительским тоном: — Гриндевальд, насилие — не выход. Возьми лимонную дольку и подумай ещё раз.       — Дай-ка мне другую, — Том протянул руку, и Абраксас вложил ему фигурку.       Том выставил её вперёд и совершенно ровным голосом произнёс:       — Во имя общего блага, Альбус. Я тебя сейчас победю.       — Какой ужас, — Абраксас покачал головой с таким серьёзным лицом, что стало ещё смешнее.       Элли наблюдала за Томом, пока остальные смеялись над импровизированной сценкой. Какой из этих Реддлов был настоящим? Этот, который мог сидеть на чердаке вместе со всеми, шутить, играть, делиться приютскими воспоминаниями без капли горечи? Или тот холодный и расчётливый, от которого по спине ползли мурашки? Похоже, она до сих пор не могла понять, где заканчивается роль и начинается он сам.       — А давайте попробуем расставить. — Мэйра придвинулась к схеме на полу. Она провела пальцем по секторам, называя их по очереди: — Волна. Звезда. Дерево. Цветок. Солнце. И один пустой. Шесть секторов, семь фигурок. Одна лишняя или центральная.       Она быстро прикинула очевидное: лодку на волну, домик на пустой, девочку на цветок. Дальше пошло хуже. Мальчик на звезду или на солнце? Женщину на дерево? Но куда тогда мужчину? А лохматое существо?       — Я бы поставила женщину на солнце, — сказала Агнес. — Вода женская, солнце тоже женское. Но тогда мужчина к дереву.       — А почему вода женская? — Мэйра нахмурилась. — У нас в Луизиане говорили наоборот.       Они меняли фигурки местами снова и снова, но без толку.       — Подождите, — Реддл присел рядом. — Если у этой игры фиксированные правила, то перебирать исходя из сюжетной логики бесполезно. Шесть фигурок на шести секторах дают семьсот двадцать комбинаций, и это без учёта центральной. Мы будем сидеть тут до самого утра.       — То есть ты предлагаешь всё-таки сидеть до утра? — уточнил Абраксас.       — Я предлагаю искать систему, а не угадывать.       Элли отвлеклась от их спора и провела взглядом по схеме. Большинство символов в секторах узнавались сразу, и только цветок в самом дальнем от окна углу выбивался из общего ряда. Три острых лепестка тянулись вверх с тонкого стебля, и в этом рисунке было что-то непривычное. Дети обычно рисуют цветы мягче и круглее, с серединкой и лепестками веером, а этот выглядел, скорее, как знак.       Отложив свои наблюдения на потом, она присоединилась к остальным, и следующие полчаса превратились в хаос из перестановок, теорий и споров, которые становились всё изобретательнее с каждой неудачной попыткой. Том дольше всех держался системного подхода, но к концу получаса и он сдался, переставляя фигурки наугад. Абраксас подхватывал общие идеи, добавляя свои. Мэйра вклинивалась с интуитивными догадками, не имевшими никакого обоснования, но звучавшими настолько убедительно, что все каждый раз ненадолго верили. Элли пробовала свои варианты, исходя из того, что у любой истории есть начало и конец, но фигурки стояли неподвижно, равнодушные к чужой логике.       В какой-то момент Том взял лохматое существо и поставил его в сектор с волной.       — Если это история, она начинается с него, — сказал он. — С того, что непонятно.       — Мрачно, Реддл, — заметила Мэйра.       — Многие истории начинаются мрачно.       Но фигурки не шевельнулись.       — Сдаюсь, — Мэйра откинулась назад, упёршись ладонями в пол. — Мы просто не знаем, какую историю сюда заложили.       — Должно быть, чью-то личную, — сказала Элли, оглядывая чердак. Кто-то приносил сюда игрушки, рисовал мелом на полу и играл в этой пыльной кладовке на острове посреди моря. Ребёнок, судя по символам. Может быть, двое, мальчик и девочка, если судить по фигуркам. Как они сюда попадали? Зачем?       — Согласен, — взгляд Тома мельком задержался на Элли. — Но есть и другой вопрос. Волшебная игра тут вообще не должна лежать. Смотритель — одинокий маггл. Откуда у него детский магический набор?       — Тогда либо смотритель не такой уж одинокий, либо кто-то приезжал к нему регулярно, — задумчиво начал Абраксас.       — Стишок! — вдруг перебила его Агнес, хлопнув себя по лбу. — Я только сейчас вспомнила. Эти фигурки оживают только под стишок. Без него хоть всю схему наизусть выучи — они не двинутся.       Абраксас провёл ладонью по лицу и невесело рассмеялся.       — Чёрт, точно… В стишке же вся суть. Не только активация, но и порядок — кого куда ставить.       — Тихо, — Мэйра вдруг подняла руку, всё ещё сидя перед детской схемой.       Все замерли. Снизу, сквозь тонкие перекрытия, донеслись звуки, от которых внутри всё сжалось: плеск воды о камни, скрип дерева и тяжёлые неторопливые шаги. Дверь внизу хлопнула.       — Кто здесь? — раздался хриплый голос, и эхо понесло его вверх по стенам.       Пять пар глаз встретились в пыльной тишине чердака. Мётлы стояли в углу, прислонённые к ящикам, но выход был один, через лестницу вниз, прямо мимо смотрителя.       Шаги внизу затихли, и послышалось недовольное бормотание.       — Опять не остановил маяк… Глупая старая башка…       Звякнул чайник, загремела посуда. Затем снова послышалось приглушённое шарканье, но уже в другую сторону, и через стену донёсся знакомый гул чугунных ступеней.       Мэйра среагировала первой. Прижала палец к губам, кивнула на лестницу и бесшумно поднялась на ноги. Остальные последовали за ней, по пути разбирая мётлы и стараясь не задеть раскиданные по полу ящики. Элли шла последней.       