Часть 4 Священники и Бандиты

Прошёл месяц. Месяц тренировок у Никона Любой из Церкви, услышав о том, как Никон тренирует кого-то, мог бы пожалеть ученика. Ведь все, кого он обучал раньше, рыдали, страдали и желали смерти после его уроков. Но что же с Келом? К удивлению, всё было нормально. Только одно объяснение приходило в голову: Никон стал мягче с мальчишкой. Хотя сам понимал, что такая мягкость может быть опасна. Но теперь он не был "Судьёй". Ему больше не нужно было следовать законам Церкви или выращивать новые орудия для убийств. — Никон, Никон, смотрите, что я могу! — радостно воскликнул Кел, сидя на бочке в складе Никона. Вы спросите, почему они проводят тренировки именно здесь? Ответ прост: после второй тренировки Никон осознал, что лишние глаза на улицах могут стать проблемой. К счастью, пока была только теория. Если бы кто-то увидел, что Никон действительно управляет эфиром, а не просто знает о нём, это могло бы привести к вербовке в одну из группировок трущоб. — Слишком слабый! — произнёс Никон, глядя на маленький светящийся шарик в руке Кела. Это был "светлечок" — базовое заклинание эфира для создания света. — Ну блин... — протянул Кел и попытался влить больше эфира в шар, но ничего не выходило. — Кел, тебе не хватает контроля. — терпеливо объяснил Никон. — Попробуй циркулировать эфир внутри себя. Если будешь часто это делать, твои каналы станут крепче, и ты сможешь их расширять. — Но это ведь так скучно! — попытался возмущённо крикнуть Кел, но его голос был слабым, едва громче мяуканья котёнка. — Пока не будет "светлечка", который хотя бы в два раза ярче, ты отсюда не уйдёшь. — строго сказал Никон, после чего вышел из склада. Достав сигарету, Никон зажёг её с помощью эфира и сделал несколько затяжек. Выдохнув дым, он выглядел усталым. — Давно не курил. — пробормотал он себе под нос, отряхивая пепел. В этот момент он заметил, что к нему приближаются двое накачанных мужчин в кожаных куртках без рукавов. На их локтях красовались знаки "Чёрных Клыков". Мужчины подошли ближе, их татуировки и холодные взгляды говорили сами за себя. Один из них, с выбритым черепом и шрамом через всё лицо, кивнул второму. — Ты тот, про кого все базарят? — спросил Шрам, сверля Никона взглядом. — Смотря, что именно базарят. — ответил Никон спокойно. — Базарят, ты фишку рубишь с эфиром. — вставил второй, поигрывая ножом. — И пацана учишь. — И что дальше? — холодно уточнил Никон. Шрам усмехнулся: — Если ты крутой, можешь пригодиться нашему братству. Мы тут типо главные, и нам такие нужны. — Главные? — переспросил Никон с насмешкой. — Значит, не совсем? — Не балуй, мужик. — предупредил второй. — Либо ты с нами, либо против. — И что, если я против? — голос Никона стал ледяным. — Тогда ты знаешь, что будет. — угрожающе произнёс Шрам. — Мы не любим тех, кто дерзит. Никон затянулся сигаретой: — А я не люблю, когда трогают меня или моего пацана. — Пацан? Ты типа его папаша? — ухмыльнулся второй. — Типа того. — отрезал Никон. — Слушайте внимательно: я не хочу проблем. Но если вы их создадите, пожалеете. Шрам рассмеялся: — Крутой, да? Ладно, слушай: мы не хотим войны. Но если ты не с нами, то против нас. Такие правила. — Правила? Вы предлагаете мне быть марионеткой или врагом? — уточнил Никон. — Именно. — жёстко ответил Шрам. — В нашем районе свои законы. Живи по ним — или сдохни. Второй шагнул вперёд: — Можешь попробовать доказать, что ты крутой. Но мы тебя порвём быстрее, чем ты успеешь сказать "эфир". Никон скользнул рукой к карману: — Я не хочу войны. Но если начнёте её вы, помните: меня сломать не так просто. Шрам снова рассмеялся, но теперь в его смехе звучала угроза: — Думаешь, ты особенный? Ты никто. Просто крыса. Будешь умным — присоединишься. Иначе через неделю сдохнешь. Никон молча смотрел на них. Потом произнёс: — У меня есть условие. Если соглашусь, вы оставляете меня и пацана в покое. Никаких проверок. Только работа. Бандиты переглянулись. Второй фыркнул: — Ты в положении ставить условия? — Вы знаете, что я полезен. — парировал Никон. — Хотите, чтобы я работал на вас — примете условия. Шрам задумался, почесал шрам: — Ладно, принято. Но если нарушишь — даже эфир не спасёт. Когда бандиты ушли, Никон закурил и посмотрел на склад: — Что ж, малыш... У нас проблемы. Когда они ушли и Никон их не видел, он до конца докурил сигарету и вошёл на склад, там на удивление Никона Кел сделал светлячок порче, но не столько чтобы Никон мог его отпустить, поэтому тренировки продолжились.

