Глава 18

Тишина повисла над комнатой, словно траурный саван. Внезапный уход Роузи — или, точнее, её вынужденное подчинение человеку, который продолжал издеваться над ней — что-то изменил в просторном кабинете. Ситуация, которая сперва казалась лишь очередной задачей, мало чем отличающейся от бесчисленных других в жизни Драко, обострилась и её тяжесть возросла.   За последние дни они узнали всё необходимое о Брутусе: его жизнь до заточения в зеркале, его ценности, его слабости, его мотивы. Концептуально они знали его. Но это знание оставалось в значительной степени академическим: чёткое понимание, которое можно изложить в двенадцатидюймовом эссе, обсудить между коллегами и спорить о нём так же, как о местонахождении Атлантиды или природе сознания. Это было чистое исследование проводимое само по себе и имеющее прогностический характер.   То, что случилось в Гринготтсе и то, что произошло с Роузи — перевело их от чистого исследования к применению.   Теперь уже было недопустимо выносить суждения издалека. Избавиться от Брутуса стало практической задачей первостепенной важности.   Им нужно было взять всё, что они узнали, и начать экстраполировать. Построить прогностическую модель и испытывать её гипотетическими сценариями. Искать слабые места, пока не останется ни одного, наслаивать план избыточными мерами, пока вероятность провала не станет достаточно низкой, независимо от последствий. Дальнейшие исследования и дискуссии не могли дать им больше преимуществ.   Настало время действовать.   Драко видел усталость на лицах Гермионы и Нарциссы. Он понимал их изнеможение и чувствовал его сам. Оно давило на него, тяжело оседая в костях, словно котёл, наполненный оловом. Они карабкались на крутой склон и натыкались на каждую преграду, каждая тупиковая развилка заставляла их возвращаться, переосмысливать и искать альтернативный маршрут.   Но даже медленный прогресс, измеряемый сантиметрами, был лучше, чем его отсутствие.   У них был дневник Антонии, который мог подсказать, как именно она заколдовала зеркало.   У них был способ отследить Брутуса, если он попытается сбежать, используя способность Митчелла видеть глазами своего владельца. И когда они будут готовы вновь встретиться с Брутом, у них будет средство обездвижить его — прямое столкновение душ, которое парализует его достаточно надолго, чтобы произвести обмен и вернуть Митчеллу собственное тело. Они ещё не утратили все свои преимущества. Им нужно было продолжать двигаться. Но куда? Гермиона потянулась к дневнику Антонии. Его кожаная обложка была гладкой от вековых прикосновений, углы примяты и спрятаны от любопытных глаз её мужа. Впрочем, вряд ли Брутус когда-либо проявлял интерес к занятиям жены и эта теория имела крайне мало подтверждений. С пятнами крови на рубашке и брюках, с осколками древесины и битого стекла, запутавшимися в кудрях, Гермиона подтянула колени к груди, раскрыла дневник и начала читать. Нарцисса поднялась со своего места и протянула руку к Кловер. Обычно мать Драко не была склонна к физической ласке, и эльфийка замерла, то ли от смущения, то ли от страха.   Но доверие взяло верх.   Нарцисса улыбнулась и обратилась ко всем присутствующим:   — Ужин в семь. Хозяйка и домовой эльф вышли из комнаты вместе.  

