Глава 8. Лихолесье.

Утро предвещало погожий день. По земле стлался белый туман, воздух был прохладный, но вскоре на востоке встало красное солнце, туман рассеялся, и не успели еще тени укоротиться, как мы снова отправились в путь. Мы ехали уже два дня, но ничего и никого не видели, кроме травы и цветов, птиц и одиноких деревьев, да изредка благородных оленей, которые паслись или дремали в тени рощиц. На третий вечер мы так торопились скорее достичь въезда в лес, что не останавливались до самой ночи и даже некоторое время ехали ночью при луне [я не понимала такую спешку... да и вообще много не понимала]. В сумерках Бильбо то слева, то справа чудились неясные очертания большого медведя, кравшегося в том же направлении. Я успокаивала его тем, что ему только кажется. Но когда он сказал об этом Гэндальфу, тот ответил: — Ш-ш! Не обращай внимания! – мы, видимо, одного с ним мышления. На следующий день мы выехали до рассвета. Как только рассвело, все увидели черную мрачную стену леса, который словно выступал нам навстречу или поджидал нас. Дорога пошла вверх; мне почудилось, будто их обступает тишина. Голоса птиц слышались все реже. Не стало оленей, даже кролики пропали. В середине дня мы достигли кромки Лихолесья и спешились, чтобы отдохнуть под нависшими ветками первых деревьев. Стволы были толстые, узловатые, ветки искривленные, листья длинные и темные. Плющ обвивал деревья и стлался по земле. — Ну, вот и Лихолесье! — сказал Гэндальф. — Самый большой лес в северном краю. Как он на Ваш взгляд? Теперь придется отослать назад чудных пони. Гномы недовольно заворчали, но Гэндальф посоветовал вести себя осмотрительнее. — Беорн не так далеко, как Вы думаете, и вообще надо обещания выполнять. Беорн — опасный враг. У мистера Бэггинса глаза получше ваших: он свидетель, что каждую ночь с наступлением темноты рядом появлялся большой медведь или сидел поодаль и наблюдал при свете луны за нашим лагерем.Он не только охранял Вас и следил, туда ли Вы едете, но и присматривал за своими пони. Беорн Вам друг, но своих животных он любит, как родных детей. Вы даже не представляете, какое одолжение он Вам сделал, разрешив ехать на своих пони так далеко и так быстро. – Так мне не казалось?.. –Бильбо так робко проговорил, что услышала только я. – Видимо нет. – ответила я хоббиту. — А как насчет лошади? — спросил Торин. – Ах да, Т/И, твоя чудная лошадь. С ней тоже придётся расстаться. – сказал мне Гэндальф. – А как же Ваша лошадь? – допрашивал Торин Волшебника. – Вы не говорили, что отсылаете свою. — Я и не отсылаю. — Как же Ваше обещание? — Это мое дело. Я не отсылаю лошадь оттого, что возвращаюсь на ней сам! Так они услыхали, что Гэндальф собирается бросить их на опушке Лихолесья, и пришли в отчаяние. Но как его ни убеждали, решения он не переменил. – Пусть, Торин. Он прав, это его дело. И может это важно. – успокоила я гнома. – Хорошо. Пойдёмте! Нельзя терять время. Поклажу мы поделили между собой поровну, но Бильбо счел свою долю невыносимо тяжелой, ему совсем не улыбалось тащить тюк на спине много миль. — Не волнуйтесь, — утешил его Торин. — Тюк полегчает слишком скоро, еще захотите, чтобы мешки стали тяжелее, когда провизия начнет подходить к концу. Наконец мы простились со своими скакунами и повернули их головами к дому. Те весело затрусили обратно, явно радуясь тому, что оставляют позади мрак Лихолесья. Бильбо мог бы поклясться, что в ту минуту, как пони повернули к дому, от леса отделилась темная фигура, схожая с медвежьей, и пустилась за ними вслед. — До свиданья, и пусть свидание состоится! — произнес Гэндальф и, повернув лошадь, поехал на Запад. Но он не мог утерпеть, чтобы не сказать самых последних напутственных слов. Он повернулся и приставил ладони ко рту. — До свида-а-анья! Пожа-а-алуйста, осторо-о-ожней! Не сходи-и-ите с тропы-ы! — донеслось до нас еле слышно. Затем Гэндальф пустил лошадь галопом и скрылся из виду. Мы вошли в лес, словно в мрачный туннель, пройдя гуськом под аркой, которую образовывали два высоких дерева, склонившихся друг к другу, — такие старые и настолько задушенные плющом, что на ветках лишь