Глава 30. Весна, прогулка и размолвка с Рерихом

      Яся              Весна была холодной, затяжной, но при этом прошла как-то быстро и вообще мимо. По мере того, как приближались экзамены – выпускные, а тем более вступительные – одиннадцатые классы ходили всё более нервными и замученными. Яся исключением не стала. Вроде и знала она историю. Даже новую и новейшую заставляла читать себя каждый день, а потому в голове информация откладывалась. И конкурс не такой уж и большой – но всё равно было неспокойно, и чем ближе был конец учебного года, тем беспокойство всё усиливалось. А к тому же и весна как назло выдалась дурная – температуры постоянно прыгали около нуля, днём всё таяло, ночью замерзало – и так весь март и апрель. Даже в поход на выходных не сходить – ни для лыж, ни для коней, ни для пешего похода ну совсем никаких условий. Да и палатку как ставить – в луже, чтобы утром выпиливать её из куска льда? И не отвлечься от этой бесконечной истории!       И только в самом конце апреля и начале мая наконец-то выдалась тёплая солнечная погода, активно начали таять почерневшие сугробы, а в воздухе появился запах оттаявшей земли. И в такую погоду учёба ну вот вообще не лезла в голову – хотелось гулять и гулять под этим солнцем, вдыхать запахи весны, слушать чириканье воробьёв, и мысли поворачивались в сторону, совершенно противоположную учёбе! И как раз выпало, что последний из таких солнечных дней попал на четверг, а они с русичем как раз случайно встретились после уроков. Ну, не совсем случайно – Яся эту случайность слегка подстроила. Да и не совсем встретились – двум фифочкам из одиннадцатого «А» весна явно тоже ударила в голову… впрочем, у них в головах круглый год гуляла весна – и они активно обхаживали русича и явно не собирались отпускать его домой одного. Яся поймала несколько затравленный взгляд Георгия Алексеевича, мысленно хихикнула и помчалась в учительскую, довольная тем, что сейчас обломает фифочкам всю малину. Физрук Сергей Вадимович, которому Яся рассказала о том, что происходит у гардероба, поспешил коллеге на выручку, изобразил радость и громогласно заявил, что им же в одну сторону. Георгий Алексеевич с облегчением признал, что им в самом деле в одну сторону, а потому они могут пойти вместе… Как приятно было видеть физиономии фифочек, когда они поняли, что добыча ускользнула из их цепких лапок…       Впрочем, из её цепких лапок он ведь тоже ускользнул…       Яся вышла на улицу. Снега там уже осталось мало, в основном в виде слежавшихся почерневших сугробов, накиданных дворниками за зиму. Непривычно яркое солнце, где-то журчал ручеёк, пахло весной… И на душе тоже буянила весна и светило солнце, хотелось гулять… желательно с русичем… желательно много, долго и хорошо…       Яся проводила взглядом Георгия Алексеевича и Сергея Вадимовича, мысленно пожелала обеим фифочкам, чтобы у них потекла косметика в самый неподходящий момент, посопела и решительно направилась в обход квартала. Расчёт был прост – она знала, по какой примерно дороге русич ходит домой, а потому решила выйти ему наперерез в надежде, что физрук к этому времени от него отвянет.       Расчёт оправдался даже более чем. Русича она увидела на остановке, на которой они уже встречались раньше, хотя чтобы попасть домой ему на этой остановке садиться было не надо. Она издалека пошарила глазами по окрестностям, убедилась, что Сергея Вадимовича в округе не наблюдается, и двинулась к остановке, чувствуя, как душа поёт и пляшет.       Русич её тоже заметил и направился к ней.       – Ты домой? – улыбнулся он.       