***

  Оставшуюся часть дня Гермиона провела, уткнувшись в дневник, лишь изредка отвлекаясь, чтобы перекусить, выпить воды и переодеться, и то лишь после того, как её уговорили.   Драко использовал время куда менее продуктивно: он мерил шагами комнату, вертел палочку в руках и смотрел в окно. Размышлял о собственных многочисленных недостатках. Безуспешно пытался игнорировать тихие «О» и «Хм» Гермионы. Они сводили его с ума. Она лишь бросила на него взгляд, когда Драко левитировал зеркало на боковую террасу, но промолчала. Митчелл пока не показывался, продолжая скрываться за позолоченной рамой. Драко не мог его осуждать: на его месте он сам бы захотел уединиться, чтобы справиться с мыслью о том, что эту проблему, возможно, не удастся решить. Что, возможно, он был обречён на вечное существование в проклятом зеркале, как когда-то Брут. Драко слишком хорошо знал, как могут закручиваться такие тревожные мысли. И он также не мог допустить, чтобы это произошло. Митчелл был частью команды, источником знаний, способным соперничать с Гермионой, и единственным, кто обладал глубокими знаниями о зеркале и его причудах. Им нужно было, чтобы он был вовлечён в процесс и активничал, хоть и многое казалось безнадёжным. Драко понимал его потребность в дистанции. К сожалению, у них не было на это времени. Он поставил зеркало на подстилку из колотого камня, прислонив его к стволу кипариса. Дверь за спиной оставил приоткрытой. Если Гермиона позовёт, он хотел услышать её, но этот разговор должен был остаться хотя бы частично личным. — Ладно, Митчелл. Здесь только мы. Поговори со мной. Этого приглашения оказалось достаточно. Митчелл появился в поле зрения и прислонился к раме, так что видна была только его макушка светло-русых, давно не мытых волос. — В чём смысл? Я облажался. Никогда не должен был прикасаться к зеркалу. Я это заслужил. — Ты драматизируешь. Над рамой мелькнули глаза Митчелла, сверкающие злым огнём. — Скажешь тоже. — Я знаю. И говорю это, исходя из личного опыта. Ты ошибся, Митчелл. — взгляд его друга погас и он снова сник. — Это была глупая ошибка, и ты чувствуешь себя идиотом, но она не заслуживает вечного проклятия твоей души. — Я буду уничтожен, — сказал Митчелл, задыхаясь от горя. — Если это когда-нибудь всплывёт, если хоть кто-то в моей области узнает, что я сделал… меня больше нигде не возьмут на работу. — Считаешь это заявлением об уходе? Из-за рамы снова показались глаза и на этот раз возмущённые. — Нет. — Тогда и не думай о своём трудоустройстве. Я не собираюсь избавляться от тебя в ближайшее время. К тому же, это не станет достоянием общественности. Когда мы покончим с Брутусом, всё будет так, словно ничего и не случилось. Всё вернётся на круги своя. Даже произнося это, Драко понимал, что врёт. Или, по крайней мере, чересчур упрощает.   Потому что всё уже изменилось, не так ли?   Драко заключил сделку с отцом: ежеквартальные визиты, копия годового отчёта и неоплачиваемая должность консультанта — всё это вовлекло Люциуса в бизнес, из которого Драко намеренно и насильно выгнал его.   Он навестил Нарциссу — пришёл к ней за помощью — нарушил собственную изоляцию в Малфой Меноре и восстанавливал связь, вопреки своим самым упрямым инстинктам.   Это были первые шаги к восстановлению его разрушенной семьи. Драко не был уверен, что хотел бы их предпринимать, но освобождённого джинна обратно в лампу не вернуть. Он сделал этот выбор и теперь должен с ним жить.   А Гермиона…   Он не знал, на какой стадии отношений они находятся. Драко прекрасно понимал, чего он хотел и что он чувствовал. Малфой довольно убедительно продемонстрировал силу своей привязанности в душе. И она ответила взаимностью, приняла то, что он ей предлагал, прежде чем оттолкнуть. Их нынешнее положение служило хорошим оправданием. Гермиона была права: сейчас у них имелись дела куда важнее, чем взаимное удовольствие. Но ведь эта ситуация не будет длиться вечно. Независимо от успеха или неудачи, проблема проклятого зеркала будет решена. А где-то в их общей спальне лежали три девятидюймовых свитка, исписанные идеями о том, как разорвать связь, созданную между ними Солнечным Диском. И пусть Драко и не слыл человеком особенно чутким, эти свитки служили довольно ясным сигналом о том, чего она хочет и что чувствует. Или что когда-то чувствовала. Смел ли он надеяться, что её чувства изменились? Смел ли он надеяться на будущее с ней?   