кое-где виднелись побуревшие листочки. Вскоре дневной свет остался у входа в лес, далеко позади, словно яркая светящаяся дырочка. Узкая тропинка вилась между стволами. Тишина сделалась столь глубокой, что звук шагов гулко отдавался в лесу и казалось, деревья нагибаются и прислушиваются. Когда глаза наши привыкли к полумраку, мы стали кое-что различать по сторонам в темно-зеленом сумраке. Иногда тоненькому солнечному лучику удавалось прорваться сквозь листву и спутанные ветки. Но это было редко, а потом и вовсе прекратилось. В лесу прыгали черные белки. Зоркие и любопытные глаза Бильбо, освоившись в темноте, подмечали, как, вильнув пушистым хвостом, белки удирали с тропинки и прятались за стволы. В подлеске, в плотных слоях сухих листьев слышались шорох, возня, шныряние и ворчание.Но кто издавал все эти звуки, Бильбо не мог разглядеть. Что было самое противное — так это паутина: густая, необыкновенно толстая, она протягивалась от дерева к дереву, оплетала нижние ветки по обе стороны тропы. Тропу паутина не пересекала нигде, по волшебной ли причине или по какой другой — нам не было известно. Прошло немного времени, и мы возненавидели лес так же горячо, как ненавидели гоблинские туннели; нам казалось, что из него уже никогда не выбраться. Под лесной полог не проникало ни единого дуновения чистого воздуха, там навсегда застыли духота, темнота и тишина. [Даже гномов это угнетало, хотя они и привыкли работать в шахтах и подолгу жили под землей.] Хуже всего было ночью. Тьма становилась непроглядной, и это не преувеличение — мы действительно ничего не видели. Нет, пожалуй, неправда, что ничего: мы видели чьи-то глаза. Ночью в окружающей тьме начинали вспыхивать огоньки, на нашу компанию нацеливались пары глаз — желтые, красные, зеленые, — потом исчезали и возникали уже в другом месте. Порой огоньки сверкали откуда-то сверху, с веток, и это было очень страшно. Но больше всего Бильбо не нравились отвратительные, бледные, выпуклые глаза. «Как у насекомых, — сказал мне он.— только что-то чересчур большие». Ночью мы не мерзли, но все же сначала пытались поддерживать сторожевой костер. Вскоре, однако, пришлось от костров отказаться, так как стоило зажечь огонь — и из темноты на нас со всех сторон начинали пялиться сотни и сотни глаз, хотя сами обладатели глаз оставались невидимыми. Что еще хуже — огонь привлекал тысячи серых и черных мотыльков, подчас величиной с ладонь; они вились и трепыхались у самого лица. Мотыльки надоедали невыносимо, равно как и огромные черные, как вакса, летучие мыши. Пришлось по ночам дремать в сплошной, наводящей жуть тьме. Все это, как казалось мне, продолжалось целую вечность. Дни следовали за днями, а лес ничуть не менялся, и все встревожились. Запасы провизии иссякали. Гномы попробовали стрелять белок и потратили уйму стрел, но сбили лишь одну. Когда ее зажарили, она оказалась несъедобной, и белок оставили в покое. Ещё мучила жажда, так как запасы воды убывали, а нам пока не попалось ни одного источника или ручейка. Так все и шло, пока однажды дорогу нам не преградил поток, неширокий, но быстрый, казавшийся тоже черным. Хорошо, что Беорн предостерег нас, а то все непременно напились бы воды и наполнили бы пустые мехи. А теперь мы задумались, как перейти поток, не входя в воду. Когда-то тут, видно, пролегали деревянные мостки, но сейчас от них остались лишь обломанные столбики у самого берега. Бильбо встал на колени и, вглядевшись в черноту, вдруг воскликнул : — У того берега лодка! Что бы ей быть на нашей стороне! — Как вы думаете, далеко она? — спросил Торин. Мы уже убедились, что у Бильбо самые зоркие глаза. — Совсем недалеко. Метрах в десяти, не больше. — Всего десять метров! Я думал, тут по крайней мере двадцать пять! Впрочем, десять или двадцать пять—какая разница? Нам все равно не перепрыгнуть ручей, а плыть или идти вброд опасно. — Умеет кто-нибудь забрасывать веревку? – спросил Бофур. — Что толку? Даже если удалось бы зацепить лодку, она наверняка привязана. – предположение выдвинул Кили. — По-моему, нет, — сказал Бильбо, — но в такой темноте не разглядишь. – Т/И! Сумеешь