Глава 10

Чай у Драко остыл.

 Чёрствое печенье, которое он откусил, превратилось в кашу у него во рту, вкус стал резким и неприятным. Он выронил остатки из онемевших пальцев и стряхнул крошки на пол, движение было тяжёлым и деревянным. Даже шуршание лапок крысы и вид толстого, хлесткого хвоста не смогли избавить его от ужаса.   Их положение было хуже, чем Драко думал.   Гораздо хуже, чем он мог себе представить.   Митчелл был в полной заднице.   — Крестраж.

 Одно только слово вызвало в памяти травмы седьмого курса. С тех пор, как история о втором восхождении и падении Волдеморта была изложена во всей полноте — в фантастической витиеватой книге, написанной Луной Лавгуд — половина волшебного мира объявила себя экспертами в области крестражей. На деле таковыми были немногие. Драко, благодаря обширной семейной библиотеке, был в числе этих немногих.   — Мы не знаем, что именно она сделала, — сказал Люциус. — Крестраж предполагает разделение души. Антония сохранила свою цельной, но умудрилась похитить душу Брута полностью. Зеркало висело над её кроватью десятилетиями. Его закрывали и заглушали, но это лишь мешало ему взаимодействовать с ней. Только представь… — Серебристые глаза Люциуса в тусклом жёлтом свете заиграли бронзой.   У Драко по коже поползли мурашки от благоговения отца. 

 — Все любовники, которые когда-либо были у Антонии. Все удовольствия, которые она когда-либо доставляла себе. Рождение их второго ребёнка, Алуэтт. Он всё слышал.   — Она с ним говорила?   — Полагаю, что да, хотя неизвестно, насколько часто она злорадствовала. Но я точно знаю, что, когда Антония лежала на смертном одре, Брут молил о свободе. Она отказала. Приказала эльфам накрыть его покрывалом, непроницаемым для света и звука, и затем спрятала его.   У Драко внутри всё перевернулось. В апреле он коснулся вечной тьмы. Нотт убил его — пронзил сердце и отправил дрейфовать к пустоте за Аркой. Драко так отчаянно пытался спасти Гермиону, что едва замечал, как уходит его собственная жизнь: каждое дыхание требовало усилий, кончики пальцев и ступни стыли и немели, тело беспомощно цеплялось за ускользающую силу. Только после этого Драко смог задуматься о несправедливости смерти таким молодым и как преодолеть страх незнания о том, что будет дальше. Это стало частью его замкнутого круга тех кошмаров, после которых у него сжималось сердце и потели руки. Иногда хватало и простого пробуждения в идеальной тишине полуночи, чтобы поверить: смерть всё же забрала его в ту ночь, а дни, недели и месяцы, прожитые после, были лишь сном. Он был уверен, что нет ничего хуже того чувства. До этого момента. Брут не был хорошим человеком. Проходимец, лжец и, вполне вероятно, абьюзер. Он не уважал свою жену. Да и вообще ни одну женщину. Для него они были лишь инструментами — объектами желания, существующими только ради его удовольствия. За это он заслуживал страданий. Осуждения. Изоляции от тепла и прикосновения любимого человека. Но быть навечно запертым в зеркале?   Мысль об этом сбивала Драко с толку.   Он почти мог понять, что значило для Брута провести жизнь в зеркале. Это не было похоже на тюрьму: он вроде бы присутствовал в мире, но не был его частью. В хорошие дни — сторонний наблюдатель, в худшие — полностью отрезан от всех.   Но пытка Антонии была особенной. Она повесила его над своей кроватью. Не просто на месте убийства, а там, где она спала, где находила свой наибольший покой. Садистское заявление о власти, одновременно чудовищное и изощрённое, служило постоянным напоминанием Бруту о том, что тот, кто несёт ответственность за его страдания, никогда не предстал перед судом.   У Антонии были любовники, и она родила ещё одного ребенка. Ребёнка Брута! Её жизнь была наполненной и счастливой, насколько это вообще было возможно для женщины того века, и Брут присутствовал при всём этом. Он всё это слышал, но не мог прожить сам. Одного только этого негодования хватило бы, чтобы свести Драко с ума. А затем Брута поместили в хранилище. Тут понимание Драко дало сбой. Он мог представить себе тюремное заключение, но одиночное — это уже совсем другое. Изоляция искажает разум. Сводит людей с ума. Разрушает их. Министерству Магии этот эффект был известен десятилетиями. И лишь свободная и независимая пресса волшебной Британии наконец вынесла его на всеобщее обозрение. Вторая магическая война заполнила Азкабан тёмными магами и колдуньями. На первый взгляд — справедливые приговоры для тех, кто встал на сторону Волдеморта в его попытке захватить мир. Но, как и любая осаждённая система, министерство перегнуло палку. В тюрьму попадали и невиновные. Козлы отпущения для тех, чьё политическое влияние обеспечило им свободу, какой бы незаслуженной она ни была.   Захария Смит из «Ежедневного Пророка» заметил эту проблему.