По краям внутреннего дворика вспыхнули фонари, когда солнце утонуло за горизонтом. Волны Эгейского моря мерцали сквозь ветви кипарисов и сосен, словно волшебные огоньки. Вечер был тёплым и умиротворённым и совсем не помогал унять тревогу в душе.   Дверь из кабинета отворилась. Гермиона присоединилась к ним на внутреннем дворике, с покрасневшими и сухими глазами, и дневником в руках.   — Здесь есть всё, — она протянула дневник Драко и прикрыла зевок тыльной стороной ладони. — Всё до мелочей.   Митчелл поднялся на ноги. Драко скептически взглянул на дневник.   — Не желаешь изложить суть?   — Антония была гениальной, — Гермиона откинула голову назад, потягиваясь, потом медленно повела шеей и плечами, разминая затёки, которые Драко предпочёл бы снять сам. — Яростная, амбициозная, может быть, чуть излишне романтичная для своего времени. Она всегда блистала в учёбе, но, поскольку ум не считался достоинством у женщин в семнадцатом веке, её дар так и не был по-настоящему раскрыт. Могу только представить, какой ведьмой она бы стала, если бы мама позволила ей учиться в Шармбатоне...   Гермиона нахмурилась, её глаза потемнели от мысли о загубленном потенциале. На Драко нахлынула волна стыда.   Он рос с убеждением, что маглорождённые не заслуживают магии. Что они украли её и недостойны учиться управлять чужой силой.   И какая, в сущности, разница между тем, как Брутус смотрел на ценность Антонии как женщины, и тем, как сам Драко когда-то фанатично относился к маглорождённым?   Сколько потенциала было утрачено по его вине и вине тех, кто думал так же?   — Антония начала вести дневник после первой измены Брутуса. Открой его.   Драко так и сделал, пробежал глазами первые страницы, затем стал перелистывать быстрее. Даты, выведенные плотным витиеватым почерком. Места, иногда просто графство или город, а иногда и точный адрес.   Женские имена.   Десятки имён, каждое связано с датой и местом. Одно и то же имя тянулось через несколько страниц, изредка пересекаясь с другим или двумя сразу, а потом исчезало без следа.   Конец одного романа и начало следующего отмечались с тем же энтузиазмом, что и список покупок.   — Что это за названия растений? — спросил он. — Ирис, Берёза, Астра, Утесник…   — Думаю, это домашние эльфы. У Антонии была личная прислуга, следившая за Брутусом и докладывавшая хозяйке обо всём. Она знала в точности, чем он занимался.   По спине Драко пробежал холодок. — Реестр… Она всё время знала и вела учёт.   — Всё, — подтвердила Гермиона.   — Какое отношение это имеет к зеркалу? — спросил Митчелл.   Гермиона взяла дневник из рук Драко. Закрыла его, затем перевернула так, что корешок оказался слева, а задняя обложка спереди.   — А теперь открой его.   Чернила поплыли у Драко перед глазами, закручиваясь, стекая со страницы, словно их смывало водой. Он поднял голову, в панике уже готовясь извиняться.   Гермиона же, невозмутимая и спокойная, коснулась пергамента концом палочки.   — Арретес. Поток чернил потёк в обратном направлении, пропитывая страницу синим и чёрным, прежде чем осесть. Потребовалось мгновение, чтобы разум Драко осознал увиденное. Он ожидал текста, написанного вверх ногами или в зеркальном отражении. Но перед ним оказалось совершенно новое произведение. Каждый свободный дюйм переплетённого пергамента был испещрён заметками набросанными наискось, поперёк строк, подчёркнутыми и перечёркнутыми. Слова переплетались с рисунками обычных предметов быта — канделябра, дивана, окна, коврика. Подробные анатомические рисунки рептилий и насекомых занимали несколько страниц, структуры были обозначены с учётом элементарных познаний Антонии в анатомии, но в соответствии знаний эксперта о том, как заклинание может воздействовать на каждую биологическую систему. Взгляду