У самой двери она остановилась и обернулась. Фигурки остались валяться там, где их оставили. Их нужно было убрать, но чья-то рука перехватила её за локоть прежде, чем она успела сделать шаг.       Элли узнала его дыхание ещё до того, как он заговорил.       — Маггл всё равно не увидит, — прошептал Том, и его пальцы сжали ткань на её рукаве. — Малфой же сказал.       Реддл сунул метлу под мышку, достал палочку, и короткий взмах привёл всё в движение. Деревяшки одна за другой поплыли в свои гнёзда, лохматая улеглась под ткань, и чемоданчик мягко закрылся.       — Быстрее, — добавил он, потянув её вниз.       Остальных они нагнали уже внизу и дальше шли вместе, на цыпочках, друг за другом, мимо стола с чайником, из которого шёл пар, мимо кровати, мимо печки. Наверху, в башне, глухо скрежетал механизм, и Элли молилась, чтобы смотритель не решил спуститься за какими-нибудь инструментами.       Абраксас первым выскользнул в приоткрытую дверь, придержав её для остальных. Мэйра мягко подтолкнула Агнес в спину, когда та притормозила перед самым выходом. Последним вышел Том, бесшумно прикрыв за ними.       Они прошли вдоль стены пристройки и спрятались за её торцом, вне поля зрения фонарной комнаты. Затем оседлали мётлы и быстро взмыли в небо, пока остров не остался далеко внизу серым пятном.       Едва все успели перевести дыхание, как Мэйра запрокинула голову и расхохоталась так звонко, что ветер подхватил её смех и унёс над морем.       — Глупая старая башка! — повторила она голосом смотрителя, и зависшая рядом Агнес не удержалась, поспешно прикрыв рот ладонью.       — Мы только что взломали маггла! — добавила Мэйра, давясь смехом.       — Не маггла, а его дверь, — возразил Абраксас с достоинством, которое несколько портила расползающаяся по его лицу ухмылка. — Технически это даже не взлом, а несанкционированная экскурсия.       — С двумя открытыми Алохоморой замками, — добавила Элли, и все расхохотались снова, включая Тома, который смеялся сдержанно, но смеялся, и Элли вдруг поняла, что таким она бы хотела видеть его чаще.       Солнце слепило глаза, море блестело внизу, и они были просто подростками. Обычными, глупыми и счастливыми.       — Ну что, — Мэйра выровняла метлу и обвела их взглядом, в котором горел знакомый азарт, — наперегонки до дома?       — Я пас, — сказал Том.       Абраксас посмотрел на него и хмыкнул.       — Разумно, Реддл. Разумно.       Хватило пары слов, и Том, который всего мгновение назад был готов спокойно долететь до поместья в хвосте, вдруг сжал челюсть и перехватил древко обеими руками.       — Считай, — бросил он Мэйре.       Её лицо вспыхнуло восторгом.       — Вот это да! Ну что ж! Три! Два! Один!       Мётлы рванули вперёд одновременно, и мир сузился до свиста ветра в ушах и тёмной полосы воды, мелькающей внизу. Мэйра шла первой, низко пригнувшись к древку, словно вросла в него. Абраксас держался почти вровень, уступая ей всего полкорпуса.       Элли не стала ждать, пока они оторвутся от неё слишком далеко, плотнее легла на метлу и через несколько секунд обошла Мэйру справа, срезав угол над утёсом. Встречный поток хлестал по лицу, не давая вздохнуть, глаза слезились, и сердце стучало в горле, но это было прекрасно.       Далеко позади плелась Агнес, не пытаясь ни с кем соревноваться, а ещё дальше, за ней, Том.       Оглянувшись на Реддла, Элли увидела, как он летит, напряжённо вытянувшись вперёд, из-за чего полёт получался рваным. Дело было не в страхе, и она это понимала. Том просто не умел уступать ни людям, ни обстоятельствам, ни куску заколдованного дерева, и чем сильнее сжимал его, тем яростнее оно сопротивлялось.       Впереди уже маячило поместье Бошан, и на мгновение она представила, как финиширует первой, как Мэйра ахнет, как Абраксас посмотрит на неё с выражением, которое ей так нравилось. Но вместо этого она сбросила скорость, описала плавную дугу и вернулась к Реддлу. Тот бросил на неё короткий, злой взгляд.       — Не нужно, — процедил он.       Вместо ответа она подлетела ещё ближе и вытянула руку. Том дёрнулся от неожиданности, но её ладонь уже легла поверх его ледяных пальцев.       — Ты борешься с ней, — сказала Элли, стараясь заглянуть в его лицо. — Не надо. Ложись в поток, дай ей вести.       — Я не нуждаюсь в уроках, Белаева.       — Просто попробуй, Том.       Он замер и посмотрел на неё так, будто она сделала что-то непозволительное. Потом закрыл глаза и отвернулся. И вот его плечи опустились, спина перестала быть натянутой струной, а метла, почувствовав перемену, пошла ровно. Элли молча убрала руку и снова взялась за управление.       До поместья они долетели вместе, последними, и за всю дорогу не сказали друг другу ни слова. Даже Агнес обогнала их, и это было бы смешно, если бы не взгляд Абраксаса, которым он наградил их у крыльца. Мэйра, раскрасневшаяся и счастливая, что-то рассказывала, активно жестикулируя, но тот не слушал. Он смотрел, как Элли слезает с метлы, как Том спешивается рядом с ней, и молчал.       У входа уже ждал Кай с подносом, на котором дымились чашки. Реддл отдал ему метлу, взял одну и пошёл к двери, не задерживаясь.       Мэйра догнала его у порога, пристроилась рядом и легонько толкнула плечом.       — А ты молодец, Реддл. Честно. Я думала, ты больше в жизни не сядешь на метлу.       — Не сел бы, — ответил он, не замедляя шаг. — Если бы ты не настояла.       — Ну вот видишь, — Мэйра улыбнулась. — Иногда меня стоит слушать.       