7. Последняя попытка

Сквозь трещины в крыше пробивался скупой луч зимнего солнца, и он, как стрела, полоснул по щеке Хрисанфии. Она лежала на твёрдом ложе из тростника, сжав руки на животе, как мёртвые стражи, охраняющие сердце, которое едва билось. Её губы потрескались от безмолвия, как иссохшие поля её детства, давно покинутые богами. Время больше не имело формы. Она перестала считать дни и не знала, который месяц правит Эвкарпий на агоре. Когда в последний раз она слышала свой смех? Когда в последний раз её волосы, некогда золотые, касались перламутровых гребней, а не пахли золой и потом? Но сегодня утром она проснулась с тяжестью в груди, которую не могла игнорировать. Это было не чувство, не мысль. Это был зов, как будто что-то, что ещё оставалось живым, тянуло её за руку. Иди. Только одно слово. Она не знала, чьё оно было. Но встала. --- Пальцы Хрисанфии дрожали, когда она опоясывала себя серым плащом, грубо сшитым из овечьей шерсти. Он пах плесенью. Сандалии натёрли ноги, но она не сняла их. Она шла по улицам, где некогда ездили колесницы её рода, теперь запылённым и полным грязи. Прохожие не узнавали её. Ещё бы — разве эта худощавая женщина с пустым взглядом могла быть Хрисанфией, дочерью Клеона, что танцевала на празднике Пана в венке из лотосов? Они отводили глаза. Одни из стыда, другие из презрения. Но ей было всё равно. --- Храм Афины Промахос стоял на возвышенности. Камни лестницы были холодны под её ногами, даже сквозь подошвы. С каждым шагом сердце било всё глуше, словно в груди оставалась лишь пепельная пустота. Она помнила, как входила сюда раньше, одетая в белоснежные ткани, с золотыми браслетами на запястьях. Тогда шёпот толпы затихал, когда она проходила мимо. Её сопровождали певчие девушки, и даже жрецы склоняли головы. Сегодня она шла одна. --- Колонны, как кости великанов, обступали её, и она чувствовала, как их тень давит на плечи. В центре — статуя Афины. Изваяние было высоким и строгим, с глазами из обсидиана. В руке — копьё, направленное в небо, другая рука держала щит, за которым скрывался лик Медузы. Когда-то Хрисанфия гордилась тем, что богиня покровительствует её дому. Её дед приносил богатые дары. Мать зажигала лампады с оливковым маслом. А она… она смеялась, сидя на коленях отца, когда ей рассказывали миф о рождении Афины из головы Зевса. Теперь она стояла на коленях сама. И не смеялась. --- — Паллада… — голос был хриплым, непривычным. Она почти не говорила в последние месяцы. — Ты помнишь меня? Эхо ушло в пустоту сводов. Она склонила голову, запутывая пальцы в длинной рубахе. Её губы дрожали. — Ты когда-то выбрала меня… Ты подарила мне красоту, ум… Ты послала сны… Пауза. Грудь сжала боль. — Я… я выбрала вино и танцы. Я отвернулась. Пауза. Длинная. Тишина. Холод. Она подняла голову. — Но я вернулась. Я готова учиться. Скажи, что мне делать… Накажи, если хочешь… Но не молчи. Ничего. Ни шёпота, ни света, ни знака. --- Она упала ниц. Лбом коснулась камня. Он был таким холодным, что казалось, её кожа треснет. Она шептала молитвы, которые когда-то учили жрецы, слова, что звучали механически, будто вычерченные ножом на камне, но не живые. Слёзы не шли. Плач ушёл вместе с прежней Хрисанфией. --- Часы прошли, прежде чем она поднялась. Солнце сдвинулось, и свет, что бил в окна, стал кроваво-красным. Афина по-прежнему смотрела вперёд, безжалостно, не замечая её. --- Она спустилась по ступеням. --- Хижина встретила её всё той же тьмой. Очаг давно остыл. Алкей ещё не вернулся, или, может, он спит где-то у своей новой любовницы на гончарной улице. Она сняла плащ. Медленно подошла к столу. На столе — осколок бронзового зеркала. Тот самый, в котором она когда-то любила разглядывать свою шею, думая, как изящно изгибается её линия. Она взяла осколок в руку. Пальцы обхватили гладкую, но прохладную грань. В зеркале — лицо, худое, измученное, пустое. Зелёные глаза померкли, как трава в середине засухи. Она долго смотрела на отражение. И вдруг ей показалось, что в глубине зрачков мелькнуло что-то… чужое. Словно это не она. Словно там — пустота. --- — Ты мертва, Хрисанфия. — сказала она себе шёпотом. — Тебя больше нет. И размахнулась. Осколок разлетелся на пол десятками кусков. Один из них задел её запястье. Красная кровь тонкой линией поползла по коже, как ниточка на ткани, которую швея тянет на себя. --- Она смотрела, как кровь падает на землю. Она не чувствовала боли. --- Потом она опустилась на пол. Собрала осколки. Разложила их рядом. В каждом отражалась её тень. Не лицо. Только тень. --- И она засмеялась. Тихо, надломленно. Как если бы чей-то мертвец снова попробовал петь. --- — Ты молчишь… — прошептала она, глядя в потолок, — ...но я знаю. Ты уже дала ответ. --- Ответом была пустота. --- В ту ночь она больше не зажигала лампу. Она сидела в темноте, прижимая руки к груди. И ждала утра. Хотя знала, что утро ничего не изменит. --- Но это было её последнее утро.