непосвящённого дневник Антонии представлял собой лишь безжалостный отчёт об изменах её мужа. Мало кто догадался бы искать что-то глубже. Быть может, только те, кто знал Антонию лучше всех — её сестра, её дети — нашли бы ответ, превосходящий их ожидания. Насколько Драко знал, он, Гермиона и Митчелл были единственными живыми существами, которые могли признать в Антонии то, кем она на самом деле была: глубоко аналитичным изобретателем и чародейкой. — Нормы чистокровного общества семнадцатого века не смогли её остановить, — с благоговением сказала Гермиона. — Только на первых нескольких страницах Антония скорректировала как минимум два десятка обычных бытовых заклинаний и изобрела ещё десяток новых. Когда число любовниц Брутуса перевалило за десяток, её работа начала меняться. Гермиона взмахнула рукой. Дневник дёрнулся из пальцев Драко. Он ослабил хватку и позволил ему раскрыться на ладонях. Страницы переворачивались сами, остановившись ближе к середине к изображению большого, богато украшенного резного зеркала. — Мерлиновы кальсоны. — Видишь дату? Глаза Драко расширились. — За три года до смерти Брутуса. — Антония всегда планировала убить его, — подтвердила Гермиона. — Почти всё то время, пока Септимус был ещё малышом, она придумывала, как это сделать. Митчелл прижался к стеклу, чтобы рассмотреть страницы дневника. — Там написано, как она это сделала? — Да. — Мы можем это обратить? — Не думаю, что всё так просто. — Когда это вообще было простым? — Митчелл отпрянул от зеркала, и нежное пламя надежды в его глазах угасло с тихим вздохом. — Проклятые артефакты очень чувствительны к тому, как именно их используют, — сказала Гермиона. — Я провела полгода в Отделе Ликвидации Проклятий в рамках Девятого уровня обучения. Экспертом я себя не считаю, но знаю, что если использовать проклятый предмет не так, как задумал создатель, он даст неожиданный эффект. Если сожжёшь проклятую книгу вместо того, чтобы прочесть её — она взорвётся. Если попробуешь налить кофе из проклятого чайника — из него польётся только речная вода. Последствия могут быть как плохими, так и хорошими, но они всегда будут разными и почти всегда непредсказуемыми. Митчелл внимательно разглядывал внутреннюю раму зеркала. Драко видел, как он перебирал в голове факты, как постепенно, несмотря на отчаяние, пазл начинал складываться.   — Антония создала это зеркало так, чтобы душа того, кто умрёт перед ним, была заключена в нём навечно. Она сама его активировала, а значит, зеркало требует человеческого вмешательства.   — Заклинание и жертва, — сказала Гермиона. — Заклинание — это надпись внизу: Fidelis et Formosus.   Митчелл рассмеялся в нос, оглядывая их обоих, когда не встретил ответного веселья.   — Это же шутка. «Верный и Прекрасный». Верный и красивый, или верный и справедливый. Две вещи, которых Брутусу не хватало при жизни, но которые он обрёл в результате заключения, — он снова перевёл взгляд с одного на другого, затем нахмурился. — По-моему, это смешно, учитывая все обстоятельства…   — А вторая часть? — поторопил Драко. — Жертва. Несомненно, это была смерть Брута. Гермиона неуверенно покачала головой. — Думаю, это был кровный обряд — кровь того, кого она намеревалась заточить. Возможно, и сексуальная жертва тоже. Я не думаю, что это вероятно, но из дневника Антонии я не могу понять, было ли убийство Брута во время полового акта обязательным или это был просто удобный способ подчинить его себе? — В любом случае, сработало. — Да, но был ли Брутус настоящей жертвой? Вопрос повис в воздухе. Митчелл взял на себя труд озвучить своё недоумение, избавив Драко от необходимости. — Брутус ведь умер, — сказал он с лёгким оттенком снисхождения. — Разве это не делает его жертвой? Гермиона раздражённо фыркнула. — Потому что Антония его не хотела. Она вообще не хотела ничего общего с ним. Секс с ним был для неё жертвой — её гордости, её достоинства, её тела. Конец мог стоить средств — мёртвый муж и рождение ребёнка — но сами средства не обошлись без личных потерь. — Но в чём тогда смысл? — Митчелл уже не скрывал нетерпения и дёргался