Улыбнулся как-то… как-то так, отчего заныло сердце от какой-то непонятной нежности. Захотелось подойти к нему совсем близко, обнять…       – Угу, – неохотно кивнула она.       Домой не хотелось совершенно. Что там делать? Лупить Тимура, делать уроки и учить историю нового и новейшего времени? Да ей эта история уже сниться начинает! И ладно когда снится какой-нибудь Мао Цзэдун – так вчера ей Джон Кеннеди на атолле Мидуэй приснился!       – Мне эта история, – буркнула она невпопад, когда они неторопливо пошли к её дому, – уже снится.       Он усмехнулся:       – Когда я готовился к поступлению, мне русская литература и язык снились. Я во сне учил правила и писал сочинения.       Яся представила, что она во сне пишет сочинение. Так себе сон. Но всё же лучше, чем алгебру или геометрию во сне решать.       Разговор как-то не клеился, а потому большую часть дороги они шли молча. Впрочем, с русичем было уютно и молчать, они не чувствовали неловкости, просто шли рядом и наслаждались прогулкой, весной… Хотя, Яся помимо того, чтобы наслаждаться прогулкой и весной, пыталась придумать, что бы сделать, чтобы погулять с ним подольше. Сказать, что ключи дома забыла, а вся семья придёт домой поздно вечером?..       Она тяжко вздохнула. Врать не хотелось. Чем она тогда будет отличаться от тех же фифочек из одиннадцатого «А», которые постоянно хитрят и врут, только чтобы добиться внимания парней?       – Ты сейчас домой? – спросил русич.       – Не хочу, – вздохнув, честно призналась Яся. – Погода такая – что дома сидеть?       Русич некоторое время помолчал. Ясе показалось, что он то ли собирается с мыслями, то ли набирается смелости.       – Пошли погуляем, – предложил он наконец. – Мне тоже в такую погоду сидеть дома не хочется.       Он сказал – как в ледяное озеро нырнул. А Яся подскочила от восторга и счастья и поспешно закивала.       – Только не здесь, – невольно улыбнулся он с каким-то облегчением. – Я не хочу, чтобы нас видели.       – Почему?       – Потому что учителю гулять с ученицей – запрещено. Если меня заловят с тобой, то мне прилетит… больно.       Яся не поняла, почему запрещено и почему больно прилетит, но приняла это к сведению. Она не хотела, чтобы русичу больно прилетело.       – Тогда поехали в Кош-Агач, – хихикнула она.       – Ты там как-то встретила своих одноклассников, – отказался он. – Так что не годится.       – Давайте тогда в Майму, – предложила она более реальный вариант. – Там, вроде, никого из наших не живёт.       – Обязательно же на кого-нибудь наткнёмся, – согласился он.       Они ненадолго разбежались по домам переодеться, а потом рванули в Майму. Посидели в кафешке и перекусили, прогулялись по залитым солнцем улицам, потом вдоль Катуни, постояли на мосту, глядя на её быстрые воды, поговорили обо всём, начиная от раскопок и Конфуция и заканчивая «Тихим Доном» и космодромом Байконур. Да и просто помолчали – с ним было хорошо и уютно и молчать. Светило весеннее солнце, дул тёплый ветерок, щебетали птицы, пахло сырой землёй, и душу заливало какое-то невероятное счастье, так что казалось, что ещё немного – и она взлетит. Особенно когда нечаянно… ну, почти нечаянно они касались друг друга – рукой, плечом. Прикоснуться случайно, отойти друг от друга на полшага, а потом вспоминать это короткое прикосновение и млеть… И ждать, когда будет следующее… Точнее, кто из них следующим нечаянно сократит дистанцию…       А потом опять сидеть в кафешке, пить ароматный чай, смотреть на залитую солнцем улицу, на быструю, сверкающую под солнцем Катунь, на голубое небо с редкими облаками, и хотелось, чтобы этот день не заканчивался, чтобы он продолжался и продолжался, и чтобы они с русичем вот так до бесконечности гуляли по улицам ничем не примечательного села…       Домой они вернулись, когда уже было темно. Ехать не хотелось, они дошли от Маймы до самого города, постояли около Ясиного подъезда, опять поговорили, и только когда Яся увидела в окне Тимура, они поняли, что пора разбегаться.       