 Мизантроп и мятежник, он вызывал споры о своих мотивах. Одни считали, что разоблачительная статья была попыткой вернуть репутацию, остатки которой он потерял, сбежав с Битвы за Хогвартс. Другие полагали, что речь шла о старых долгах перед заключёнными, об услугах за услуги — теориях, от которых самые сомнительные сплетники «Ведьминого Досуга» просто сходили с ума в погоне за новыми подробностями.   Какова бы ни была причина, работа Смита принесла плоды. Азкабан ломал заключённых до неузнаваемости. Невиновные сходили с ума, виновные деградировали, а тонкие, реформаторские заявления министерства рассыпались, как старый пергамент. Как можно говорить о реабилитации, если бывшие узники страдали агорафобией, паранойей, депрессией и тревожностью? Дементоров вскоре изгнали после публикации статьи Смита. Азкабан, превративший людей во вред, не стал причиной перемен; это сделали люди, знавшие об этом. Истина была очевидна уже давно, но Смит оказался первым, кто сказал вслух то, о чём обычно шептали. Возмущённая общественность вынудила министерство принять меры. Закон о Реформе Азкабана подарил заключённым надежду: регулярное общение и физические упражнения, свидания с близкими, а в перспективе — досрочное освобождение. Но, застряв в хранилище Малфоев, Брут не имел бы ничего. Полное отсутствие света и звука.

 Лишь тень сознания, блуждающая во тьме.   Драко не был вершителем правосудия. В прошлом он нередко путал добро со злом и потому не мог судить Антонию за её поступки.   Но он сам уже прикасался к смерти. Драко знал, что он выберет между этим и жалкой полужизнью Брута.   — А как насчёт Септимуса и Алуэтт? — спросил он. — Они когда-нибудь узнали правду об отце? О том, что сделала Антония?

 — Не думаю. Нет никаких доказательств, что они когда-либо читали дневник Антонии. Историю Брута впервые рассказала дочь Алуэтт — Верити. Сын Септимуса, Орион Малфой, начал поиски зеркала своего деда, но к тому времени семья уже разрослась и разделилась. Интерес угас, а триста двадцать пять лет превратили историю в миф. До сегодняшнего дня.   Их серые глаза встретились, и Драко задал неизбежный вопрос, который его беспокоил больше всего.   — Как мне его уничтожить?   — Ты что, не разговариваешь с нашим местным спасителем? — Люциус не стал скрывать горечи.

