Глава 9

Антония Колетт дю Бомон с заворожённым вниманием наблюдает, как её старшая сестра, Мари Клер, готовится к своему первому балу.   Хотя «готовится» — не совсем подходящее слово. Мари Клер не готовится сама. Она лишь пассивная участница сложного процесса — сидит, встаёт и наклоняется, в соответствии с указаниями, окружающего выводка пышнотелых кур, ощипывающих её острыми пальцами и ещё более острыми языками. Подруги их матери Элоизы считают себя экспертами всего, что касается женского начала: чар красоты и флирта, брака и детей, любви. Нет темы, по которой это чопорное сообщество не выскажется без колебаний. Их завитые, украшенные драгоценностями головки склоняются и поднимаются, сосредоточенные на задаче — довести Мари Клер до идеала для будущей жизни в их желанном курятнике. Она станет дамой высшего света. Её сестра, несомненно, туда принадлежит. Она — образцовая юная леди, гордость семьи, как неустанно повторяет их мама. Обычно это напоминание Антонию задевает. Ей всего одиннадцать, но она получила то же образование, что и сестра, которую прилежно воспитывала гувернантка нанятая Элоизой из Парижа. Антония умеет читать, шить и петь, как Мари Клер, но делает это медленнее, её стежки грубее, а ноты не такие звонкие. Но сегодня она видит разницу. Чувствует её. Потому что в свои шестнадцать Мари Клер держится с такой зрелостью, которой Антония знает, ей не сравниться. Её сестра — образец терпения, в то время как работающие женщины суетятся из-за мельчайших деталей. Она сидит неподвижно, пока её густые каштановые волосы накручивают на щипцы, нагретых на огне, и молча терпит острый укол шпилек, вонзающихся в кожу головы. Антония замечает облегчение в глазах сестры, когда наконец произносят фиксирующее заклинание, которое сохранит каждый идеальный локон нетронутым на протяжении ночи смеха и танцев. Мари Клер наклоняется и упирается в ножку кровати, пока её корсет затягивают до предела. Антония задерживает дыхание в знак практики и солидарности и морщится от сочувствия, когда корсет придаёт ложные изгибы на стройной фигуре сестры. Она болезненно ощущает своё тело, похожее на фасоль, плоское от шеи до ступней, лишённое жира и формы, и уже не в первый раз боится, что обещанные грудь и бёдра никогда не появятся. Даже скромные — она не просит многого.   Это тайное беспокойство заглушает привычный укол зависти, когда Мари Клер надевает своё новое платье. Дю Бомоны живут в достатке, но не настолько богато, чтобы новые платья, туфли, перчатки и украшения были обычным делом. Неделю назад, пока Мари Клер занималась латынью — уроки по ней Антония начнёт лишь в следующем году — она тайком пробралась в комнату сестры, чтобы прикоснуться к обновке.   Кремовая ткань была мягкой, как пух под её пальцами, а атласная лента на лифе блестящей и без единой складки. Кружево, подобранное вручную вдоль бюстье и рукавов, казалось таким же хрупким, как лепестки роз. Она осмелилась рассмотреть лишь крошечный кусочек у подола, опасаясь, что ноготь зацепит и распустит тонкую работу. Маленькие кристаллы сверкали по всей длине юбки, а их подсчёт занял бы годы.   Антония была уверена, что в жизни не видела платья прекраснее.

