Глава 8

Самым тёплым местом в Азкабане был камин.   Как только Драко вышел из пламени, тюремный холод проник в него, словно плесень. Расползался по коже, проникал в плоть, оседал в костном мозге. И там, в глубине, циркулировал по венам, пересекал гематоэнцефалический барьер, вновь заражая организм, который, как Драко надеялся, обрёл стойкий иммунитет после такого тщательного воздействия.   Но эти старые защитные механизмы были слишком слабы, чтобы защитить его сейчас. В памяти, как споры, прорастали воспоминания, к которым он не прикасался со времён Хогвартса — густой туман застилал взгляд и отправлял Драко назад во времени.   Он уже бывал здесь.   После Битвы за Хогвартс, перед судом. Когда министерство не могло оправдать заточение беззащитного, запуганного подростка без палочки в своих камерах Десятого уровня, опасаясь бунта общественности.   Месяц, проведённый в Азкабане, ощущался как целый год. Очень древний год, когда время измерялось светом и звуком, а не кварцем и запутанными шестерёнками.   Утро: блеклый, тускло-жёлтый свет — должно быть, камера Драко выходила на восток — пробивался сквозь вечный туман Азкабана, а затем ещё и сквозь решётчатое окно, расположенное слишком высоко, чтобы в него заглянуть. Он освещал лишь верхний угол камеры, где торчал единственный ржавый засов, рождавший за завтраком мечты о силе и побеге. Мечты, которые развеивал один-единственный, решительный рывок за прутья, которые не поддавались.   День: в мире Драко царит серая атмосфера, но это полдень для суровых гагарок, которые каркали и кричали, выживая на бесплодном клочке скалы. Шумели и узники, когда приносили еду. Решётки со скрипом открывались и со стуком захлопывались; адвокаты торговались с начальником тюрьмы за свидания с подзащитными и подкупали охрану ради особых привилегий и лучшей пищи. Будто такая здесь могла быть.   Ночь: чёрная, как смола, тёмная, как небытие. Размеренный удар волн о скалы задавал ритм для мучительных криков тех, кто будет проклят, и бессвязных стонов тех, кто уже был обречённый. Драко не мог уснуть и слушал, гадая, к какой категории отнесут его.   Он заплакал, когда охранники пришли к его камере, подарив ему свободу звоном железных ключей и глухим щелчком редкого ручного замка. Он рыдал, как ребёнок, вырванный из кошмара, его легкие перехватывало при каждом шаркающем шаге. Он бы побежал, если бы не кандалы на ногах. Он бы вытер сопли и слёзы, если бы не наручники, удерживающие его запястья на талии.   Не то чтобы кто-то, кроме охранников, видел Драко в таком виде или обращал на него внимание.   Не то чтобы он даже стыдился этого.   В течение целого месяца Драко жил в обществе собственных ужасов, обитавших в самых тёмных уголках его сознания. Дементоры вытаскивали их наружу. Держали поблизости. Подталкивали к ним, чтобы он мог рассмотреть их как следует.   Драко когда-то думал, что Круциатус — худшая пытка, какая только существует в магическом мире.   Он ошибался.   Худшая пытка исходила изнутри.   Усиление собственных мыслей и противостояние своим поступкам приносили боли больше, чем когда-либо приносило заклинание.   Драко покинул проклятую тюрьму с клятвой никогда сюда не возвращаться. И всё же он был здесь.   После изгнания дементоров зона прибытия изменилась и теперь приспособлена для людей. Раньше здесь было пусто: тёмное помещение с тлеющим в камине огнём, блестящими от влаги стенами и похожим на пещеру коридором, уходящим вглубь тюрьмы. Теперь здесь стояли дешёвые складные стулья и потёртый коврик. В камине потрескивал огонь, напротив которого стояла стойка администратора. За ней сидел пузатый волшебник с залысинами. На груди чёрной мантии неровными белыми стежками было вышито имя: Р. Клюсс.   Только когда Драко прочистил горло, Клюсс поднял глаза от свежего номера журнала «Ежеквартальник Волшебника».   По крайней мере, он был его подписчиком.   — Да?   — Драко Малфой. Пришёл к Люциусу Малфою.   Клюсс, не впечатлённый, вернулся к журналу.   — У вас назначена встреча?   — Нет. Он перелистнул страницу. — Придётся уточнить у руководства. Реформы Азкабана широко рекламировались правительством Кингсли Бруствера. Кампания в итоге не смогла изменить репутацию тюрьмы с крайне депрессивной на гуманную, но она была познавательной. Как бывший узник который в настоящее время является заинтересованным лицом, Драко внимательно изучил обновлённые процедуры и правила. — Для внесённых в список посетителей запись не требуется, — Драко попытался говорить сдержанно, но получилось скорее высокомерно. Было достаточно плохо вообще вернуться сюда; сталкиваться вдобавок с бессмысленной бюрократией — ещё хуже. Клюсс оторвал взгляд от своего журнала, будучи явно недовольным тоном Драко. — Для этого заключённого требуется, — буркнул он. — Вы в этом уверены? Вернув взгляд на страницы, Клюсс перелистнул ещё одну. — Абсолютно. — Любопытно, — Драко наклонился так близко, что его лоб коснулся невидимого магического барьера, отделяющего Клюсса от остального вестибюля. — Потому что, согласно Акту о Реформах Азкабана 2004 года, заключённые имеют право на максимум два свидания с родственниками в неделю. Если Вы намерены отказать в этом посещении, Вы ведь понимаете, что нарушите права заключённого, верно? Клюсс побледнел и опустил журнал. Драко воспринял это как согласие. — Вижу два варианта. Первый: Вы немедленно приведёте моего отца, как того требует А.Р.А., и обеспечите нам приватную беседу. Второй: Вы откажете в посещение, и тогда я уйду лишь для того, чтобы вернуться через десять минут с моим адвокатом, приказом о вашем увольнении и повесткой о встрече с Вами в Визенгамоте, — он откинулся назад и широко развёл руки. — Ваш выбор. По виску Клюсса скатилась капелька пота. Не отрывая взгляда от Драко, регистратор потянулся к врезанной в стол кнопке.   — МакДейд?   В трубке послышалось потрескивание.   — А?   — Заключённый Оталла-Пертро-723 в комнату для свиданий номер четыре.   — С чаем, — добавил Драко.   Клюсс поморщился, но снова нажал кнопку. — С чаем. — Принято. Клюсс поднялся, безуспешно пытаясь разгладить свои помятые мантии. Он обошёл стойку, снял защитное заклятие взмахом ладони и повёл Драко к безликой каменной стене. Мужчина коснулся палочкой стёртого углубления в центре камня. Глухой, протяжный гул потряс пол. Сплошная стена сместилась, превращаясь в арку чуть выше роста Драко. Он всё равно на всякий случай слегка пригнулся. — Четвёртая комната будет по правую руку, примерно через пятьдесят футов, — указал Клюсс в сторону коридора. — Оталла-Пертро-723 скоро к Вам присоединится. Драко прошёл мимо охранника, не сказав ни слова. Как только он переступил порог, арка закрылась, забрав с собой свет. На целую секунду Драко словно перестал существовать, целиком поглощённый злобным титаном. Над головой вспыхнул маленький огонёк красно-оранжевого цвета. Он освещал не больше полутора метров перед Драко, прежде чем исчезнуть в кромешной тьме. Где-то впереди — расстояние невозможно было определить, два фута или два метра — засиял второй тусклый огонёк. Так и тянулся коридор, чередуя мрак и редкие пятна света цвета засохшей крови.   Драко накрыло волной головокружения, когда пол пошёл вверх, а потолок будто рухнул вниз. Он пошатнулся и успел ухватиться за стену, прижав ладонь к мягкому, прохладному мху и тут же отдёрнул руку. Закрыв глаза, Малфой выровнял дыхание, втягивая воздух глубоко дыша через нос.   Драко не страдал клаустрофобией, но это было иное.   Внутри тюрьмы царила почти полная темнота. Непрерывное капанье и журчание воды. Тяжёлый воздух, пропитанный солью и запахом людей, долгое время запертых в одном месте.   Азкабан был прибрежной усыпальницей, а Драко — призраком, бродящим по её коридорам.   Протянув руку к стене снова, он осторожно двинулся дальше, ступая по неровным камням. Остановился в круге света, чуть ярче остальных. Драко понятия не имел, прошёл ли требуемые пятьдесят футов; он потерял всякое представление о масштабе и расстоянии. Малфой собирался идти дальше, когда справа донёсся глухой рёв.   В стене вновь образовалась арка.   Драко вошёл в комнату без окон, залитую болезненно-жёлтым светом, едва достаточным, чтобы поддерживать зрение, адаптированное к темноте. Мерцание исходило от слабого Люмос, закреплённого чуть в стороне от низкого потолка. Он сдержал дрожь, когда каменные стены замкнулись вокруг, и скрестил руки на груди, словно пытаясь согреться.   