 Гарри Поттер поручился за Нарциссу на суде и сделал то же самое для Драко.   Он не беспокоился о Люциусе.   И, как всегда, Люциус винил в своём заключении всех, кроме себя. До самого конца он был змеёй, пытающейся ускользнуть от ответственности и жалящей, когда её прижимают. Драко подозревал, что у отца было лишь два настоящих сожаления: что он изначально не выбрал победившую сторону и что его поймали, когда отступать было уже слишком поздно.   — Поттер ушёл в отставку.   — Тогда его друзья, — взгляд Люциуса метнулся в сторону.   Драко понял, в чём дело. Уязвимость , о которой проговорился его отец. Но с какой целью?   — Ты про Гермиону, — оба понимали, что Уизли исключён из списка и притворяться не имело смысла. — И что изменится, если она будет замешана?   — Это меняет стратегию, — Люциус провёл грязным большим пальцем по сломанным, неровным ногтям и воспалённым кутикулам. — Если в игру вступает ещё одна пешка…   — Она не пешка.   — Она грязнокровка, — с презрением бросил Люциус. — И никогда не сможет быть кем-то большим.   — Ты её недооцениваешь, — резко отрезал Драко. — Всегда недооценивал. И я почти не могу поверить, что спустя семнадцать лет ты всё ещё не способен примирить всё, что она сделала, с тем, кто она есть. Что тебе до сих пор так трудно поверить, что маглорождённая может быть лучше тебя, — его губы презрительно дёрнулись. — Ты жалок, отец. По-настоящему жалок. Люциус замер; Драко удивил его. — Ты её любишь. Эти слова наполнили комнату, и волна тепла разлилась по телу Драко, выгоняя холод Азкабана. Будто кто-то разжёг в его груди костёр. Треск огня разносился по венам, пробуждая каждый нейрон, зовя бежать. Прыгать. Смеяться. Но у него не было ни времени, ни пространства, ни желания для этого. Вместо этого он удержал пламя, загнал его глубже, заставил стихнуть и посмотрел бесстрастно на Люциуса, будто тот озвучил не открытие, меняющее всю Вселенную, а известный закон физики. — Азкабан не притупил твоего дедуктивного мышления, — заметил Драко. — Ты сам себя выдал. — Люциус бросил взгляд на холодный чай, недоеденное печенье, сжатые кулаки. Если отец смог интуитивно вывести эту прекрасную истину из пары часов разговора, то уж Гермиона точно должна знать. У неё был полный доступ к его преданности: в его взгляде, словах, поступках. Драко был готов выполнить любую её просьбу, какой бы банальной она не была. Готов отпустить её, какой бы болью это ни обернулось. Он был безнадёжно влюблён, и больше не мог это скрывать.   С таким же успехом нужно пойти ва-банк.   Драко разжал пальцы.   — Я давно не в форме.   — И к лучшему.   Он пропустил комментарий мимо ушей, не будучи уверенным, был ли это намёк или, наоборот, облегчение.   — Я люблю её, — Драко удалось сохранить спокойствие в голосе. — Люблю. И если нам нужна пешка для жертвы, пусть этим дураком буду я. — Ты готов умереть за неё? — Я уже умирал. Резкая боль пронзила грудь. Он едва сдержался, чтобы не поморщиться, и продолжал держать руки сложенными на столе, превозмогая боль. Драко задавался вопросом, в какой момент проверка пределов Непреложного Обета повлечёт за собой более хронические последствия. Люциус смерил его прищуренным взглядом. Драко попытался не придать этому значения. Он никогда не соответствовал ожиданиям отца. Зачем начинать сейчас? — Я не могу тебе помочь. Даже с целой жизнью практики Драко не смог устоять перед чувством стыда и разочарования. Щёки обожгло жаром, и вместе с этим в груди вспыхнула боль, никак не связанная с обетом. Драко ненавидел этого человека и все его корыстные и трусливые черты, которым он научился под его тростью. Но ещё сильнее он ненавидел себя. Вопреки всякой логике, какая-то часть его всё ещё надеялась заслужить одобрение отца. Вопреки всем доказательствам, что это невозможно, его всё ещё волновало мнение Люциуса. Хотел сделать его счастливым. Хотел, чтобы отец гордился сыном. Это