 А теперь, видя его на сестре, только убедилась в своих мыслях. Она пытается найти изъян в облике Мари Клер. Хоть какое-то доказательство, что эта леди когда-то липкими пальцами тянулась за только что испечёнными тартами или вытирала шоколад с губ после любимого пирога. Знак, что она когда-либо ворчала на Антонию за плохое поведение на уроках или плакала вместе с ней, когда умерла их бабушка.   Она не может. Зато у их мамы глаз намётан. Требуется внести коррективы. Больше румян на снежно-белых щеках Мари Клер. Другая пара атласных перчаток, украшенных сапфировой лентой вместо яркого нарцисса. В тёмных волосах — на два стебелька гипсофилы меньше. Лишние цветы выдёргиваются из изысканной причёски уверенной рукой.   Придирки прекращаются. Дамы отступают на шаг назад.   В свете камина Мари Клер перестаёт быть её сестрой. Теперь она — ангел, нежный, чистый и прекрасный. Она — богиня Афродита, перенесённая из мифической эпохи в наши дни, чтобы заново определить само понятие красоты.   Антония знает: к концу вечера у сестры будет целый ряд поклонников, если не предложение руки и сердца.   Она сама так говорит. Мари Клер берёт её за руку и сжимает. Хотя Антония далеко не первая, кто сделал подобное предсказание, она единственная, кто получает за это признание.   — Такое же ждёт и тебя. Разукрашенная и выведенная напоказ, пока мужчина не решит, чего ты стоишь, — несмотря на сияющий вид, в серых глазах Мари Клер таится грусть, которую Антония не понимает. — Не желай этого. Наслаждайся свободой. Её у тебя отнимут скорее, чем ты думаешь.   В сопровождении Элоизы и её подруг Мари Клер покидает будуар. Шлейф её платья веером стелется по полу, а шаги настолько изящны и размеренны, что кажется, будто она парит.   Антония смотрит в окно, как сестра спускается по парадным ступеням и садится в семейную карету. Её не узнать — ещё две недели назад она выглядела по-другому: теперь окрашена в цвет яичной скорлупы дрозда, с белоснежной окантовкой и золотым филигранным узором. Даже лошади ухожены. Их глянцевые коричневые шкуры сверкают в лучах заходящего солнца, в их заплетённых гривах и пышных хвостах нет ни единой заусеницы, ни колтуна.   Карета катится по длинной гравийной дороге и исчезает за поворотом.   Антония вздыхает. Совет Мари Клер — или это было предупреждение? — не имеет никакого смысла в сравнении с сегодняшним гламуром и романтикой. Она мечтает о дне, когда сама станет дебютанткой. О платьях, которые будет носить, о внимании, которое привлечёт, о гордости, которую будет показывать…   Её мама посмотрит на неё и увидит в ней равную Мари Клер по элегантности, красоте и ценности.   Поклонники будут её обожать. Она выберет лучшего мужчину из лучшей семьи, покорит его сердце, станет хозяйкой его дома и родит ему наследников.   Она будет женщиной со статусом и образцом материнства.   Антония уверена: ничто не будет столь же приятным и совершенным, как найти мужа.   Всё, что ей нужно сделать — дождаться.

***

Предсказание Антонии сбывается. Мари Клер возвращается с длинным списком поклонников. Квохчущая стайка снова принимается обсуждать предложенные имена, но слово наседки Элоизы всегда решающее. В течение года Мари Клер успевает обручиться, выйти замуж и забеременеть. Её муж в два раза старше, в два раза привлекательнее и в три раза богаче — весьма выгодное соотношение по любым меркам. Элоиза в восторге. Добившись столько много до семнадцати лет, Мари Клер становится образцом для подражания для всех остальных молодых девушек. Включая Антонию. Она ощущает груз ожиданий и усердно принимается за учёбу. Её чтение улучшается, так же как и шитьё. Голос Антонии никогда не станет столь же красивым, но к языкам она тянется, как утка к воде. Латынь, английский, родной французский, фрагменты гэльского и горстка друидических рун — ничто из написанного или произнесённого, не остаётся для неё загадкой надолго. Так и случилось, что в день своего тринадцатого дня рождения, когда пришёл плотный конверт из пергамента, адресованный ей, Антония сразу поняла, что это письмо из Шармбатона. Школа принимает девушек уже пять лет, и Антония прошла все тесты, которые учреждение назначает своим ученицам для поступления. Она умоляет Элоизу отпустить её. Мама отвергает эту радикальную идею, будто женщинам полагается получать формальное образование. В конце концов, на неё работали гувернантки, а Мари Клер удалось выгодно выйти замуж, даже не проходя тщательного курса, который, несомненно, требуется в Шармбатоне. Антония упрашивает и плачет, но ей всего тринадцать, и она бессильна перед материнской волей. В конце концов, ей отказывают.