Холод пронизывал его насквозь, и рубашка под пальцами казалась влажной. Или, возможно, всему виной были нервы.   Когда-то Драко боготворил своего отца. Люциус был вершиной престижа: могущественным, уважаемым и вселяющим страх. Даже в детстве Драко осознавал, с каким почтением относились к Люциусу сверстники. Люди замолкали, когда он говорил, соглашались с его идеями и старались более точно совместить своё мнение под его взгляды. Люциус был для Драко первым образцом успеха. И, как все мальчишки, обожавшие своих отцов, и как все прочие льстецы, мечтавшие зацепиться за хвост его богатства и влияния, он подражал ему во всём. Но Драко никогда не дотягивал. На самом деле, он потерпел неудачу с самой первой попытки: Поттер отверг его, Уизли выставил на посмешище, Гермиона перехитрила. Ему следовало бы понять ещё тогда, что это были тщётные попытки; стандартам Люциуса невозможно было соответствовать. Но Драко продолжал, коллекционируя поражения, словно карточки шоколадных лягушек, вплоть до пятого курса, когда получил значок старосты. Небольшая победа. Пустяк в общем счёте, но шанс, за который он ухватился. Получение Тёмной метки на шестом курсе казалось правильным выбором. Способом наконец доказать свою ценность. Закрепить её клеймом на предплечье. Вместо этого Драко превратил себя в пешку, но не осознавал этого, пока не стало слишком поздно. Слишком поздно, до того момента, пока он не попал в Азкабан. Когда дементоры вытянули на поверхность все его страхи, это принесло определённый уровень травматической ясности. Драко по-новому взглянул на причинённую им боль и столкнулся лицом к лицу с ужасами, которые он обрушил на других. Когда дементоры насытились, и Драко снова обрёл здравомыслие, он начал задаваться вопросами обо всём. Когда срок его заключения истёк, Драко решил оставить того ненавистного мальчишку — трусливого выскочку, который жаждал одобрения отца превыше всего — в стенах Азкабана. Он решил стать другим. Лучше. Так появилась трещина между ним и его отцом. Влюблённость в Гермиону только расширила её. Хотя, как и Нарцисса, Люциус не знал всей глубины его чувств к этой ведьме. Странным образом, именно импульсивная покупка Драко «Ежедневного Пророка» окончательно разлучила их . Плотские желания ещё можно было понять и простить; кто из людей хотя бы раз в жизни не поступал глупо ради влечения? Но плохое деловое чутьё? Это уже был совсем другой вопрос. Такой грех простить было невозможно. Когда Нарцисса отмахнулась от вопроса наследства Драко, он и впрямь удивился, что его не лишили всего. Он ожидал, что отец выполнит свою угрозу. Когда камни в дальнем углу комнаты заскрежетали и сдвинулись, Драко перестал ходить взад-вперёд. Он вцепился в спинку стула слишком сильно — побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение. Опустив руки, Малфой сложил их перед собой. Оборонительная, но сдержанная поза. Настолько нейтральная, насколько это возможно в таких обстоятельствах. А потом в комнату шаркая вошёл Люциус, и притворяться безразличным уже не имело смысла. Отец был скован в лодыжках, на поясе и запястьях толстыми, ржавыми цепями.   Люциус заслуживал того, чтобы оказаться в Азкабане. Заслуживал осуждения за убеждения, которых он держался, несмотря на все очевидные факты.   Но он не заслуживал того, чтобы быть закованным там, где уже не мог причинить большего вреда.   — Снимите с него оковы, — произнёс Драко. Охранник с нашивкой М.МакДейд на мантии стоял позади Люциуса, скрестив руки. Он смотрел на Драко холодным, лишённым всяких эмоций взглядом.   — Стандартный протокол для заключённых крыла Оталла–Пертро. Опасные они, — произнёс он.   Драко ощетинился.   — Этот человек, по-вашему, похож на опасного? Азкабан разрушал медленно. Это был процесс постепенных лишений, который за годы превращал заключённых в оболочки, лишённых сил, а в конце концов и душ. Драко испытал первые кражи на себе: скудная еда отнимала здоровье, тяжёлые условия — выносливость. Если бы он навещал отца каждую неделю, то мог бы не заметить его медленного увядания. Но он не видел Люциуса уже семнадцать лет. И теперь гниль бросалось в глаза. Та гордая, прямая осанка и широкие плечи, которым Драко подражал в детстве, исчезли, истончённые до хрупкости. Люциус всегда был бледным, но без солнечного света он стал почти прозрачным, словно лист пергамента. Голубые вены проступали на запястьях, тянулись вдоль рельефных сухожилий и тонких, как проволока, костей кисти. Его ключицы выступали из-под огромной тюремной робы, несмотря на сутулость. Но хуже всего было лицо. Зеркальное отражение Драко, только неестественно постаревшее. Глубокие морщины пересекали лоб и пролегали между бровями, потемневшие от скопившейся грязи. В уголке его отвисшего рта розовел новый шрам, напоминающий о рассечённой губе, которая не сразу зажила. Знакомые серые глаза смотрели на Драко из-под тяжёлых век. А его белокурые волосы, которые Драко всю жизнь помнил длинными, исчезли. Они были выбриты коротко и неровно, почти до самого черепа. Азкабан забрал всё, что когда-то делало Люциуса Малфоя грозным. Теперь он был обычным стариком. — Это ненужное ограничение и намеренное причинение заключённому дискомфорта, — произнёс Драко, с трудом удерживая дрожь в голосе. Необузданный гнев был менее полезен , чем сосредоточенная ярость. — Как определено в Законе о Реформе Азкабана от… Охранник недовольно скривился, но ткнул Люциуса палочкой. Цепи исчезли. Люциус потёр запястья. Когда рукава его изношенной тюремной робы сползли, Драко увидел язвы. Ярко-красные пятна раздражения, блестящие и воспалённые, которые могли быть вызваны только регулярным, если не постоянным, применением цепей. Похоже, его адвокат всё же посетит тюрьму.   Возможно, Драко прошипел что-то в знак своего неудовольствия, а может, его легко было прочесть. Как бы то ни было, когда их взгляды встретились, а в уголках изуродованного шрамом рта Люциуса появилась лёгкая ухмылка, Драко понял, что им манипулировали.   Люциус намеренно показал ему свои раны. Он знал, что сын почувствует обязанность вмешаться, чтобы улучшить его положение, пусть и не ради отца, а в духе злонамеренного следования правилам учреждения, которое он ненавидел.   Отец, которого он знал, человек, которого боялся, Пожиратель смерти, которого ненавидел… был жив и вполне в своём уме.   Азкабан ещё не закончил уничтожение Люциуса Малфоя.   МакДейд вышел, и проём арки закрылся. Драко остался с отцом наедине.   — Сын, — голос Люциуса был хриплым и менее елейным, чем Драко помнил. Менее уверенным.   — Отец.   Они не двинулись. Люциус бросил взгляд на свой стул. Драко положил ладонь на спинку своего. Молчаливым согласием они сели одновременно.   — Как…   Вопрос Люциуса перебил звон давно не чищенного чайного сервиза. Он возник между ними: несколько поломанных печений, наспех брошенных на старую тарелку, бесформенные кубики сахара, вывалившиеся из банки, капли жидких сливок, просочившиеся сквозь дешёвые бумажные салфетки.   Из носика чайника поднимался пар. Чай, может, и был некрепким, но всё равно горячим. Улыбка Люциуса погасла, когда Драко разлил чай. Он принял отколотую кружку обеими руками, прижал к ладоням, будто это было первое тепло, которое он ощущал за долгие годы. Прикрыв глаза, Люциус вдохнул пар и сделал глоток. Напряжение ушло с его плеч, и с лица словно стёрлось несколько лет.   Он уже больше походил на самого себя.   Люциус прочистил горло и встретился с Драко взглядом.   — Как идёт газетный бизнес?   — Твоими молитвами, — отрезал Драко, нахмурившись. — Я вижу, что заявления о новых реформах Азкабана сильно преувеличены. Ты такой же жестокий фанатик, как и всегда.   Люциус закатил глаза и сделал ещё глоток.   — Разумеется. А зачем же ещё ты пришёл ко мне, как не позлорадствовать? В конце концов, прошла половина твоей жизни. Это часть твоей терапии, приходить и сваливать на меня вину за все свои проблемы, чтобы самому не брать на себя ответственность? Или мать наконец устала слушать твоё нытьё? Нет, я знаю. Эта твоя девка, Грейнджер, снова опередила тебя на раскопках, не так ли?   — Замолчи.   