Дверь закрылась за ними. Передав метлу Каю, Элли взяла кружку и прислонилась к перилам рядом с Абраксасом. Какое-то время ни один из них не решался заговорить первым. Оба смотрели на ровно подстриженные кусты по периметру забора. Чай был такой вкусный и горячий, что от него наконец стало по-настоящему тепло.       — А ведь ты могла выиграть.       Его голос прозвучал так внезапно, что Элли едва не опрокинула на себя содержимое чашки. Она тихо хмыкнула, перехватив её удобнее.       — Могла. Но он не справлялся.       Абраксас глубоко вздохнул и сделал глоток. Выглядел он непривычно задумчиво.       — Ты ведь не знаешь, почему он так не любит мётлы? — вдруг начал он.       Покачав головой, Элли подняла на него глаза.       — Нет. Расскажешь?       — На втором курсе Лестрейндж сказал ему кое-что перед уроком полётов. Про приют, про то, что Том вырос среди магглов. Его стихийная магия перегрузила чары на метле, она понесла, и он сорвался. Сломал руку и три ребра, одно из них проткнуло лёгкое. Он чуть не задохнулся, пока его несли в больничное крыло. С тех пор добровольно не летает.       Слишком большой глоток обжёг язык, и Элли невольно поморщилась. Жизнь, как обычно, не лишена иронии. Тот самый Лестрейндж, который теперь бегает за Реддлом, как дрессированный пудель, и заглядывает ему в рот. Что бы там ни произошло между ними потом, Том явно взял своё. Интересно, он вспоминает тот полёт каждый раз, когда Лестрейндж кидается выполнять его поручения, или уже перестал?       — Я бы тоже вернулся, если бы он был готов принять мою помощь, — пробормотал Абраксас.       Элли посмотрела на него с удивлением, и он поймал её взгляд.       — Что? Он мой друг, Белаева. Что бы ты там себе ни думала.       Это прозвучало так серьёзно и неожиданно, что она не сразу поняла, почему стало стыдно.       Ветер шевельнул кусты шиповника у дорожки. Абраксас отвёл глаза и выпрямился.       — Пойду переоденусь, — сказал он, направляясь к двери. — Одежда промокла насквозь.       — Спасибо, — сказала Элли ему в спину. — За метлу, за согревающие чары. За всё утро.       Не оборачиваясь, он приподнял кружку в коротком салюте и исчез в доме. Элли осталась одна, и её не покидало ощущение, что она только что упустила что-то важное. Что-то, что Абраксас ей показал, а она так и не смогла разглядеть.

***

      — Элли, ты их что, специально злишь? — Мэйра сбросила карту, та зашипела, но не взорвалась.       — Они сами.       — Конечно сами, — лениво подтвердил Абраксас и положил свою поверх.       Том устроился в кресле у окна, забросив ноги на подлокотник. Шёл восьмой круг из десяти с желанием на кону, и уходить он, вопреки собственному виду, явно не собирался. Карты одна за другой летели на ковёр, словно он играл наугад. А вот Агнес, наоборот, была осторожнее всех, подолгу думала, и ещё ни разу не взорвалась.       Пока остальные делали ходы, Элли разглядывала плакат «Кенмарских коршунов» над кроватью. Капитан смотрел на неё с молчаливым неодобрением, загонщик лениво подбрасывал биту, а ловец и вовсе спал, привалившись к метле. Глаза скользнули дальше по комнате. На подоконнике лежали ракушки и засушенная морская звезда, на полу у шкафа валялись лётные перчатки, рядом стояла «Комета», которую Мэйра, по всей видимости, не была готова доверить ни Каю, ни общей метловой. Гостевой эта комната даже не пахла.       Подошла её очередь. Элли сбросила карту, и та тут же хлопнула ей в лицо дымом.       — У нас в Колдовстворце играли в драконий покер, — сказала она и закашлялась, не сдержав щекочущего чувства в горле. — Там хотя бы логика была.       — Тут тоже есть, — заметил Том. — Ты просто не пробовала её искать.       — Спасибо за поддержку, Реддл.       — Всегда пожалуйста, Белаева.       Несколько ходов прошли молча, не считая потрескивания и тихих ругательств, набор которых у Мэйры оказался впечатляюще разнообразным. Потом карта Абраксаса зашипела и обдала его дымом. Он невозмутимо стряхнул пепел с рукава, а Мэйра, ухмыляясь, принялась раскладывать последний круг.       — Кстати, — начала она, не поднимая глаз, — Агнес, это от Друэллы была сова? ​​​​​​​​​​​​​​​​       — Да, — Агнес кивнула. — На этот раз она была куда многословнее. Пишет, что Альфард трансгрессировал к ней во Францию тайком. Представляешь?       — Ого, — протянула Мэйра.       — Его мать и так еле терпит. — Абраксас пожал плечами. — Если узнают про трансгрессию через Ла-Манш — будет последней каплей.       — Ну и плевать. Может, хоть раз кто-нибудь не прогнётся. Возьмут и сбегут.       — Сбегут, — повторил Абраксас. — И будут жить на что? Без банковского счёта в Гринготтсе и поддержки семьи это обычно заканчивается плохо.       — Посмотрим, как ты запоёшь, когда родители подберут тебе достойную кандидатуру. — Мэйра толкнула Абраксаса в плечо.       Он небрежно отмахнулся и сделал свой ход, но на мгновение его лицо стало пустым. Элли это заметила. Мэйра, кажется, тоже и не стала продолжать.​​​​​​​​​​​​​​​​       — А в Союзе так же? — Агнес повернулась к Элли. — Чистокровные семьи и браки по договору?       — До революции — да. — Она кивнула, задумавшись на пару секунд, и продолжила: — Прабабушка рассказывала, что после неё несколько семей отказались подчиняться новым правилам. Создали что-то вроде тайного общества, вели родословные, заключали браки между собой. А потом к ним наведались люди правительства, с которыми лучше не спорить.