***

Проходят годы, наполненные скучными днями домашнего обучения с учителями, которые знают только то, что знают, и не открывают пути к тому, чего сами не ведают.   Это доводит до фрустрации. Ставит в тупик.   Но это всё, что есть у Антонии.   В шестнадцать она завершает своё образование и ни мгновением раньше. Дни, расписанные по часам, когда она изучала языки, читала книги, пила чаи, которые ей опротивелись и вышивала, от чего у неё сводило руки, стали тяготить её.   Антония стала непослушной.   Своевольной.   Нетерпеливой.   Она готова к выходу в свет, жаждет вырваться из-под настойчивого материнского влияния. Она мечтает о независимости, муже и собственном доме. Элоиза же тянет с решением, удерживая Антонию в мучительном ожидании, пока не приближается апрельский сезон.   Антония обращается за помощью к сестре, и Мари Клер соглашается посодействовать.   В феврале она приезжает в гости, что является редким зимним путешествием без её занудного мужа. Мари Клер поручает Антонии занять её детей, пока сама пьёт чай с Элоизой.  Антония обещает прогуляться с племянником и двумя племянницами близнецами по замёрзшему саду, отогреть их у камина, приготовить им какао и почитать перед сном. Она клянётся провести с ними весь следующий день и ещё день после, хоть все выходные, если потребуется.   Столько, сколько нужно Мари Клер, лишь бы Элоиза согласилась. После часа, проведённого в саду, когда щёки у детей разрумянились, дыхание стало частым, а Антония уже была на грани от тревоги, они вернулись в дом. Их мама всё так же сидела в гостиной, увлечённая вышивкой. Антония поднялась вместе с Мари Клер и детьми наверх, помогая подготовить их ко сну. Они не разговаривали, лишь уговаривали маленького Люка забраться под одеяло и напевали тихим дуэтом для Оноре и Фелисите. Когда три пары глаз сомкнулись, сёстры обменялись взглядом. Мари Клер кивнула. Антония обвила её шею руками, шепча слова благодарности и вечной преданности. Мари Клер уехала в начале марта, хотя Антония умоляла её остаться. Она могла бы помочь подготовиться к балу и смягчить удушающее присутствие матери, которая была бы поглощена заботами о внуках. План был хорош, стратегия — надёжна. Сестра лишь покачала головой с печальной улыбкой. И, возможно, это была игра света, иллюзия, вызванная слабыми лучами рассвета, проникающими сквозь высокие окна фойе, но Мари Клер выглядела куда старше своих двадцати одного года. На её некогда гладком лбу пролегли мелкие морщинки, у рта залегли полукруглые тени, появились мешки под глазами. Искрящиеся серые глаза утратили свою привлекательность, обветрившись, как галька на израненном берегу. Мари Клер не повторила предупреждения, данное полдесятка лет назад. Вместо этого она лишь сжала руку Антонии и пожелала ей удачи. Слова вызвали холодок. Холодок обернулся агонией. Болезнь уложила Антонию почти на две недели. Тело болело, мысли путались, но с переменой погоды пришло и облегчение. Окрепнув телом и духом, Антония решила использовать момент отказываясь от уроков, чтобы оставаться в постели и планировать. С приходом апреля всё было готово. В дни перед балом она подолгу рассматривала своё новое платье — кремового цвета, восхитительно изысканное, точь-в-точь как у Мари Клер, — и обсуждая, какой цвет выбрать для акцента. Сначала ей хотелось алого — цвета страсти и крови. Но стоило Элоизе увидеть, как дочь прикладывает ленту к ткани, этот вариант исчез, буквально выскользнул из пальцев под насмешливым изгибом материнских губ и лёгким взмахом руки, украшенной кольцами. Второй вариант, который выбрала Антония — зелёный мох. Её волосы завили и слегка подержали заклинанием, талия была затянута так туго, что любое дыхание, кроме короткого и поверхностного, причиняло боль. На ногах — туфли с умеренным каблуком, на шею она нанесла каплю духов, а губы тронула вермильоном, к великому неудовольствию матери. Неодобрение Элоизы станет ещё слаще, когда в конце вечера у Антонии появится поклонник. Она уже решила принять предложение любого мужчины, который проявит к ней интерес. Её девичьи мечты о том, чтобы найти лучшего из лучших, представителя безупречной семьи, теперь кажутся безнадёжно наивными. Она не может дождаться романтики. У неё