Часть 4

— Как, говоришь, друга зовут? — спрашивает Ким. Бровь Джисона слегка дергается. А он и не говорил. Ему хочется ей это сказать. Спросить, какое вообще Минхо имеет отношение ко всему этому, а если ей хочется поговорить об его друзьях, то какая, к черту, разница, как их зовут.  Хан вздыхает, ему не хочется спорить. Ему хочется лечь и лежать на вот этом вот самом диване. Просто молча смотреть в потолок, чтобы никто не лез ему в душу. Он понимает, зачем все это. И он прилежно старается идти на контакт, на сколько это возможно. Ему и самому уже хотелось бы, чтобы эта боль утихла и не возвращалась. Но она как больной зуб после обезболивающего, болит снова и снова, как только действие лекарства заканчивается. Хочется вырвать ее голыми руками, а не расковыривать до бесконечности.  — Минхо, — отвечает он, закрывая глаза и облокачиваясь на спинку дивана.  Ким хмыкает, записывая что-то в тетрадь. — Не ругаетесь?  Хан пожимает плечами.  — Бывает. Ничего необычного.  Она поднимает на него глаза.  — Быстро нашли общий язык? Джисон задумывается. Он совсем не помнит, как познакомился с Минхо. Наверное, тогда он уже бросил пить лекарства. Все вокруг так хотят, чтобы он наконец вышел в социум, но почему-то не учитывают, что, если он будет вести и чувствовать себя как овощ, друзей у него не прибавится.  — Да вроде быстро. Как обычно все, — он снова жмет плечами.  — Сколько ему лет?  — Он мой ровесник.  — Да? Интересно.  И снова что-то быстро пишет. Пальцы Хана сжимаются в кулаки, да что ей интересно? Она ему тоже не верит? — Минхо, он н... — вдруг вспыхивает Хан, но замолкает на полуслове. “Настоящий” застревает у него в горле, когда глаза Ким из-под очков устремляются на него, — ничего. Не важно.  Она качает головой.  — Очень важно, Джисон. Очень важно озвучивать, все, что ты думаешь. И больше она ничего не говорит. Наверное, поэтому с ней он задержался дольше всех. Она на него не давит. Зато на него давит всё остальное. Точнее все остальные. Обращаясь с ним, как с хрустальным, боясь сказать лишнее слово, будто ходя по минному полю. И если раньше в силу возраста ему было все равно. Теперь это начало его беспокоить и раздражать.  Что-то случилось. Тогда давно. Хан знает, но не знает, что.  Не помнит.  И никто ему не говорит. Все слушают врачей.  Если мозг забыл то, что произошло, то нет необходимости восстанавливать это в памяти.  Но это неестественно, и Хану от этого не легче. Наоборот, он чувствует себя так, будто попал в шоу Трумана. Только актеры вокруг него плохие. Остается лишь ждать, когда упадут декорации.  Ким передает ему планшет с наушниками. Точка снова хаотично бегает по экрану, а звук метронома колотит его по голове, удаляется, а потом тут же возвращается. Хан жмурится. Думай о страхе.  Хан дрожит, будто от сквозняка. Холод пробирается под одежду, под кожу.  Сердце бешено колотится, бьется об ребра. Хан чувствует его в горле. Вот-вот выплюнет прямо на пол.  Еще 10 секунд. 9...8... Хан резко вырывает наушники из ушей и закрывает лицо руками.  Ким подскакивает к нему.  — Джисон? Джисон? Все хорошо, я здесь. Все хорошо. Вдох, выдох, считай до одного... пять... четыре... Доктор считает вместе с ним, и Хан постепенно расслабляется.  — Плохо стало?  Хан молча кивает.  Крик все еще стоит в ушах. Но не его. Голос знакомый, но он не может разобрать, кому он принадлежит.  Он говорит ей, что слышит крики. Точнее, помнит крики.  Она кивает, как ему кажется, удовлетворенно.  — Ты принимаешь лекарства? Не пропускаешь приемы? Хан молчит, опустив голову. Интересно, догадывается ли она, что он их не пьет. — Принимаю. Да догадывается, конечно. Если уже мама начала догадываться, то психотерапевт уж точно видит его насквозь. Хан не глупый и не самонадеянный. Дело не в том, что до отвала накачанный транквилизаторами, он выглядит лучше. Скорее без них в его глазах больше осознанности. Именно поэтому он избегает смотреть на Ким лишний раз. Она сует ему еще стопку листочков с заданиями.  