забросить? – спросил меня Торин. – Можно попробовать. – ответила я и взяла у него верёвку. Завязав крепкую петлю, я замахнулась и кинула верёвку вперёд. – Есть! Т/И, молодец, попала! – сказал зоркий хоббит. – Отлично! Тяни! – крикнул Торин. Я аккуратно потянула и сначала лодка поддалась, но потом застряла. — Помогите! — закричала я и подоспевший на крик Балин схватил верёвку. Мы потянули сильнее и лодка резка подплыла к нам. Мы с Балином даже упали от рвыка. — Значит, все-таки она была привязана, — сказал Балин, глядя на обрывок фалиня, прикрепленный к лодке. — Удачный рывок, Т/И, и удачно, что наша веревка оказалась крепче. – Это да. – согласилась я. — Кто поплывет первый? — спросил Бильбо. — Я, — ответил Торин, — И со мной вы, Фили и Т/И. Больше в лодке никто не поместится. Затем Кили, Ойн, Глойн и Дори, потом Ори, Нори, Бифур и Бофур. И последними — Двалин, Балин и Бомбур. — Всегда я последний, мне надоело, — запротестовал Бомбур. — Пусть сегодня кто-нибудь другой будет последним. — А зачем ты такой толстый? Вот и плыви, когда в лодке меньше груза. И не вздумай ворчать и оспаривать приказания, а то с тобой произойдет что-нибудь скверное. — Тут нет вёсел. Как же перебраться на другой берег? — поинтересовался хоббит. — Дайте мне еще одну веревку и еще крючок, — попросил Фили. Привязав крюк к веревке, он закинул ее в темноту как можно дальше и выше. Крюк не свалился вниз—следовательно, застрял в ветвях. — Залезайте, — скомандовал Фили, — кто-нибудь будет тянуть за веревку, которая в ветвях, а кто-нибудь из оставшихся пусть держит первую веревку. Когда мы переправимся на тот берег, тяните лодку обратно. Таким образом мы все благополучно переправились через заколдованный поток. Только что Двалин вылез из лодки на берег с мотком веревки в руках, а Бомбур (кстати, не перестававший ворчать) собирался последовать за ним, как вдруг действительно произошло нечто скверное. Впереди на тропке послышался бешеный стук копыт, из темноты возник силуэт мчащегося оленя. Олень врезался в наш отряд, раскидал нас в разные стороны и взвился в воздух. Он перемахнул через поток одним прыжком, но… ему не удалось достичь того берега невредимым. Торин, едва ступив первым на противоположный берег, натянул лук и вложил стрелу на тот случай, если поблизости притаился хозяин лодки. Торин был единственный, кто удержался на ногах и сохранил присутствие духа ; теперь он уверенно и метко послал стрелу в оленя. Приземлившись, зверь пошатнулся, его поглотила тьма леса, послышался звук спотыкающихся копыт, потом все стихло. – Зря ты так... – сказал Бильбо вставая. – Плохая примета. – Я не верю в приметы! Мы сами куём удачу. – мрачно ответил гном. Только все хотели воздать хвалу меткому стрелку, как послышался отчаянный возглас Бильбо: — Бомбур в воде! Бомбур тонет! Мечты об оленине вышибло у нас из головы. Увы! То была правда. Когда олень вылетел из лесу и опрокинул Бомбура, толстяк стоял на суше только одной ногой. Падая, Бомбур нечаянно отпихнул лодку от берега, попытался ухватиться за скользкие корни, руки у него сорвались, он плюхнулся в воду, а лодку закрутило и унесло по течению. Все кинулись к ручью и увидели над водой капюшон Бомбура. Они быстро кинули ему веревку с крюком и вытянули его на сушу. Бомбур, естественно, промок насквозь, и это было еще ничего, но вот беда: он спал, сжимая веревку в руке, да так крепко, что руку не могли разжать. Он продолжал спать, несмотря на все попытки его разбудить. – И что теперь с ним делать? – поинтересовался Кили. – Придётся тащить его на себе. – ответил Балин. – Так вот что делает эта вода... если это она, а не какая-то жижа неизвестная.