нет на это терпения, когда желание вырваться из-под гнёта материнской руки стало таким тяжёлым бременем. Найти мужа — это ключ, который откроет клетку её несчастья и позволит вылететь в собственную жизнь. Она представляет себе будущее, где будет чувствовать себя ценной, а, может быть, со временем, даже любимой. Мечта раскинулась перед ней, как золотой сад. Остаётся лишь дотянуться и сорвать спелый плод. Урожай в этом году богат. Мужчин свободных куда больше, чем дам почти вдвое, и танцевальная карта Антонии заполнена до отказа. Партнёры кружат её по залу, шепчут обещания под вальсы и флиртуют в ритме фурланы. Она задыхается от внимания, пьянеет от кружений. Дым от свечей окутывает зал лёгкой дымкой. Когда Антония впервые видит Брута Малфоя, он кажется ей персонажем из её снов. Как мог такой человек существовать за пределами её воображения? Высокий, широкоплечий, с тёмными, полуприкрытыми глазами и платиновыми волосами, блестящими, как кукурузный шёлк. На нём модная тёмно-зелёная мантия, по рукавам и фалдах которой извиваются серебряные змеи. Он смеётся в компании четверых мужчин, двое из которых уже успели с ней потанцевать. Он замечает её поверх края кубка. Зал растворяется в воздухе. Он поманил её пальцем. Притянутая, словно насекомое к кувшиночнику, заворожённая его лепестками и не ведающая об опасности, Антония идёт к нему. Их роман похож на водоворот, где каждая встреча затягивает её всё ближе к всепоглощающей воронке в центре Брута. Порой она замечает пустоту в его глазах, улавливает намёки на тьму, что таится в человеке, которого она считает своей любовью. Он огрызается на любого мужчину, осмелившегося претендовать на её внимание, хотя и не давал ей никаких официальных обещаний. Однажды, во время пикника за городом, он сминает в кулаке нежную розовую гвоздику, подаренную ей в шутку кем-то из их компании, и смотрит на неё с мрачным укором. Как будто она сама спровоцировала эту шутку. Как будто она вообще может хотеть кого-то, кроме него. После этого Брут не отпускает её ни на шаг. Он начинает отвечать на вопросы за неё, невольно подменяя её мнение своим. Это раздражает. Антония образованна и интересуется текущими событиями. У неё есть собственные взгляды, и она никогда не стеснялась высказывать их. Но теперь она прикусывает язык и помнит о своей цели. Муж — это практическое решение, продиктованное соображениями выгоды, а не эмоциями. К тому же, если Брут станет её супругом, не должны ли они быть единомышленниками? Иметь один взгляд на мир и его странности? Когда они поженятся, у них будет больше времени обсуждать тонкости политики, магии и мировых дел. Достичь равенства можно будет позже; сперва — алтарь. Они ищут уединения. Редко, но всё же им удаётся ускользнуть от знакомых и спрятаться в пустых комнатах, где Брут позволяет себе лишнее. Его прикосновения слишком страстны, чтобы быть приличными, но Антонию это не волнует. Он на вкус, как неизведанные глубины океана, которые ей хочется познать. Его руки обвивают её, словно щупальца, и она счастлива утонуть в ярости его желания. Как и Мари Клер, она обручена в течение шести месяцев. Как и Мари Клер, она выходит замуж в течение девяти. В отличие от Мари Клер, она изо всех сил пытается родить ребенка. Не то чтобы они не старались. Хотя общество считает его джентльменом, в её муже нет ничего мягкого. Брут любит её тело с жадностью, на которую Антония отвечает в первые, головокружительные дни брака. Она нуждается в его привязанности, как некоторые женщины нуждаются в настойке опия — зависимость, ради которой она готова пожертвовать всем. Сколько бы Антония ни возражала, ни ссылалась на приличия и нормы, ни говорила о своём дискомфорте или страхах, Брут всегда преодолевал её сопротивление. Требовательность утяжеляет его кулаки, как молоты кузнеца. Его прикосновения оставляют синяки, но не ломают. Его контроль твёрд, как железо, когда он превращает её в женщину, которую желает. Если его руки делают тяжёлую работу, то язык снимает боль. Он шепчет завораживающие признания, рассказывает о своих желаниях и потребностях. О своём страхе, что произойдёт, если она не сможет исполнить супружеский долг. О своём ужасе, что случится, если она подведёт его как жена.