​​​​​​​​​​​​​​​​       Элли тяжело сглотнула.       — И? — Мэйра подалась вперёд.       — И это общество перестало существовать за одну ночь. Подробностей прабабушка не рассказывала. Но с тех пор рассуждать о чистоте крови вслух в СССР не принято.​​​​​​​​​​​​​​​​       Тема исчерпалась сама собой, и игра пошла дальше. Потом Абраксас откинулся назад, упёршись ладонями в пол.       — Кстати, а как они вообще сошлись? Друэлла и Альфард. Он никогда не делился подробностями. Хотя понятно почему.       — В самом конце четвёртого курса, — сказала Мэйра. — Помнишь, как Друэлла унизила магглорождённую из Хаффлпаффа на глазах у половины коридора? Альфард тогда сказал, что ей должно быть стыдно, что фамилия Розье не даёт права обращаться с людьми как с дерьмом. Ну и всё такое.       — Ха, помню, — улыбнулся Абраксас.       — И Друэлла это стерпела? — удивлённо спросила Элли, в красках представляя эту сцену.       — Ага, ну конечно… Чуть не прокляла его прямо там. А он просто стоял и ждал, пока она закончит орать. А когда закончила, сказал, — Мэйра понизила голос, передразнивая Альфарда, — «Ты лучше этого, Розье. И ты это знаешь». И ушёл. Друэлла потом два дня ни с кем не разговаривала. На третий подошла к нему сама. Не думаю, что извиняться, это же Друэлла… Что он ей тогда сказал, я не знаю, но через час они сидели на лестнице Астрономической башни, а Агнес караулила за углом.       — Случайно стояла рядом, — поправила Агнес, разглядывая свои ногти.       — В общем, через неделю она извинилась перед той девочкой сама. Никто не заставлял. А за день до отъезда из Хогвартса пришла к нам ночью, легла на кровать лицом вниз и пролежала так минут десять. Потом подняла голову и сказала: «Блэк сломал мне жизнь. Я не могу перестать думать об этом идиоте».       Все рассмеялись. Абраксас расхохотался от души, и в этот момент от аристократа в нём не осталось ничего. Глядя на него, Том позволил себе ту самую лёгкую улыбку, что предназначалась только для своих.       — Кстати, о тех, кто не может перестать думать. — Мэйра повернулась к Тому, подперев щёку кулаком. — Реддл, а помнишь Фоули? Вайолет с Рейвенкло.       — Помню, — ответил он ровно.       — Она ведь специально осталась на Рождество в школе. Из-за тебя. Все её друзья уехали, а она осталась.       — Откуда ты знаешь, что из-за меня?       — Потому что она сказала об этом Агнес, Агнес сказала мне, а ты единственный, кто этого якобы не заметил. Ты с ней тогда гулял, нет?       Том откинулся в кресле и скрестил руки за головой, глядя куда-то перед собой.       — Один раз. Она попросила встретиться, и я согласился. Рождество… Пустой замок. Отказывать в третий раз было бы уже невежливо.       — В третий раз, — повторила Мэйра с выражением боли на лице. — Девушка ради тебя осталась без семьи на каникулы, а ты согласился из вежливости. А ведь она красивая. Очень. Половина Хогвартса по ней вздыхает.       — Я этого не просил, Ливендэйл.       — И что? Погуляли и всё?       — Погуляли и всё. Она нервничала, очень много разговаривала, и в какой-то момент стало ясно, что ей нужен не я. Ей нужна была идея меня, которую она сама себе напридумывала.       Абраксас потянулся за печеньем с блюдца, которое Кай принёс ещё до начала игры, и задумчиво откусил большой кусок.       — Жёстко, — пробурчал он с набитым ртом.       — Зато честно, — парировал Том. — Я проводил её до башни, на этом всё закончилось.       Перевернувшись на спину, Мэйра принялась разглядывать потолок. Он был исчерчен тонкими линиями, оставшимися от зачарованных фейерверков. Стирать эти следы она, по всей видимости, не хотела.       — И даже не поцеловал? — елейным голосом спросила Мэйра.       — Нет.       — Почему?       — Потому что не хотел.       — А чего ты вообще хочешь, Реддл? — поинтересовалась она без тени подначки, только с настоящим непониманием.       Том посмотрел на неё спокойно, почти ласково.       — Всё, — сказал он. И вернулся к игре.       С Мэйры было довольно. Она фыркнула и сдалась.       У Элли же из головы не шла Вайолет Фоули. Сидя на краю кровати, она машинально водила пальцем по рисунку на покрывале. Красивая, смелая, открытая. Не побоялась подойти первой. Наверняка готовилась не один день, репетировала фразы перед зеркалом, выбирала, что надеть. И всё это разбилось о вежливую прогулку до башни Рейвенкло и прощание, после которого Том Реддл пошёл спать и, скорее всего, даже не вспомнил утром, что это было. Впрочем, ей-то что. Чужие прогулки, чужое Рождество, чужая девушка. Абсолютно не её история.​​​​​​​​​​​​​​​​       Разговор свернул в другое русло, и стало проще. Мэйра, всё ещё лёжа на спине, принялась изображать Слизнорта, который на последнем ужине Клуба Слизней полвечера называл Лестрейнджа «мистер Розье», а Розье — «мистер Лестрейндж», и ни один не посмел поправить. Щёки надуты, воображаемый живот поглаживается, голос сладкий до тошноты. Абраксас первым не выдержал, за ним Агнес.       — Не хватает только бокала с медовухой в руке, — заметил Том со своего кресла.       А потом карта в руках Элли взорвалась с таким хлопком, что капитан «Коршунов» на плакате возмущённо погрозил кулаком.       — Задание! — Мэйра вскочила на колени.       — Только не петь, — умоляла Элли.       Переглянувшись с Абраксасом, Мэйра улыбнулась так, что захотелось проверить пути отступления.       — Сигареты отца. Кухня. Шкафчик над плитой. За банками с мукой.       — Я вам что, домовой эльф?       — Ты наш проигравший, Белаева. Слизеринская честь не прощает трусости. Только не попадись Каю.       Что ж, деваться было некуда. Поднявшись с пола, Элли демонстративно отряхнула колени и вышла. Она спустилась на первый этаж и свернула к кухне, когда услышала голоса. Из малой гостиной, дверь которой была прикрыта не до конца, доносился разговор. Один из голосов принадлежал Корделии, только звучал так, как она ещё ни разу не слышала.       — …Я не успеваю, Катрин. Каждую ночь одно и то же. Снадобий хватает, чтобы приглушить, но они становятся сильнее. На Элоизу рассчитывать уже нельзя, ты сама видишь.       — Я знаю. Но ты не можешь требовать этого от Мэйры.       — А от кого? Сэмюэл… Ты видишь, что с ним происходит. С каждой неделей хуже.       Элли прислонилась к стене, стараясь дышать как можно тише. Надо было уйти. Развернуться, дойти до кухни, забрать сигареты и вернуться наверх. Но та часть её, которая однажды привела в Тайную комнату, уже приняла решение за неё.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Это был твой выбор, Корделия, — голос Катрин стал твёрже. — Ты сама тогда решила, и мы все тебя поддержали. Но ты не можешь возлагать последствия на шестнадцатилетнюю девочку.       — Элоизе было четырнадцать, когда она начала.       — Элоиза выросла в другое время. И она хотела этого. Мэйра не хочет.       — Мэйра — нахалка и эгоистка, — выдохнула Корделия. — Квиддич, мётлы, друзья. А то, к чему она рождена…​​​​​​​​​​​​​​​​       — Она всё знает, Корделия. И не хочет. Это её право.       — Право. А они? Разве они не заслуживают того же?​​​​​​​​​​​​​​​​       Долгая пауза. Где-то в глубине дома тикали напольные часы, и Элли закрыла глаза, считая удары.       — От Элоизы почти ничего не осталось, ты сама видишь, — Катрин заговорила тише и мягче. — Она отдала всё, что у неё было, и ты знаешь почему. Это не её вина. Но решение должно быть другим. Не через Мэйру.       — А через кого, Катрин? Через кого?       Шаги Корделии застучали по дереву и направились прямо в её сторону. Элли отпрянула за поворот и вжалась в небольшую нишу. Стук каблуков приближался, растягивая каждую секунду в бесконечность. Ещё чуть-чуть, и Корделия выйдет из-за угла.       И вдруг шаги оборвались. Просто исчезли в одно мгновение.       Элли подождала ещё немного, потом осторожно выглянула из-за поворота.       Коридор был пуст. Ни хлопка трансгрессии, ни единого шороха — ничего.       — А вот и любопытная девочка, — раздался тонкий женский голосок с одного из портретов. Дама в зелёном платье разглядывала Элли через лорнет. — Что, не повезло сегодня?       — Ушки погрели и хватит, — поддержал её старик с моноклем из соседней рамы. — Шли бы вы своей дорогой, юная леди.       — Тише, — шикнул на них молодой человек в дорого расшитой мантии. — Дайте девушке уйти спокойно.       Элли сглотнула, ничего не ответила и под хихиканье дамы в зелёном на цыпочках поспешила дальше по коридору. Проскользнув на кухню, она убедилась, что Кая нигде нет, и открыла шкафчик над плитой. За банками с мукой обнаружилась та самая пачка сигарет без фильтра. Она забрала её, закрыла дверцу и облокотилась на столешницу, пытаясь собрать мысли в кучу.​​​​​​​​​​​​​​​​       Кто «они»? Что значит «приглушить»? Какой выбор Корделия когда-то сделала, и почему Катрин говорит об этом так, будто речь идёт о чём-то непоправимом? Она перебирала услышанное, но куски не стыковались, как те фигурки на чердаке маяка, расставленные в неправильном порядке.       Ещё и эти портреты. Стояли и смотрели, как она пряталась за углом, и наверняка уже обсуждают её между собой. Хорошо, если только обсуждают. Хуже, если расскажут хозяйке.       Стоять здесь дольше было опасно. Элли сжала пачку в кулаке и направилась обратно к ребятам. На лестнице она почти столкнулась с Сэмюэлом. Тот медленно спускался, опираясь на трость, и она сразу же спрятала запрещёнку за спину.       — Элли, — он остановился и улыбнулся той же усталой отеческой улыбкой, которую она запомнила ещё с вокзала Кингс-Кросс. — Я как раз хотел тебя поймать. Мы с Катрин понимаем, что каникулы выходят не совсем такими, как мы обещали. Этьен неважно себя чувствует, я тоже не в лучшей форме, — он кивнул на трость без стеснения, — и вместо праздников получается что-то другое. Прости нас за это.       — Что вы, мистер Ливендэйл, — Элли чувствовала, как пылают её уши. — Мне здесь очень нравится. И Тому тоже. Правда.       — Ну, раз правда, тогда ладно, — он подмигнул ей и пошёл дальше, постукивая тростью по ступеням. А она стояла, прижимая его же сигареты к спине, и чувствовала себя последней мерзавкой.​​​​​​​​​​​​​​​​       Когда она вернулась в комнату Мэйры, все четверо смотрели на неё, и по лицам некоторых было понятно, что ждали не её, а содержимое кухонного шкафчика.       — Не поймали? — спросила Мэйра.       — Не поймали, — Элли бросила ей пачку и села на пол рядом. — Зато столкнулась с твоим отцом на лестнице. Если есть награда за худший момент в жизни, я претендую.       У Мэйры вырвался смешок.       — Он что-нибудь заметил?       — Вроде нет. Но ощущения непередаваемые.       — Если мама узнает, она мне уши оторвёт. — Мэйра вытащила две сигареты, одну сунула в зубы, вторую кинула Абраксасу. — Причём не фигурально.       — А отец? — спросила Элли.       — Отец сделает вид, что ни при чём, и попросит оставить ему парочку.       