Люциус приподнял бровь, и Драко понял свою ошибку. Лишь долгая разлука с отцом могла сделать его настолько беспечным — выдать слишком много за столь малое.   — Бедный мальчик. Для чего она послала тебя сюда? Получить моё благословение? Или вы официально разрываете отношения?   — Я здесь из-за мамы.   Кружка Люциуса дрогнула, когда он поставил её на стол. Значит, оба они разучились скрывать эмоции.   — Как твоя мать?   — Она в Греции.   Луциус посмотрел на свои руки. Сухая потрескавшаяся кожа, под обломанные и неровные ногти въелась чёрная грязь.   — Эгейское море всегда ей шло на пользу.   — Она передаёт привет.   — Передай ей… — Люциус сглотнул, пару раз моргнул и кивнул. — Передай ей тоже привет.   Драко отвёл взгляд, давая отцу время собраться.   Люциус прочистил горло.   — Твоя мать не послала тебя сюда просто, чтобы передать мне её приветы.   — Нет, — сказал Драко. — Мне нужно узнать о Бруте Малфое.   Взгляд Люциуса дрогнул.   — Я не слышал этого имени уже несколько десятилетий. Что ты хочешь знать?   — Всё.   — Почему?   — Потому что я пишу роман о худших представителях нашей семьи, — огрызнулся Драко. — Не беспокойся: ты уже сделал достаточно, чтобы заслужить собственную главу.   — Думаю, на сегодня семейных встреч достаточно, — сказал Люциус, поднимаясь на ноги. — Стража, будьте добры…   — Подожди.   Люциус остановился. Драко нахмурился, глядя на кружку.   За свою жизнь отец носил много ярлыков: расист, фанатик, трус, дурак. Но «глупец» — никогда.   Переговоры всегда требовали обмена. Деньги, вещи, идеи, информация — всё, что другая сторона ценит, можно было выложить на стол переговоров.   У Драко, как у свободного человека, было немало, что он мог предложить.   Но это ещё не означало, что у него было преимущество.   Время играло против него. Драко избегал этой встречи семнадцать лет, и лишь что-то по-настоящему серьёзное могло заставить его прийти сюда. Он обязан был уйти с историей о Бруте.   А Люциус — несмотря на все свои неудачи, несмотря на всё, что Азкабан отнял у него, — не лишился рассудка. Он чувствовал отчаяние Драко, как акула чует кровь, и преследовал его с той же безжалостной, безэмоциональной настойчивостью.   Уступка была неизбежна; вопрос заключался лишь в её масштабах. Почему всё в семье Драко имело дракклову цену? — Мы нашли зеркало, — сказал Драко. — Большое, в золотой раме, с гербом Малфоев наверху и надписью на латыни внизу. Ты что-то знаешь о нём? Люциус откинулся на стуле. — Знаю. — Ты его видел? — Видел. Это не та часть нашей коллекции, с которой тебе стоит связываться. — Немного поздно для таких советов, — процедил Драко. — Оно захватило моего научного ассистента. — Какая трагедия, — Люциус едва сдержал улыбку. — Именно. Нам нужно найти способ его освободить. Мы надеемся, что история Брута даст нам подсказку, с чего начать. Драко прочистил горло и сложил руки на столе. Классическая стратегия переговоров гласила: не делай первого предложения — это выдаёт, чем ты готов пожертвовать. Но эта стратегия не учитывала человеческую природу, предвзятость, которая могла закрепить обсуждение ближе к исходу, приемлемому для него. — Я готов предложить ежегодные визиты, — сказал он. Люциус фыркнул. — Еженедельные. — Ты шутишь. — Ежемесячные. — Нет. — Я хочу получать сводки о том, как моя компания… — Моя компания. — … как она работает. — Ежеквартальные визиты и копия годового отчёта. Драко протянул руку, которую Люциус проигнорировал. Ну конечно, так просто он его не отпустит. — Я хочу, чтобы со мной согласовывали все приобретения. — Ты будешь в курсе. — До подписания сделки. Минимум за неделю, отправив письмо, — уточнил Люциус. Жаль: Драко как раз собирался предложить за час. — Что-нибудь ещё? — Да. Я хочу, чтобы ты… попросил свою мать встретиться со мной, — Люциус опустил взгляд в кружку — редкий момент уязвимости. — Я хотел бы её увидеть. — Я поговорю с ней. Сдержанный, благодарный кивок, и момент исчез. Драко снова протянул руку. — Мы договорились? — Да. — Ты расскажешь мне всё, — сказал Драко. — Всю историю. И всё, что может помочь нам исправить случившееся. — Я расскажу тебе всё, — подтвердил Люциус. И, хоть это и было похоже на сделку с дьяволом, Драко пожал руку своему отцу.