***

Антонии восемнадцать, когда она узнаёт о первой любовнице Брута — вдове из Парижа, вдвое старше его.   Шикарный городской дом этой женщины содержится на выручку от продажи заброшенного поместья её покойного мужа в Уилтшире, Англия, — участка, который граничит с землёй, пожалованной Малфоям самим Вильгельмом Завоевателем в XI веке. Она продаёт его им, и главным посредником в сделке выступает Брут.   Вдова утверждает, что не знала о его браке, когда у них началась связь. Она проявляет достаточно такта, чтобы прекратить роман тихо. Лакей вручает Антонии заверение лично в руки: краткое изложение встреч, обильные извинения и щедрое вознаграждение за молчание.   Антония бродит по залам их загородного дома, онемев, и думает, не сон ли это. Но, поймав свой взгляд в зеркальной комнате, выполненной в стиле Версаля и вызывающей зависть у всех соседей, понимает, что нет.   Она смотрит себе в глаза и видит правду.   Её муж изменяет ей.   Возможно, в этом есть и её вина.   * Гнев Антонии вспыхивает мгновенно. Он пожирает её изнутри, превращая в пепел хрупкое зерно, что зародилось в её чреве.   Потеря супружеской верности.   Потеря жизни, которую она носила уже два месяца.   Потеря будущего, в котором её уважают и любят.   Это слишком тяжело вынести.   Она бросается к нему, когда он возвращается из Парижа, и кричит, как никогда раньше. Её стихийная магия сотрясает воздух вокруг неё, вырывается наружу, хотя палочка лежит двумя этажами выше. Это самые дикие, самые опасные ощущения, которые Антония когда-либо испытывала.   Брут овладевает ею в фойе их дома — доме, который за считанные минуты до этого она потребовала, чтобы он покинул, — с застоявшимся на коже запахом другой женщины.   Это возвращение. Демонстрация территориальной принадлежности.   Брут клянётся в верности и преданности. Он будет стараться. Прикладывает руку к её животу: они будут стараться.   Она всё ещё достаточно наивна, чтобы ему поверить.