Но ведь это не последний раз… А придёт весна… нормальная весна, хотя скорее уже лето, и можно будет сходить в поход, и ехать на конях под таким солнцем…       – А ты с кем это была? – с ехидным любопытством спросил Тимур, когда она, разрумянившаяся от весны и счастья, ввалилась в квартиру.       – С Полиной гуляла, – не моргнув, соврала Яся, в мыслях всё ещё гуляя с русичем по залитым весенним солнцем улицах.       – С такой рожей? – ухмыльнулся братец. – Ну-ну, так я и поверил.       Папа хмыкнул:       – Ты имей в виду только, доченька, – предупредил он. – Этому твоему… Полине, если его заловят с тобой, может сильно не поздоровиться. Поэтому осторожнее, если не хочешь ему неприятностей. Гуляйте так, чтоб вас не видели.       – Он это сказал, – кивнула Яся. – Поэтому мы и свалили подальше.       Судя же по лицу мамы, её в принципе не волновала судьба тех, с кем гуляла Яся. Явилась дочурка домой – и прекрасно. Если она при этом никого не убила и не закопала – вообще чудесно. А если кому-то испортила жизнь – это уже не её проблемы.       На душе всё пело и плясало, жизнь была прекрасной и чудесной, так что даже домашнее задание она делала на вдохновении и душевном подъёме. Правда, мысли всё сворачивали с формул и правил на сегодняшнюю прогулку, и Яся несколько раз ловила себя на том, что пялится в тетрадь, а мыслями опять стоит на мосту с русичем или сидит с ним в кафе. Она хихикала и опять пыталась заставить себя думать о формулах.       А ночью, когда она наконец-то закончила с уроками, она стащила у папы планшет, завалилась с ним на кровать и к собственному счастью обнаружила, что Юрик-Рюрик выложил новую главу.       Яся прочитала её. В ней Койчи и Ястан едут на конях по горам, светит яркое летнее солнце – на этих словах Яся со вздохом счастья вспомнила сегодняшнюю прогулку с русичем под солнцем – и замечают вдалеке отряд хунну из сорока всадников.       – Что им здесь надо? – нахмурился Койчи.       Ястан тревожно всматривалась в далёкий отряд.       – Думаю, – ответила она, – то же, что и везде на Алтае. Подчинить себе наших людей и забрать наш скот и наши богатства. И нашу свободу!       Они осторожно, скрываясь за деревьями, направили коней вслед за хунну. Идти пришлось почти до самого вечера, и только когда солнце уже начало закатываться за горы, а ветер посвежел, хунну вывели их к городу.       Уже издалека было видно, что город пуст, и что вокруг него не пасутся тучные табуны лошадей, коров и коз. В городе не ходили люди, над крышами не вились дымки. Город, раскинувшийся у самого подножия невысокой горы с голыми склонами, был покинут. Однако хунну с громким гиканьем подстегнули коней и устремились к нему. Койчи и Ястан видели, как они спешились перед воротами, ворвались в город и разбрелись по улицам. Видели, как врывались в дома…       Ястан тихо тронула его за руку и молча показала на склон горы, у подножия которой они стояли. Они осторожно поднялись повыше, так чтобы можно было видеть весь город, спешились, отвели коней чуть дальше, а сами неподвижно стали за деревьями.       Хунну обшаривали все дома. Дом за домом. Улицу за улицей. Они даже поднимали камни мостовой, и чем дальше, тем сильнее в голову закрадывалась мысль, что они ищут не богатства, брошенные жителями, а нечто иное.       – Что в этом городе, – спросил он у Ястан, – спрятано такое, что нужно хунну?       