внутри рамы. — Мы думаем, что знаем, как проклятие активировалось, но не думаем, что можем его снять. Мы знаем, что души можно менять местами, но только через физический контакт. Что именно из дневника ты узнала, что может помочь мне? — Ничего больше, что могло бы тебе помочь, — её взгляд заставил Драко сжаться внутри. — Это старый вид магии, — продолжила Гермиона низким, напряжённым голосом. — Древняя магия. Ей не нужно было уточнять; Драко сразу понял, что она имеет в виду. Хотя и вид магии мог быть другим, та, что использовала Антония, чтобы заточить Брутуса, принадлежала к той же таксономической семье, что и магия, овладевшая Гермионой, и та, что используется для создания крестражей: телесная магия. Вместо того чтобы проходить через палочку или проявляться в зелье, телесная магия управлялась самим телом ведьмы или волшебника. Она требовала абсолютной сосредоточенности и непоколебимого намерения, такой уверенности, что ничто, кроме стихийного бедствия, не могло отвлечь волшебника прервать заклинание. Малейшее колебание грозило непредсказуемыми и смертельно опасными последствиями.   На рубеже веков министерство распорядилось исключить телесную магию из учебной программы Хогвартса, отнеся её к Разделу Тёмных Искусств, оставив лишь в нескольких узкоспециализированных областях — Целительстве и Разрушении проклятий. Учитывая риски, Драко не горел желанием проводить какие-либо экспромтные эксперименты.   — Я думал, мы вроде договорились уничтожить зеркало, — осторожно напомнил он.   — Я думала, мы вроде отложили этот разговор, — парировала Гермиона.   — Постой, постой, постой. — Митчелл сжал переносицу большим и указательным пальцами. — Ты хочешь продолжать изучать зеркало? После всего, что произошло?   Гермиона расправила плечи. — Оно может нам помочь. — Помочь в чём? Мы знаем, как зеркало работает, зачем оно было создано, его временное и географическое происхождение… С археологической точки зрения мы узнали всё возможное. И, безусловно, нет никакой пользы хранить или, тем более, продавать его! С позиции собственных академических интересов Митчелл был прав. Но он не видел всей картины. Он не знал, что у Гермионы была личная причина. Если им удастся понять, как устроена связь между душой Брутуса и зеркалом, они смогут понять и то, как устроена связь между Драко и Гермионой. А если найдут способ разрушить первую, смогут разорвать и вторую. Потому что именно этого она хотела. Ранний вопрос Драко о надежде получил ответ. Её можно было похоронить так глубоко, что не имело смысла питать больше никаких «А что, если?..». Гермиона не хотела быть связанной с ним.   Она хотела быть свободной.   Как бы ему ни было больно, это был её выбор. Он должен был уважать его.   Но не таким способом.   — Здесь есть этическая сторона вопроса. Что? — Драко огрызнулся, увидев на их лицах недоверие... — Твоё предложение искусственно продлевает существование Брутуса — полужизнь — ради чего? Исследований? Шанса получить удобный тебе ответ?   — Это чрезмерное упрощение.   — Нет, не чрезмерное. Ты там не была, — Драко указал на зеркало, где Митчелл оставался в двух измерениях, отрезанный от собственного тела, которым не мог управлять. — Ты не знаешь, каково это: расщепление, тоска, фрустрация, страх, ревность. Это пытка, Гермиона. Это неправильно. Драко не испытывал симпатии к Брутусу, но и не желал продлевать мучения искалеченной души. И сам тот факт, что именно он спорил с Гермионой на стороне этики, говорил о том, насколько отчаянно она хотела избавиться от него. Гермиона нахмурилась. Её брови сошлись, на губах дрогнуло возражение. Но Драко не хотел слушать. К счастью, ссору прервало появление Кловер. — Госпожа напоминает, что ужин начался пять минут назад, — сказала она с нехарактерным для неё раздражением. Вероятно, по приказу Нарциссы. Гермиона поджала губы, левитировала зеркало и ушла в Хору. Драко бросил последний взгляд на воду, что мерцала в закате. Ему захотелось побежать к берегу. Нырнуть, плыть, и больше никогда не оборачиваться. Ему захотелось сбежать. Но вместо этого он последовал за Гермионой.