***

Антония узнаёт о второй любовнице Брута, когда находится на восьмом месяце беременности, всего через два месяца после своего двадцатилетия. На этот раз это молодая девушка, тоже парижанка, появившаяся в свете меньше года назад. О связи Антонии становится известно из светских сплетен. На этот раз замять скандал не удаётся: репутация девушки разрушена, а Брут временно избегает светских мероприятий. Антония, слишком пристыженная, чтобы обратиться к матери, ищет убежища у Мари Клер. У неё рождается сын: красивый малыш с прекрасными, как у отца, светлыми волосами и её загадочными серыми глазами. Антония называет его Септимус, и он становится для неё целым миром. В конце концов Антония понимает то, чего не поняла в одиннадцать и в шестнадцать лет. Мужчины — существа непостоянные, ненадёжные. Они лишь средство для единственной цели, имеющей значение для женщины XVII века: дети. И Брут — это не то спасение, на которое она надеялась. Он — оковы на её лодыжках, или ножницы, подрезавшие ей крылья. Да, он открыл дверь одной клетки. Но Антония, переступив порог, оказалась запертой в другой. По крайней мере теперь у неё есть компания. Септимусу уже исполнилось три месяца, когда Брут, унижая себя, наконец появляется в доме Мари Клер. Антония не хочет его видеть. Он ей не нужен. Но то, что она чувствует, расходится с тем, чего ждёт от неё общество. Женщина, воспитывающая ребёнка одна — немыслимая вещь, особенно если отец жив. И хотя Мари Клер никогда бы этого не сказала, Антония знает, что слишком долго злоупотребляла гостеприимством сестры. Она уезжает с ним, забрав с собой не только его новые обещания, но и кое-что своё. Мудрость. Слова Брута легче горного воздуха. Антония знает, что он продолжит нарушать брачные клятвы. Ей придётся снова терпеть унижение от его измен. Люди будут гадать, почему он ей изменяет. Что она не может ему дать такого, чего он ищет в чужих объятиях. Ирония в том, что эти же люди не позволят ей уйти от него. У неё нет средств к самостоятельной жизни, а те, кто льёт слёзы по поводу её положения, отвернутся, стоит только попросить о помощи. Их слёзы высохнут, и начнутся перешёптывания. Септимус спит у неё на груди, убаюканный покачиванием кареты по булыжным мостовым, и Антония даёт себе обещание. Если ещё хоть одна измена Брута станет достоянием общественности, она его убьёт. Девушка сообщает ему об этом вслух. Будет только справедливо, если она выдвинет этот ультиматум. Будет только правильно, если он осознает последствия, прежде чем совершит новую ошибку. Антония знает, что так и будет. Брут кивает, делая вид, что воспринимает её слова всерьёз. Разумеется, он ей не верит. Она — женщина, обученная лишь домашним чарам. Её магия так же слаба, как и её тело, так же хрупка, как и её дух. Она позволяет ему поверить в это. Он не был свидетелем её великолепных родов. Он не знает, на что она способна.

***

Жизнь успокаивается.   Первые пять лет Септимуса проходят в идиллии. Они переезжают в поместье Малфоев Шато во французской провинции. Это место окружено лесами, ручьями и фруктовыми садами, наполнено приключениями и и радостью. Домовые эльфы заботятся о самых простых потребностях сына. Брут, когда бывает дома, взъерошивает Септимусу волосы и катает его на метле. Антония исполняет его любой каприз, колдует любые заклинания, какие только может придумать, и немало таких, которые ей недоступны, только чтобы услышать этот драгоценный смех.   Она оберегает сына от тёмной стороны его сказочного детства.   Не рассказывает, что пропасть между ней и Брутом разрослась до настоящей бездны.   Не разрушает хрупкую надежду, которую питают частые просьбы Септимуса о братике или сестрёнке.   Старается стереть из его жизни любые следы влияния отца, решив вырастить Септимуса по своему образу, а не по образу мужа.   