Однако по недоумённому взгляду подруги понял, что она не знает.       Постепенно темнело, хунну зажгли факелы – издалека Койчи и Ястан видели огоньки, мельтешащие в городе. А потом…       Потом внезапно забеспокоились лошади. А в следующее мгновение земля содрогнулась и заходила ходуном. Огни в городе забегали быстрее, а до слуха Койчи и Ястан донёсся странный не то шорох, не то скрежет. И они увидели, как склон горы, у подножия которого стоял город, начал сначала медленно, а потом всё быстрее двигаться вниз. Послышались истошные крики хунну, а в следующее мгновение страшный обвал полностью накрыл город.       Все огни погасли. Наступила тишина и темнота…       Яся ошалело перечитала этот отрывок ещё раз.       Улаган. Раскопки. Город, погребённый когда-то не то обвалом, не то селем. Скелеты хунну лежат головами в одну сторону. Там было около тридцати скелетов. Здесь Юрик-Рюрик пишет про сорок. То есть даже хунну примерно столько же…       Она посмотрела на статус Юрий Рериха на сайте знакомств. Он был онлайн.       Авеста: Привет. Ты был в Улагане?       Он ответил сразу:       Юрий Рерих: А это уже личная информация :Р       Авеста: Был ты! И на раскопках ты был!       Юрий Рерих: Не знаю никаких раскопок.       Яся неверяще замерла, перечитывая это последнее предложение. Да не может быть такого совпадения. Или…       Авеста: Тогда тебе рассказывали про них!       Юрий Рерих: Это уже личная информация. Расскажу… немного, если сама про себя что-нибудь скажешь :Р       Яся нахмурилась. Говорить о себе не хотелось, они целый год общались, ничего не зная друг о друге, и было прекрасно! А если… А вдруг… А вдруг он скажет о себе что-нибудь такое… например, что он был среди тех «умственно отсталых»… ой, нет, «духовно ищущих», и ей станет противно. Она же не сможет потом общаться с ним!       Хотя она же сейчас не будет спрашивать про тех «духовно ищущих»…       Авеста: Своё имя я не скажу.       Юрий Рерих: Хорошо, имя спрашивать не буду. Но могу спросить город. Или отчество.       Яся почувствовала какой-то внутренний протест. И вроде бы что с того, что она скажет город или отчество? В Горно-Алтайске кроме неё живёт шестьдесят пять тысяч человек. И девушек с отчеством Владимировна в России пруд пруди. Но…       Одно дело, если бы она сама захотела рассказать о себе. Но здесь у неё выпытывают. И умом она понимала, что Юрий Рерих прав, что если она хочет узнать от него какую-то личную информацию, он имеет право требовать взамен тоже информацию. Но чувство шантажа вызывало сопротивление.       Она почувствовала, как портится настроение.       Можно, конечно, и соврать, но от одной этой мысли становилось противно. Она ему соврёт – и как она потом будет с ним общаться, зная, что она ему врала? И думая, что он, может быть, тоже ей где-то врёт.       Яся занесла руки над клавиатурой, но замерла, а потом опустила их. Она не могла придумать, что писать. Отказать – это самой остаться без ответа. Согласиться – это…       Почему-то остро возникло ощущение, что он знает про неё гораздо больше, чем она про него. Может быть даже, они знакомы, и он подозревает, кто она. Откуда это ощущение взялось, она не понимала, про себя она много не говорила. Вроде бы… Но она не могла преодолеть ощущение, что назови она свой город или отчество, она даст ему в руки подсказку, кто она.       Если бы она сама подозревала, кто этот Юрик-Рюрик, может быть, она бы и сказала о себе что-нибудь. Но она о нём ничего не знает. А имя…       Она попыталась вспомнить, есть ли у неё знакомые, кого зовут Юра, но не вспомнила ни одного. Тогда она сползла с кровати, пошлёпала к спальне родителей и заглянула туда.       – Ма-ам, – шёпотом позвала она.       – М-м-м? – сонно отозвалась она.       – Мам, помнишь, я спрашивала про раскопки в Улагане, были ли там Юры… Ты сказала, что были два студента из Барнаула. А ты можешь сказать, к вам ещё кто-нибудь приезжал? Может, в прошлом году… Кого зовут Юра?       – Ты ещё спроси, кто к нам приезжал пять лет назад, – сонно пробурчала мама. – К нам иногда ездили посторонние. Всякие там братья, сёстры, друзья, подружки… И я их имён не знаю…       Яся пошлёпала назад к себе в комнату, снова посмотрела на переписку с Юрием Рерихом. Он до сих пор был онлайн. А она до сих пор не знала, что ему написать.       Предположить, что он был кем-то из тех братьев-друзей, которые приезжали в гости на раскопки в Улаган?       Это может быть. А может и не быть. В любом случае, она всё равно про него ничего не знает…       И раскрываться перед ним…       И это свербящее ощущение, что он её знает, и если она скажет ему свой город или отчество, он уверится, что это она…       Авеста: Ладно, давай потом. У меня папа планшет забирает.       Юрий Рерих: Скажи просто, что не хочешь говорить о себе.       Ясе стало стыдно и неловко.       Авеста: Не хочу. Но папа в самом деле планшет забирает.       Врать было неприятно. Но не соврать сейчас не хватало смелости.       Юрий Рерих: Ладно, если надумаешь что-нибудь рассказать, пиши.       Авеста: Угу.       Яся разлогинилась. Настроение почему-то испортилось. Захотелось куда-нибудь убежать, подальше, поставить палатку, развести костёр, сидеть там и обижаться на несправедливость жизни…       По окну застучали капли дождя. Яся встала и выглянула на улицу. Ночное небо, ещё несколько часов назад совершенно чистое, было затянуто тучами, и шёл дождь.       Она швырнула подушку в стену и помчалась в прихожую – там во встроенном шкафу хранилось всё походное снаряжение. Вытащила рюкзак, два каремата, спальник, и в это время из комнаты вышел заспанный папа, видимо, услышавший подозрительное шуршание.       – Ты точно уверена, – уточнил он, – что сейчас подходящее время для похода?       – Да! – буркнула она.       – И что же случилось? Вроде бы ещё пару часов назад ты сияла как начищенный пятак. Или ты уже успела поссориться со своим… Полиной?       Яся замерла. А в самом деле, чего это она… Она же…       И внезапно осознала, что ссору с Рерихом… ну, не ссору, но… размолвку она почему-то восприняла как ссору с русичем. Вот почему-то как если бы это он был этим Рерихом и пытался её шантажировать.       – Нет, не поссорилась, – помотала она головой, с недоумением пытаясь понять собственную внезапную вспышку. Да, размолвка с Рерихом – это неприятно и обидно, они с сентября знакомы и ни разу не ссорились – но это в самом деле не русич. С русичем поругаться было бы куда обиднее. Но…       Но почему-то ощущение, как если бы она поссорилась с русичем…       – На майские праздники, – папа перевёл тему. – Кто-то из археологов поедет в район Улагана. Там за весну произошло несколько оползней, нужно их проверить. Хочешь, поехали с ними – проветришься. Или тебе вот совсем невтерпёж?       Яся подскочила от восторга:       – Втерпёж! – радостно уверила она папу.       – Тогда давай сейчас ты всё же пойдёшь спать, – предложил он с заметным облегчением. – И потерпишь до майских.       Яся радостно закивала, чмокнула папу в щеку, сунула назад рюкзак, карематы и спальник в шкаф и пошла спать. До майских праздников оставалась всего неделя!       На душе стало гораздо легче и спокойнее. Только всё равно где-то в глубине сидело странное… наверно, недоумение.       Почему-то приходилось постоянно себе напоминать, что поссорилась она не с русичем…