было детское желание — старая привычка, которую Драко никак не мог убить. Может, сегодня и настал тот день, чтобы Драко покончил с ней. Он поднял подбородок. Если Люциус хотел проявить упрямство, то он добился своего. Драко пообещал вернуться в Грецию с ответами, и, благодаря Люциусу, они у него были. Не все, какие нужны, но, возможно, достаточно. Достаточно для убедительного блефа. — Не можешь помочь или не хочешь? Люциус отмахнулся от его гнева. — Какая разница, если результат один и тот же? — Разница есть, — Драко поднялся. — И если ты не понимаешь, в чём, то не заслуживаешь видеть ни меня, ни маму. Глаза Люциуса расширились, взгляд метнулся от двери к сыну. — У нас была сделка, — в его голосе звучала паника. — Устная договорённость, — губы Драко изогнулись в злобной ухмылке. — Ни к чему не обязывающая. Приём, который ты и сам не раз использовал, и с куда большими ставками, чем маленький урок семейной истории, если мне не изменяет память. И он это сделал: не одно деловое сотрудничество было испорчено из-за вольного толкования устного контракта Люциусом. Это была еще одна идиома из его юности— Малфои всегда получали больше, чем отдавали. К дракклу партнёров или стратегические альянсы. Люциуса всегда больше интересовала быстрая победа, чем долговечный результат. В этом смысле он был предсказуем. — Подожди, — Люциус потянулся к нему, вставая со стула. Драко посмотрел на отца свысока. — Я готов заключить честную сделку, но ты сначала выполни свою часть. — Откуда мне знать, что ты не откажешься от своих слов, как только покинешь этот остров? — Ни от куда, — ровно ответил Драко. — Придётся просто поверить мне на слово. С таким же успехом он мог попросить Люциуса превратиться в золотую рыбку. От отчаяния у него отвисла челюсть и обвисли щёки. Драко на мгновение почувствовал жалость. До какой степени должен быть искалечен человек, чтобы не доверять собственному сыну? Который думал, что спасение жизни — это не награда сама по себе, а плата за оказанные услуги? — Я не знаю, как уничтожить его, — голос отца сорвался. — До сегодняшнего дня я вообще не был уверен, что он существует. Для нас это был миф. Только миф. Люциус играл не ради победы, он играл ради самой игры. Драко должно было злить, что им манипулировали, но он не чувствовал злости. Вместо неё — усталость. Изнуряющая усталость от необходимости пробираться по минному полю того, что могло бы быть простым разговором между отцом и сыном. — Спасибо за помощь, — Драко постучал костяшками пальцев по камням, которые начали сдвигаться. — Дневник Антонии, — Люциус рванулся вперёд, в последней, отчаянной попытке искупить вину. — Она вела записи, делала пометки во время своих экспериментов. Дневник может помочь тебе. — Где он? Плечи Люциуса поникли. — Не знаю. — Я так и подумал, — пробормотал Драко. — Но ты вернёшься? Драко наблюдал, как на запястьях отца вновь появились металлические кандалы. Звенья смыкались медленно, с каждым металлическим щелчком напоминая о его заключении. Люциус всегда занимал важное место в жизни Драко, чьё влияние и статус он никогда не мог превзойти. Но за привинченным столом, одетый в поношенную мантию, с выбритой головой и грязной кожей, Люциус казался маленьким. Впервые за долгое время, а может, и впервые в жизни, Драко почувствовал себя большим человеком. — Я человек слова, — сказал он. — Скоро увидимся. Арка закрылась за его спиной, отрезав звук, подозрительно похожий на всхлип. Опершись одной рукой о стену, Драко зашагал по залитому красным светом коридору. Путь в вестибюль открылся перед ним — яркий свет камина казался ярким на фоне мрака тюремных недр. — Эй, нужно расписаться на выходе. — Драко Люциус Малфой, — выплюнул он с нетерпеливым взглядом. — Распишись за меня сам. Горсть летучего пороха озарила вестибюль ярко-зелёным светом. Он шагнул в пламя, закрыл глаза от кружащейся сажи и снова оказался в Греции.