– сказала я, смотря на поток, через который мы перебрались. После заколдованного ручья тропа вилась точно так же, лес был все тот же. К тому же мы попеременно несли тяжелого Бомбура — четверо тащили его, а остальные несли поклажу. Не полегчай тюки за последние дни, нам бы нипочем не справиться. Но даже тяжелые тюки лучше тяжелого Бомбура. Толстяк, к сожалению, не заменял собой мешков с едой. Настал день, когда у нас почти не осталось ни пищи, ни питья. В лесу ничего не росло — лишь губки на деревьях да растения с бледными листьями и неприятным запахом. Через четыре дня после того, как они переправились через поток, начался сплошной буковый лес. Мы сперва обрадовались этой перемене: пропал подлесок, темнота перестала быть такой густой, освещение сделалось зеленоватым. Однако светились лишь бесконечные ряды прямых серых стволов, возвышающихся, словно колонны в громадном сумеречном зале. Появился ветерок, зашелестела листва, но и шелест был какой-то печальный. Сверху слетали листья, напоминая о том, что приближается осень. Под ногами шуршал сухой ковер, накопившийся от прежних осеней. Два дня спустя мы заметили, что тропа пошла под уклон, и скоро оказались в ложбине, заросшей могучими дубами. — Да кончится когда-нибудь этот проклятый лес?! — проговорил Торин. — Кто-то должен залезть на дерево, просунуть голову сквозь листву и оглядеться. Надо выбрать самое высокое дерево у самой тропы. Конечно, под «кто-то» разумелся Бильбо. Выбор пал на него потому, что забираться — так уж забираться на самую верхушку, а для этого надо быть очень легким, чтобы выдержали тонкие ветки. Несчастный мистер Бэггинс был не большой мастак лазать по деревьям, но делать нечего — его посадили на нижние ветки исполинского дуба, росшего на обочине, и хочешь не хочешь, а пришлось карабкаться вверх. Бильбо продирался сквозь густые сучья, ветки хлопали его по лицу, кололи глаза, Бильбо перепачкался зеленым и черным о старую кору, много раз чуть не сорвался и наконец, преодолев самый трудный участок, где буквально не за что было ухватиться, долез до верха. А пока лез — только и думал, есть ли на дереве пауки и удастся ли ему спуститься вниз, не свалившись. Снизу мы его окликали, но он ничего не отвечал. Но наконец наши крики, которые там, внизу, буквально лопались от нетерпения, напомнили ему о деле. Исцарапанный, потный, несчастный, он спустился во мрак леса и долго не мог ничего различить вокруг [потому что глаза привыкли к свету, там, наверху]. Его отчет поверг и нас в отчаяние. — Лес нигде, нигде не кончается. Что нам делать? Какой толк было посылать хоббита? — восклицали все, как будто Бильбо был виноват во всем. – Стойте, не кричите! – остановила я шум гномов. – Думаю, что Бильбо лучше всех умеет лазать по деревьям и он легче всех, так что ветки под ним не обламывались и он смог добраться до верха. Но новость, Бильбо, правда не очень приятная. – закончила я. Меня поддержал Торин. В итоге мы стали думать о наших дальнейших действиях. В этот вечер мы доели последние крохи, а проснувшись наутро, опять ощутили грызущий голод. Лил дождь и уже просачивался кое-где через густой полог леса.Во рту у нас пересохло от жажды, но дождь не принес облегчения — не будешь же стоять, высунув язык, и ждать, когда на язык упадет капля. Единственное утешение им неожиданно доставил Бомбур! Он вдруг проснулся, сел и задумчиво поскреб затылок. Он никак не мог взять в толк, где он и почему такой голодный: он забыл все, что происходило после пирушки в доме хоббита в то утро. Немалых трудов нам стоило убедить его, что все было так, как они рассказывают. Услыхав, что есть нечего, он горько заплакал. — Зачем я только проснулся! — воскликнул он. — Я видел такие прекрасные сны! Мне снилось, будто я бреду по лесу вроде этого, на деревьях горят факелы, с веток свисают фонари, на земле пылают костры. В лесу идет пир, идет и не кончается. Лесной король сидит в короне из листьев, все распевают веселые песни, а уж какие там блюда и напитки! Я просто описать не могу. [Многие сказали, что это бред. Но мне показалось очень странным то, что весь его сон происходил в лесу и когда он описывал всё, что ему снилось все подозрительно сходилось...] Что нам оставалось делать? Мы затянули потуже кушаки на тощих животах, взвалили на плечи тюки и поплелись дальше по тропинке, даже не надеясь выйти живыми из леса. Мы брели весь день из последних сил, да еще Бомбур непрерывно стонал и жаловался, что ноги у него подкашиваются и он сейчас ляжет и уснет. Но вскоре мы остановились и наступила очень тревожная тишина, которая напрягала меня...