Абраксас наколдовал огонёк на кончике палочки и протянул Мэйре. Та прикурила, затянулась и откинулась назад, выпуская дым к потолку. Комнату тут же затянуло горечью, и Агнес молча распахнула окно.​​​​​​​​​​​​​​​​       С кресла поднялся Том и потянулся.       — Пойду в библиотеку, — сказал он, забирая со стола свою кружку. — Там одна книга, которую я не дочитал вчера.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Реддл, ты невыносим. — Мэйра выдохнула три кольца друг за другом. — Мы ведь только начали нормально сидеть.       — Ливендэйл, я провёл с вами весь день. Даже летал. По-моему, я заслужил право на книгу.       — Одну главу, Реддл. Одну. И возвращайся.       — Посмотрим, — бросил он уже у порога, и Мэйра швырнула в него подушкой, но та ударилась о захлопнувшуюся дверь.​​​​​​​​​​​​​​​​       Без него комната стала просторнее, как будто он занимал в ней даже больше места, чем кресло. Мэйра затянулась и стряхнула пепел в пустую кружку.       — Абраксас, а это правда, что Том на первом курсе целый месяц ни с кем не разговаривал?       Малфой прислонился к подоконнику и выпустил струйку в открытое окно, наблюдая, как её уносит вечерний ветер.       — Правда… Он не расставался с книгами и не отвечал даже за ужином. Мы были уверены, что он немой.​​​​​​​​​​​​​​​​       — А потом как заговорил, и через пару недель за ним уже ходила половина факультета, включая некоторых преподавателей, — добавила Агнес.​​​​​​​​​​​​​​​​       Комната наполнилась дружным смехом, но Элли осталась серьёзной. Она пыталась представить одиннадцатилетнего Тома Реддла, молчаливого, настороженного, сидящего в углу слизеринской гостиной с книгой. Мальчика из приюта, который попал в мир, где все знают правила, кроме него. Который выучил их быстрее всех и теперь играл лучше тех, кто их придумал. Она бы размышляла об этом и дальше, но тошнота, которую она терпела с того момента, как они закурили, стала невыносимой.       — Простите, — она встала. — Не могу больше. Тошнит.       — Серьёзно? — Мэйра посмотрела на неё с удивлением.       — Абсолютно. Хочу выйти подышать.       — Иди, — Мэйра махнула рукой. — Мы тут ещё посидим.       — Спокойной ночи, если не вернусь, — Элли подняла ладонь в прощальном жесте, вышла и прикрыла за собой. Из комнаты тут же донёсся хохот Мэйры и что-то неразборчивое от Агнес, и она улыбнулась, хотя слов уже не разобрала.       Спустившись, она прошла по коридору мимо тех самых портретов. На этот раз дамы и господа на стенах сделали вид, что её не существует. И слова Корделии и Катрин снова зашевелились внутри, навязчиво и совсем не ко времени. Элли прибавила шаг. Если её сейчас вырвет на антикварный ковёр, это будет худшее завершение дня, который в целом был не так уж и плох.       До крыльца она добралась почти бегом. Свежий воздух помог не сразу, но через пару минут тошнота отступила, и Элли выдохнула, привалившись к перилам. Надо было выходить сразу, как только Мэйра вытащила сигареты, а не сидеть и терпеть. Хотя, зная подругу, самое интересное наверняка начнётся именно сейчас, когда она ушла.​​​​​​​​​​​​​​​​       Но возвращаться не хотелось. Ни в прокуренную комнату, ни к собственным мыслям, которые назойливо крутились по кругу и никуда не вели. Элли спустилась с крыльца и пошла вдоль дома, без цели, просто чтобы двигаться.       Сад Корделии в сумерках выглядел иначе, чем утром. Подстриженные кусты потеряли форму, превратившись в тёмные пятна, дорожки побледнели, а дуб в дальнем углу, тот самый, с железными крюками на ветке, стал похож на отшельника, вышедшего из лесной глуши, не зная зачем. Над головой темнело густое небо, и звёзды проступали сквозь рваные облака.​​​​​​​​​​​​​​​​ В Колдовстворце они с Владимиром однажды просидели полночи на террасе Малого двора, завернувшись в одеяла, и он объяснял ей созвездия, тыча пальцем вверх и сыпля названиями с таким видом, будто лично их расставлял.​​​​​​​​​​​​​​​​ Она запоминала через слово, он злился, что она не ценит бесплатную лекцию, и они чуть не подрались из-за Кассиопеи, которую Элли упорно путала с Андромедой. Странно, как далеко это было. Другая жизнь, другое время.       Обогнув дом, она остановилась у задней стены, где плющ карабкался к самой крыше. Здесь было совсем тихо, только ветер шуршал в листьях и вдалеке, где-то внизу, доносился рокот моря.​​​​​​​​​​​​​​​​ Элли запрокинула голову и какое-то время просто стояла, разглядывая звёзды и не думая ни о чём, пока что-то тёмное не мелькнуло над головой.​​​​​​​​​​​​​​​​       Всего лишь сова. Крупная, серая, она опустилась на водосточный жёлоб и уставилась на неё круглыми жёлтыми глазами, отчего становилось неясно, кто тут из них незваный гость. Так они и застыли, изучая друг друга, потом птица расправила крылья и полетела вдоль стены. Элли следила за ней, пока та не скрылась за углом, и взгляд скользнул вниз, к окну первого этажа.       Свет из гостиной падал под углом. Внутри она различила Катрин и Сэмюэла: они сидели на диване, и Катрин что-то негромко говорила, положив ладонь ему на колено, а он слушал, наклонив голову. Элли отвела глаза, не желая подсматривать за чужой жизнью второй раз за вечер, и тут её внимание привлекло стекло. В подсохших разводах на его поверхности проступал рисунок. Три острых лепестка и тонкий стебель. Почти стёршийся, но в вечернем свете различимый так ясно, что внутри что-то щёлкнуло, как замок, в который наконец попал ключ.