Это нетрудно, учитывая частые поездки Брута в Париж по делам. Жало его измен давно притупилось, и он сдержал слово: ни одна из его связей не стала достоянием общественности. Слухи, конечно, ходят, но Антония их игнорирует. Она вычеркнула себя из его круга общения, предпочитая деревню городу, а сына — светскому обществу. Она разведена с мужем во всём, кроме бумаги, и вполне довольна тем, что он занимается любыми делами, какие ему угодны.   Пока он не приносит их домой.   Всё началось в ничем не примечательный день.   Антония собирается выполнить заказ в городе. Брут скрывается где-то в замке — ей неинтересно, где именно. Септимус играет с зачарованными шахматами, устраивает войну, спорит с фигурами о расстановке войск и тактике. Она оставляет его под присмотром домового эльфа, целует на прощание и обещает быстро вернуться с вкусным сюрпризом, если он будет хорошо себя вести. Осенний день, на редкость, выдался ясным, свежим, с безупречно голубым небом без облаков. Антония гуляет по городу не спеша, наслаждаясь тишиной почти до блаженства. Её любовь к сыну безгранична, но преданность ему оставляет мало времени на одиночество и покой. Она делает покупки — новые зимние сапоги, меховые перчатки и подходящий плащ для Септимуса, готовясь к зиме — и заходит в кондитерскую за обещанным угощением. Макарон — его любимое лакомство. Себе она берёт лимонные, и шоколадные для сына. Нагруженная свёртками, Антония нанимает карету, чтобы вернуться домой. Она тихо прокрадывается внутрь, шаги осторожны и проверяет, как там Септимус. Он уснул в кабинете, свернувшись калачиком на полу среди шахматных фигур. Домовой эльф подложил ему под голову подушку и укрыл одеялом. Она оставляет его спать и относит покупки наверх, чтобы распаковать. Хотя Антония не ощущала прикосновения мужчины уже пять лет, но прекрасно помнила звуки любовных утех. Её разум опустел. Пакеты выпали из рук прямо у двери в комнату Септимуса. Ноги сами понесли её по коридору, и, опомнившись, она уже распахивала дверь в спальню мужа. Брут — бледный, жёсткий, суровый, яростно налетает сзади на какую-то рыжеволосую потаскушку. Он не увидел Антонию. Не услышал её. Не замечал присутствия, пока она не щёлкнула пальцами. Брут мгновенно отлетел от женщины и, перелетев через комнату, с грохотом врезался в стену, взвыв и выругавшись. Та, которую он пахал, как весеннее поле, вскрикнула и поспешно прикрылась. Антония посмотрела на неё настолько пристально, что блеск стали в её серых глазах передал всё без слов. Женщина схватила одежду, наспех натянула её и выбежала, мчась по особняку так быстро, как позволяли ноги в чулках. Брут поднялся на ноги без тени стыда, с обвисшим, влажным членом. Он был в ярости, кричал. Антония выстояла под его потоками брани холодно и спокойно. Она вспомнила свою клятву. На самом деле, она готовилась к этому. Каждый момент, проведённый вдали от Септимуса, девушка проводила в библиотеке Брута. Антония читала книги, которые он считал для неё слишком сложными, и тренировалась в тёмных заклинаниях на насекомых и рептилиях. Ей ещё не хватало безжалостности, чтобы перейти к птицам или млекопитающим, но в своих силах она была уверена. Все наблюдения девушка записывала, её заметки напоминали скорее гримуар или журнал аптекаря, чем дневник домохозяйки. Годы теории и практики сделали её мастером. У неё было всё, чтобы действовать. Кроме случая. Способность раскладывать по полкам свои чувства помогала ей пережить раскрытие истинной натуры мужа. Это стало почти инстинктом, и теперь не требовало усилий. Она призвала это умение. Когда Брут перевёл дух, Антония подошла к нему спокойно, хотя он выглядел готовым к прыжку. Он дёрнулся, когда она положила руки ему на плечи, и замер, когда коснулась его губ. Её шёпот вызвал у него замешательство. Может быть, животное в нём — то самое, которое не может сдержаться ради своей пары, — распознает ловушку. Но это животное не было способно к высшему рассуждению. Антония знала, что им движет, что его питает, и её слова стали пиршеством. Брут сводит свою неуверенность к незначительности и соглашается на её предложение. Она приказала ему уйти, чтобы подготовиться. Он подчинился, лишь задержавшись, чтобы схватить плащ, и оставил её одну в комнате, пропитанной запахом чужого секса. Через несколько часов Антония была готова, но дождалась ночи, пока Септимус крепко не уснёт, убаюканный снадобьем, подсыпанным в его вечернее какао. Лишь тогда она взяла Брута за руку и повела в супружеское ложе. Столбики кровати были обтянуты алой тканью, с расшитыми золотом геральдическими лилиями. Антония сменила простыни — ткань грешно мягкая, девственно белая. В центре лежала лишь одна подушка.   