Джисон вздыхает. Он должен собраться с силами. Ничего не делая, время не потянешь. Он прекрасно это понимает.  А еще Минхо придет сегодня на ужин, и на сердце теплеет.  *** В семь Минхо не появляется.  Хан предлагает подождать еще немного, родители молча соглашаются. Мама отворачивается к плите. Отец устремляет взгляд в телевизор, делая вид, что увлечен вечерними новостями. Делая вид — потому что Джисон замечает, как его взгляд блуждает от экрана к стене.  А мама слишком долго накладывает еду.  Хану кажется, будто они намерено избегают на него смотреть.  В семь пятнадцать Минхо тоже нет. В кухне стоит гробовая тишина, что даже звук телевизора на фоне тонет в ней, как в липком мазуте. Одинокая тарелка с разложенными рядом с ней столовыми приборами стоит слева от Хана. За столом повисло молчание. Такое, будто они только что вернулись с похорон, а не собрались вместе на обычный семейный ужин.  Хан смотрит на часы. Уже почти половина восьмого. За дверью то и дело слышатся шаги, но каждый раз мимо их квартиры.  В восемь раздается звонок. Хан едва ли не подпрыгивает на стуле, так он взбудоражен. Отец идет открывать. Мама отворачивается, устремляя взгляд в дверной проем, а Хан чуть ли не выворачивает шею, пытаясь разглядеть, кто там.  Минхо?  Отец возвращается на кухню с флаерами о тарифах интернет-провайдера. Усмехаясь, возмущается, что, мол, начали уже в такой поздний вечер ходить. Совсем людей решили до белого каления довести. Хан уже не слушает. Разочарование, невыносимо жгучее, растекается по телу, выжигает внутренности, оставляя после себя лишь пустоту.  Он не придет.  Родители переглядываются. А мама снова бледна.  — Я так больше не могу, — вдруг говорит она. Встает из-за стола и хватает тарелку, приготовленную для Минхо, сгребает в кучу вилку, ложку и нож, и все это с грохотом летит в раковину. Отец поворачивается к ней, но молчит, будто ища слова, но не находя их. Хана охватывает злость, настолько сильная, что хочется разреветься.  — Вы что, мне не верите? — Вскакивает он со стула. — Ну, может он позже придет, вдруг у него дела или... хотите, я ему прямо сейчас позвоню и.... — Сони, пей таблетку.  — Мам! Отец хлопает его по плечу.  — В следующий раз позовешь, значит. Мама смотрит на него. А Хан слишком расстроен, чтобы понять ее взгляд.  Хан берет таблетку и проталкивает ее под язык.  — Выпил? Покажи, — голос мамы пустой, почти безжизненный.  Хан даже опешил. Что?  Черт. Он проглатывает таблетку. Открывает рот. Мама кивает.  — Вы не верите мне? — Оглядывает он родителей. На глазах выступают слезы. — Я вам клянусь, Минхо мой друг! Что, не можете представить себе, что такой ненормальный сын, как ваш может иметь друзей?  Мама отворачивается и громко всхлипывает, закрывая лицо руками.  — Верим, Сони, верим, в следующий раз, — повторяет отец.  Хан выбегает из-за стола, забегает в комнату и с силой захлопывает за собой дверь.  Сквозняк из открытого окна ударяет его в лицо и грудь, что Хан на секунду перестает дышать.  Он не расстроен, нет. Он зол.  Зол на Минхо, за то, что тот выставил его идиотом перед родителями. За то, что нарушил обещание. Мог бы просто сказать, что не придет, а не разыгрывать комедию.   Хан падает на кровать прямо в одежде. Кутается в толстовку и накидывает на себя одеяло. Да и пошел он к черту, этот Минхо.  Думает Хан, но не закрывает окно.  Он просыпается посреди ночи от стука.  Дрожа от холода, приподнимается на кровати. Надежда, больнючая, как электрический разряд, проскакивает у него в груди.  Но у окна никого нет, просто створка бьется о стену из-за ветра.  Хан нервно сглатывает. Подходит к окну и закрывает его.  Рваное дыхание бьется о грудную клетку.  Это не Минхо.  Он так и не пришел.