***

В просторном зале собраний, украшенном высокими витражами и массивными колоннами, за длинным столом из темного дерева сидели двое. Один из них был священником средних лет, чье огромное брюхо выдавало пристрастие к сытной пище и вину. Его красное лицо блестело от пота, а глаза были полны тревоги. Напротив него восседал кардинал, человек сухощавый, с тонкими чертами лица и холодным взглядом, который редко выражал какие-либо эмоции. — Слушайте, коллега, если мы тогда не могли ничего сделать, то зачем теперь плакать о пролитом молоке? Все равно его уже не вернуть. — произнес священник, небрежно развалившись на стуле. Его голос гулко отдавался под сводами зала. Кардинал прищурился, словно оценивая глубину его глупости. — Вы говорите об этом так, будто речь идет о какой-то безделице. — ответил он ровным, но опасно спокойным тоном. — Но это не просто "пролитое молоко". Это судья, которого мы сами выбросили как ненужный хлам. И теперь его место занимают те, кто едва способен держать посох, не говоря уже о том, чтобы управлять эфиром. Священник нервно сглотнул, но продолжил: — Но, ваше преосвященство, вы же понимаете, что судей и так трудно найти. А Никон… Он был лучшим среди них. Безупречная работа, идеальная точность. Ни единой ошибки за все годы службы. Разве можно вот так просто списать такого человека со счетов? Кардинал медленно поднялся со своего места и прошелся вдоль стола. Его шаги эхом разносились по залу, усиливая напряжение. — Ты хочешь, чтобы я потратил свое влияние на Папу, чтобы спасти одного судью? — спросил он, остановившись напротив священника. В его голосе слышалась насмешка. — Знаешь, сколько таких "одних судей" у нас есть? Десятки. И каждый второй готов выполнить работу, не требуя особых условий или поблажек. — Но Никон — не каждый второй! — почти выкрикнул священник, внезапно теряя самообладание. — Он уникален! Кто еще сможет справиться с делами, которые требуют такой тонкости и силы? Вы видели его отчеты. Вы знаете, сколько ереси он искоренил! Кардинал повернулся к окну, скрестив руки за спиной. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом занавесей. — Уникальность — это хорошо, — произнес он наконец. — Но она же и опасна. Папа не потерпит рядом с собой тех, кто слишком… заметен. Особенно после того, как Никон стал символом жестокости. Люди боятся его. А страх — это плохо для церкви. Священник опустил голову, явно раздраженный. — Значит, вы считаете, что лучше иметь десяток посредственностей, чем одного профессионала? Что, если ситуация выйдет из-под контроля? Кто тогда будет исправлять ошибки? Кардинал резко развернулся, его глаза сузились до щелей. — Если ситуация выйдет из-под контроля. — процедил он. — то это уже не наша проблема. Мы не можем позволить себе роскошь менять решения Синода ради одного человека, каким бы талантливым он ни был. Никон сделал свой выбор, когда перестал быть удобным инструментом. А теперь замолчите, пока я не решил, что вы тоже стали частью проблемы. Священник побледнел и отвел взгляд. Больше он не произнес ни слова.