Почти как когда-то.   Его тело всё ещё было ей знакомо, даже после пяти лет воздержания. Пальцы Антонии легко находили застёжки на его одежде, скользили по упругим линиям торса, по мускулам бёдер и обратно вверх, к бархату между его ног. Она переворачивает его на спину и раздевается перед ним. Девушка не торопится, снимает платье, и позволяет Бруту разглядеть себя в свете камина. Материнство изменило её: бёдра стали шире, грудь полнее, живот мягче. Но, к чести её мужа, для него эти тонкости не имели значения. Его интерес очевиден, его желание ненасытно.   Антония садится на него сверху. Жёсткие руки Брута нащупали её мягкие изгибы. Она рассеянно удивляется, как ей вообще когда-либо доставляли удовольствие его прикосновения.   Он прижимает её так, будто владеет ею. Будто имеет право на её боль. Брут хочет контролировать её, но она прижала его к матрасу ладонью к груди, бёдрами приковав к постели. Антония медленно опускается на него, её тело скользит от возбуждения.   Это не займёт много времени.   Брут закрывает глаза и обхватывает её за талию, пытаясь навязать свой ритм. Она сопротивляется, полная решимости получить своё удовольствие. Антония покачивает бёдрами в устойчивом ритме, под который незаметно для него плела безмолвное заклинание, позволяя силе нарастать постепенно. Оно наполняло её изнутри, сжимая мышцы, как тетиву.   Развязка была близка.   Антония наклонилась вперёд, меняя угол, и застонала, когда его длина коснулась в ней нужной точки. Её тело задрожало, а рука нащупала нож под подушкой. Она откинулась назад с криком, её мышцы сжались, приближая его оргазм, и в тот же миг вонзила в мужа клинок.   Глаза Брута расширились, когда острие пронзило его сердце, но его взгляд задержался на ней ненадолго. Она поворачивает запястье, и с кроватных столбов падают алые драпировки и он увидел на потолке позолоченное зеркало, два фута в ширину и три в длину. Лишь тогда Брут понял весь масштаб её замысла и силу клятвы, данной и исполненной.   Он закричал, но было уже поздно.   Кровь хлынула вокруг ножа в его груди, пропитывая простыни и матрас. Антония выдернула клинок с изяществом, разбрасывая его жизнь по стенам и потолку, по стеклу и раме зеркала. В своём отражении она увидела белую кожу, забрызганную алым, розовые соски, с которых капает кровь, и красный рот, широко разомкнутый в экстазе.   Молчать больше нельзя.   Её заклинание наполняет комнату, её слова удваиваются, утраиваются, сопровождаются стонами и криками наслаждения, которые не принадлежат ей.   Девушка, Мать и Старуха, объединённые в маленькую смерть, лучшей из всех, что Антония переживала.   Её отражение исчезает. На его месте появляется другое. Антония смотрит вниз на Брута. Тот скудный свет, что когда-то теплился в его тёмных глазах, гаснет. Всё кончено. Её тело успокаивается, сила и удовольствие уходят так же постепенно, как и нарастали. Член Брута в ней обмякает. Его тело остывает. Антония слезает с трупа и ложится рядом, закидывая ноги на стену, чтобы сохранить в себе его семя. Возможно, он сможет подарить ей ещё одного ребёнка. Последняя, справедливая плата за жизнь, полную измен. Лужа крови под её плечами густеет, запёкшаяся на щеках и шее тянет кожу. Волосы слипаются и становятся жёсткими. Ноги немеют, но ей всё равно. Ради шанса на второго ребёнка этот дискомфорт стоит терпеть. И, безусловно, ради такого вида тоже. Брут остаётся заточённым в зеркале, ошеломлённый разрывом со своей плотью, пока Антония лежит под ним. Она наконец свободна.