***

      В библиотеке горели свечи. Их неровный свет скользил по корешкам книг, по тёмному дереву стеллажей, и комната казалась меньше, чем днём. Том сидел у окна в кресле с потёртой обивкой, закинув ногу на ногу, и «Les Voix du Seuil» лежала перед ним раскрытой. Рядом на столе теснились листы пергамента, исписанные его мелким ровным почерком, как типографский шрифт. Он не просто читал, а разбирал книгу по костям, вытаскивая из неё всё, что считал полезным.       Элли остановилась в дверях. Он поднял глаза, и на долю секунды она увидела его таким, каким он не бывал при свидетелях: расслабленные брови, прикушенная нижняя губа, взгляд, ещё не вернувшийся из текста. Затем фокус вернулся, и она ждала, что его лицо закроется, но улыбка, которую он себе позволил, попала точно куда не надо. Что было совсем не вовремя.       — Быстро ты. Я думал, вы там до утра будете курить и обсуждать чужие отношения.       — Меня тошнит от дыма. — Элли едва заметно тряхнула головой, приходя в себя, прошла к столу и села напротив. — Ты утром обещал показать кое-что.       — Обещал, — согласился он и повернул том к ней.       На развороте была гравюра: человеческая фигура, от груди которой расходились тонкие линии к нескольким точкам. На полях кто-то до них перевёл слова с французского. «Âmes liées» — привязанные души. «Vaisseau» — вместилище. «Ancre» — якорь. Элли наклонилась ближе, и волосы упали вперёд, почти коснувшись страницы.       — Креольская магия, — сказал Том, откидываясь в кресле. — Практики, которых я не встречал ни в одном европейском учебнике. Привязка души к месту, предмету или живому существу и удержание после смерти.       — Удержание? — переспросила Элли.       — Не некромантия и не инферналы. Скорее… сосуществование. Несколько душ в одном вместилище, каждая со своей волей и частичной памятью. Здесь описан случай, когда в одном теле удерживали двоих. Они проявлялись по очереди, когда проводник призывал нужную душу.       Он говорил так увлечённо, что она заслушалась. Потом спохватилась.       — Том, я видела цветок на стекле.       С недоумением глядя на неё, он замолчал.       — Этьен рисует, когда ему… нездоровится, — продолжила она. — Я увидела рисунок на окне гостиной. Три острых лепестка и стебель. Тот же самый, что на чердаке маяка, в одном из секторов схемы.       Том не шелохнулся, но его взгляд изменился, заострился и стал внимательным.       — Рисунок на маяке нарисован детской рукой, — её палец лёг на гравюру, прямо на линию, ведущую от фигуры к точке. — А на стекле — взрослой. Один и тот же цветок.       Пергаменты на столе шевельнулись от сквозняка. Том перевёл взгляд на рисунок и медленно постучал пальцем по слову «vaisseau», так близко к её руке, что Элли почувствовала движение воздуха.       — Если я прав, — сказал он, — то Этьен Бошан не болен…       — Он вместилище, — закончила она за него, не веря собственным словам.       Вдруг ей стало не по себе. Разгромленная комната и его слова: «Я нашёл способ продлить своё». Пещера и вопрос Германа: «Во что ты её поместил?»       Её. Не «что». Её.       Должно быть, она смотрела на него как-то иначе, чем секунду назад, потому что Том заметно напрягся. Улыбка, мягкость, увлечённость — всё слетело за секунду.       — Элли? — сказал Том коротко, предостерегающе.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Ты поместил часть своей души во что-то, — она произнесла это так спокойно, что стало страшно. Затем поднялась с кресла, упёрлась ладонями в стол между ними и наклонилась к нему так близко, что в этой библиотеке, где каждый звук разносился до стен, шёпот стал единственным возможным языком.       — Тогда в туалете. Я не поняла, что произошло, но чувствовала. Помнишь? Я спрашивала тебя на башне, а ты сказал, что скорее убьёшь меня, чем ответишь. Я предлагала обменять информацию, а ты отказался. Каждый раз, когда я подбиралась ближе, ты захлопывал дверь. Но она была стеклянной, Том. И я всё равно видела.​​​​​​​​​​​​​​​​       Реддл сидел, цепляясь руками за подлокотники, и Элли буквально ощущала, как где-то за его глазами пересчитывается текущий расклад.​​​​​​​​​​​​​​​​       — И что ты собираешься с этим делать? — спросил он наконец скучающим тоном, который не вязался с побелевшими костяшками.       — С этим пока ничего. — Элли обошла стол и остановилась перед ним, так что теперь она смотрела на него сверху вниз, а он — снизу вверх, и привычная расстановка сил впервые перевернулась. — А вот с тем, что ты знал про последствия временных декомпенсаций и молчал, — другой разговор.       Кресло скрипнуло, когда он медленно поднялся, забирая обратно каждый дюйм высоты. Элли не отступила, хотя инстинкты твердили, что стоило бы.       — Паника убила бы тебя куда быстрее.       — Как видишь, я всё ещё здесь, — ответила она, не отрывая глаз от его лица. — Живая, в здравом уме и очень злая. Кто дал тебе право решать за меня?       — Никто, — ответил он. — Я взял его сам.       Элли стиснула зубы. Хотелось ударить его за эту спокойную, нечеловеческую честность, за то, как легко он произносил вещи, от которых другой человек отвёл бы глаза.       — А предложение Олега? — спросила она. — Предложение примкнуть к Чернобожникам?       Его ноздри чуть вздулись. Притворяться больше не было смысла.       — Значит, ты всё подслушала.       — Ты не ответил, — парировала она, буравя его тяжёлым взглядом.       Вместо ответа Том наклонился к ней, и его губы оказались у самого уха.       — Я не из тех, кому нужны посредники.       Слова легли на кожу влажным теплом, но смысл дошёл не сразу. А когда дошёл, внутри стало холодно и пусто. Ему не нужен Олег. Не нужен культ. У него есть она. Потомок, без которого временная магия невозможна. Она знала это и раньше, конечно знала. Но одно дело догадываться, а другое — услышать это от него и понять, что всё это время, пока она злилась, боялась, привыкала, он просто держал её рядом как инструмент.       Она резко схватила его за запястье, вогнав ногти в кожу. Том зашипел сквозь зубы, но Элли не отпустила. Пульс под её пальцами бился часто и рвано, и это несовпадение с каменным лицом придало ей злости.       — Скажи мне честно, Том. Когда-нибудь за всё это время, — процедила она ему в лицо, — ты хоть раз подумал обо мне как о человеке? ​​​​​​​​​​​​​​​​       Свободной рукой он вцепился ей в волосы на затылке и жёстко рванул назад, так что в глазах потемнело. Ногти соскользнули и проехались по предплечью до самого сгиба локтя, оставляя следы со всей яростью, на которую она была способна. Он дёрнулся — и хватка стала только злее. На мгновение библиотека исчезла, и вместо неё была Тайная комната: сырой камень, влага, сочившаяся из вздутых ожогов, и его пальцы на её затылке, точно там же. Только тогда она не могла пошевелиться. Сейчас могла. И от этого было хуже, потому что вместе со знакомым страхом по телу прокатилось нечто горячее и тёмное, от чего кожа покрылась мурашками, а дыхание сбилось.       Том смотрел ей в глаза. Так близко, что она впервые отчётливо увидела красноватый отблеск в глубине его зрачков, тот самый, который раньше ловила мельком и не была уверена, что он ей не мерещится. От этого взгляда можно было ждать чего угодно.       — Я думаю о тебе каждый день, — прошептал он, вплетая слова в боль на затылке.​​​​​​​​​​​​​​​​ — Особенно о том, что ты можешь мне дать. Больше в тебе ничего нет.       Она смотрела на него и не узнавала. Ни мальчика из кресла с книгой, ни старосту, ни того, кто смеялся со всеми над Слизнортом час назад. Перед ней стоял человек, который только что выпотрошил её одним предложением и теперь ждал, что из раны потечёт.       Скрипнула дверь.       — Реддл? — голос был таким знакомым, что внутри всё перевернулось.       Том выпустил её волосы и резко отступил. Всё, что секунду назад горело в его глазах, погасло. Перед ней снова стоял Том Реддл, которого знал весь Хогвартс.       Она бросилась к двери. Бедро больно ударилось о край стола, и книга соскользнула на пол, утянув за собой пергаменты. Абраксас не успел посторониться. Не в силах поднять головы, Элли протиснулась между ним и косяком, чувствуя запах табака от его рубашки, и вылетела в коридор. Она не помнила, как прошла через дом. Помнила только ветер на крыльце и мокрую траву под ногами в саду. И не останавливалась, пока тропинка не вывела к берегу, потому что позади осталось лицо, на которое у неё не хватило смелости посмотреть.​​​​​​​​​​​​​​​​       Вокруг не было ни души, ветер трепал подол блузки и бросал пряди в лицо.​​​​​​​​​​​​​​​​ Дом за спиной превратился в тёмный силуэт, а ноги подогнулись сами. Она опустилась на песок и какое-то время просто сидела, обхватив колени, глядя, как маяк за мысом прокручивает луч — раз, два, пауза — и тишина между вспышками была такой полной, что в ней поместилось бы всё, что она хотела выдрать из памяти с корнем.       Не поместилось. Его шёпот звенел в ушах, вклеенный в кожу, которая всё ещё помнила его руку. «Больше в тебе ничего нет». Пять слов, а внутри образовалась огромная дыра, будто вынули что-то тяжёлое и важное, забыв положить обратно. Нет, не забыли — не собирались. Она ведь знала, с самого начала знала, что он такой, и всё равно каждый раз находила повод убедить себя, что с ней всё будет иначе, потому что она упрямая, она из будущего, она его разгадала — а он смотрел ей в лицо и разбирал с той же аккуратностью, с какой разбирал тёмные манускрипты, и ей даже не приходило в голову сопротивляться.       И всё это — на глазах у Абраксаса. Он не заслуживал этого. Ничего из этого не заслуживал.       Волна добралась до босых ступней и отползла обратно. Элли уткнулась лбом в скрещённые предплечья, и то, от чего она бежала, догнало. В какой момент шантаж перестал быть шантажом? Когда она начала кивать, соглашаться, искать в его словах смысл, а не ловушку? Рядом с ним умирали люди, а она стояла и смотрела, в какой-то момент перестала от этого задыхаться. Хуже Реддла мог быть только человек, который позволял Реддлу быть Реддлом, и этим человеком была она. И ничего не изменится ни завтра, ни через неделю. Она встанет, умоется, сядет с ним за один стол и будет молчать. Но не потому что нечего сказать. Впервые — потому что есть.       Молодец, Белаева. Отличница. Круглая идиотка.       На губах внезапно появилось тепло. Элли машинально провела языком и почувствовала металлический привкус. Кровь. Она подняла руку, коснулась лица, и в тусклом свете луны на подушечках пальцев блеснуло тёмное. Ещё одна капля скатилась по подбородку. Резко наклонив голову вперёд, она зажала переносицу, но кровь шла густо и упрямо, текла между пальцами, капала на колени, на песок, на блузку Мэйры. Взгляд начал мутнеть. Темнота подбиралась с краёв, медленно размывая маяк, линию берега и собственные руки. Тело сдавалось. Здесь и сейчас. На пустом берегу, где никто не услышит и не придёт.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Нет-нет-нет, — зашептала она, глядя на алые пятна, расплывающиеся на коленях, пока слова царапали пересохшее горло. — Пожалуйста. Не сейчас.​​​​​​​​​​​​​​​​       Она не хотела умирать. И не заслуживала — или нет, заслуживала больше всех. Она уже не знала. Всё смешалось: страх, вина, пещера, берег, невозможность отличить одно от другого. Ладони нашли опору, колени разъехались, но она держалась, понимая, что если ляжет — это конец, а она не готова, ещё нет, пусть даже Герман на дне был бы этому рад.       Чёрные пятна перед глазами сожрали маяк, и вслед за ним заволокло горизонт. Элли завалилась на бок. Щека ударилась о мокрый песок, и кровь потекла из носа прямо в него горячей струйкой, от которой песчинки слипались в тёмные комки. Тело начало трястись, зубы стучали так, что она прикусила язык. Попытка подняться закончилась через секунду — локти не выдержали, и она снова повалилась лицом вниз. В голове вспыхивали обрывки: мамино лицо, потолок в комнате на Таганке, запах маковых булок в школьной столовой Колдовстворца — и неслись мимо на перемотке, пока по берегу не прошла слабая дрожь. Элли разлепила глаза и сквозь муть увидела мокрый силуэт у кромки прибоя. Предсмертная горячка, не иначе.       Темнота начала отползать, и свет проступил сквозь пелену — раз, два, пауза. Не горячка. Существо стояло у воды, и в его больших глазах отражались берег, луна и она сама — жалкая, но живая.