***

Покинуть Азкабан было всё равно что заново научиться различать цвета.   Даже в ассиметричном свете заката бледная, выдержанная в нейтральных тонах гостиная с камином у его матери сияла после приглушённой ауры тюрьмы. Драко отряхнулся, стряхивая пепел на обюссонский ковёр, и встретил Нарциссу, расхаживающую по коридору. Её пальцы переплелись, что было характерным проявлением нервозности. В Драко поднялась настороженность: что-то случилось.   — Что стряслось?   Нарцисса замерла.   — Как твой отец?   Драко отмахнулся от её беспокойства закатив глаза. — Как всегда, к сожалению. — Он выглядит здоровым? Сотня любезных, но лживых слов скопилась на кончике его языка. Но ложь не изменила бы правды, и нельзя было допустить, чтобы такое состояние его отца в Азкабане продолжалось и дальше. Драко открыто встретил её взгляд и покачал головой. Рука Нарциссы поднялась к груди, остановившись у сердца. — Что я могу сделать? — Навести его. Её пальцы сжались, выражение лица стало страдальческим. Драко тяжело вздохнул. Он сам научился избегать проблем, глядя на маму; его не должно было удивлять её решение. Но он также понял, что проблемы не исчезают, если их игнорировать. Обычно они усугублялись. — Я напишу нашему адвокату и попрошу устроить внеплановую проверку состояния здоровья, — продолжил Драко. — Может быть полезно, если это подтвердит ещё один член семьи. Губы Нарциссы сжались в тонкую линию. Она небрежно кивнула, но Драко знал, что из этого ничего не выйдет. Мама не поедет к отцу. Точно так же, как не вернётся в Англию. Её собственный комфорт всегда был на первом месте. Драко редко сталкивался с проявлениями эгоизма. И его это было не заботило. — Ах да, он передавал тебе привет. — Привет? — на лице Нарциссы промелькнуло что-то среднее между благоговением и замешательством. Казалось невозможным, чтобы у родителей Драко было хоть что-то, похожее на язык любви, не говоря уже о личных шутках. Но странная, напряжённая улыбка Нарциссы говорила об обратном. Может, это и было доказательством того, что Люциус не был до конца хладнокровной змеёй. Может, он просто был избирательно человечным. — Где Гермиона? — С Митчеллом, в солярии. Утомляет его рассказами о своих исследованиях, — Нарцисса закатила глаза так, словно не могла представить себе более бесполезного занятия. — И прилично опустошила мою цикудьи. — Надо было забрать у неё бутылку, — буркнул Драко. Он направился в солярий. Нарцисса последовала за ним, шёпотом повторяя приветствие Люциуса, пытаясь разгадать в нём скрытый смысл. Но его не было. Они с отцом говорили о Нарциссе всего минут пять, и половину этого времени Драко просто использовал её имя как угрозу. Но признаваться в этом смысла не было. Лучше оставить маме надежду, дать ей выстроить в голове фантазию о тоскующем муже и трагическую историю любви, разлучённой морем и обстоятельствами. К тому же, у Драко была собственная трагическая история. Он остановился у двери солярия, воспользовавшись редким шансом увидеть Гермиону без её привычной защиты. Она перебралась с дивана на пол. Стоя на коленях перед зеркалом, время от времени постукивала палочкой по его золочёной раме. Митчелл каждый раз вздрагивал от этого звука, но не отрывал взгляд от её движений. Оба были поглощены процессом, полностью сосредоточены. Они что-то проверяли. Драко почувствовал Нарциссу у себя за спиной. — Давно они так? — тихо спросил он. — Недолго, — ответила она. — Я не вынесла этого звука. — Ты знаешь, что… Постукивание прекратилось. — Нет! — тонким голосом выкрикнул Митчелл. Слишком поздно. Поток красного света отразился от поверхности зеркала и с грохотом ударил в противоположную стену комнаты. — Блять! Гермиона, какого драккла ты… — Мисс Грейнджер! — одновременно воскликнули Митчелл и Нарцисса. Гермиона проигнорировала их увещания. Она встала, слегка пошатываясь, и неопределённо махнула палочкой в сторону стены. Куски штукатурки и облачка белой пыли полетели к отверстию размером с квоффл. Они без особого энтузиазма собрали всё воедино, ущерб был слишком катастрофичен, чтобы его можно было исправить. — Как я и думала! — радостно произнесла она. — О, привет, Драко. Гермиона попыталась убрать палочку в кобуру на предплечье, промахнулась примерно на дюйм, но со второго раза попала. — Зеркало — крестраж, — объявила она. — Настолько крестраж, насколько смогла твоя двоюродная тётя Эстония… — Антония, — поправила Нарцисса, с явным неодобрением оглядывая обгорелую стену. — … могла сделать. Только она не раскалывала свою душу, потому что была не полной дурой. Она расколола душу Брута. Каким-то образом. Драко сжал переносицу. — Ты хочешь сказать, что я мог избежать поездки в Азкабан и встречи с отцом, если бы мы просто додумались напоить тебя? Гермиона безмятежно улыбнулась, пожала плечами и даже не попыталась оправдаться. На миг Драко всерьёз задумался, не заключили ли они с Нарциссой тайный союз, чтобы как можно больше усложнять ему жизнь. — Ладно, не зря я всё-таки ездил, — пробурчал он, скорее для самоуспокоения, потому что никто, похоже, не был ни особо, ни даже отдалённо озабочен его переживаниями. — Я узнал кое-что полезное. Есть зацепка. Мама, мы можем остаться здесь на ночь? — Конечно. Кловер? — домовая эльфийка, которая следовала за Нарциссой, как миниатюрная тень, шагнула вперёд. — Пожалуйста, приготовь три комнаты. — Две комнаты, — сказал Драко, бросив на Гермиону косой взгляд. Её безмятежная улыбка потускнела, но возражать она не стала. Драко счёл это победой. После такого дня ему хоть одна, но была нужна.