Глава 23. Молли: Питерская одиссея.

Молли и её компания приехали в Питер автостопом. За время пути и в новых условиях они начали использовать разные «особые» препараты — не буду вдаваться в подробности, но их воздействие порой приводило Молли в состояние тревоги и паники.

Однажды, сидя в кафе, Молли буквально вдавилась в кресло, с широко раскрытыми глазами смотрела вокруг — словно в плену панической атаки, не в силах ни закричать, ни заплакать. Вокруг шумели друзья, каждый рассказывал, как и с кем добирался. Её подруга Хава приехала вместе с их общим знакомым — парнем с труднопроизносимым именем, который всю дорогу поддерживал её.

Первые ночи в Петербурге были непростыми. Сначала они ночевали на скамейке в парке, под открытым небом, чувствуя холод и пронизывающий ветер, который просачивался сквозь одежду.

— Слышишь, как дует? — тихо сказал Пауль, поджав губы. — Завтра нужно искать крышу.

— Да, — согласилась Молли, обхватив колени руками. — Я уже замёрзла.

На следующий день они перебрались на чердак старого дома — на крышу, где был укромный уголок, защищённый от ветра.

Чтобы Молли не спала на холодном полу, Пауль сам лёг на доски чердака, а она устроилась на его груди. В этом тепле и близости она впервые почувствовала настоящую защиту и покой. Между ними возникла тонкая, но сильная химия — это не была безудержная страсть, а скорее тихое тепло и доверие, когда два человека просто были рядом, согревая друг друга.

Позже это переросло во что-то большее — они провели ночь вместе, и с того момента начали встречаться.

Другие ребята, которые были с ними в путешествии, куда-то потерялись по дороге. А вот Молли и Пауль остались вместе. Они ночевали сначала на скамейке в парке, затем нашли приют на крыше дома, потом перебрались в Дом культуры для неформалов, где переночевали одну ночь. Вместе они нашли своих знакомых, друзей, и уже с ними продолжили проводить питерские дни.

А уже после этого их пути пересеклись с парнем с коротким, легко запоминающимся именем, хотя в тот момент он ещё был для них новым человеком. Вечерами они собирались у него — в маленькой душной квартире с запахом старых книг и густым дымом самокруток. Там было много смеха, музыки и разговоров.

В один из таких вечеров Молли заметила Мэтта — одного из знакомых, и решила пошутить: намазала ему грудь пеной для бритья, потому что у него была густая растительность. Она начала его аккуратно брить, смеясь и поддразнивая. Мэтт сдержанно смеялся, а потом они вместе ушли в ванную. Их близость была искренней и мягкой, не похожей на безудержный порыв. Внезапно в дверь тихо постучался ещё один из компании. Он улыбнулся, увидев их, и тихо ушёл, не нарушая их уединения.

Ночные прогулки по улицам, запретные таблетки, весёлые и беззаботные игры — всё было под покровом особого мира, где не было осуждения и правил. Иногда они даже занимались любовью в самых неожиданных местах — в том числе в уличном туалете, где тревога и смех переплетались в единое ощущение настоящего.

Когда однажды Молли предложили поехать ночевать в другую квартиру, она отказалась — не хотела бросать друзей на улице, даже если сама могла спать на мягкой кровати.

— Нет, я не предательница, — твёрдо сказала она. — Если они там, я с ними.

Позже друзья говорили, что она должна была согласиться, что могла бы избежать многих проблем, но для Молли важнее была дружба и верность.

На исходе их питерской одиссеи наступил день возвращения. Друзья, уставшие, но счастливые, обнимались, договаривались встретиться позже. Молли же предстояло добираться обратно вместе с Дэном — высоким парнем с хриплым голосом и вечно скомканной картой трасс в рюкзаке.

Они вышли рано утром, когда город только просыпался. Небо над Петербургом было свинцовым, ветер тянул от залива — резкий, пронизывающий, с запахом сырости и железа. Они шли по мостовым, переходили через каналы, мимо усыпанных ржавчиной перил и домов, чьи облупленные фасады казались нарисованными — такими серыми, но тёплыми.

— Слушай, если бы не ты, я бы в Питере просто потерялся, — усмехнулся Дэн, поправляя мокрый ворот куртки.

— Ага, зато теперь ты со мной мокнешь, — Молли фыркнула, но улыбнулась. — Вот романтика, да?

Они долго шли вдоль трассы, выходя на обочину, поднимая вверх руки, пытаясь поймать попутку. Но машины проносились мимо, вздымая грязную воду из луж. Дождь шёл стеной — не ливень, а холодный, терпеливый дождь, который сочился под капюшоны, намокал сквозь ботинки, въедался под ногти.

— Как будто сама дорога нас не пускает, — сказал Дэн и сел на рюкзак у придорожного столба.

— Или испытывает, — шепнула Молли, глядя на тянущиеся ввысь провода, уходящие в туман.

Они прятались под остановками, отогревали руки дыханием, делили последнюю шоколадку, молчали. Где-то рядом кричали вороны, а вдали гудел поезд. В какой-то момент Молли почувствовала, как в ней что-то отпускает: страх, тревога, даже усталость стали просто частью дороги.

Наконец, спустя часы ожидания, притормозил дальнобойщик — пожилой, с рыжеватой бородкой, слушающий шансон. Он открыл дверь кабины, оглядел ребят и сказал:

— Садитесь. До Москвы возьму. Но быстро, я на время иду.

Молли и Дэн переглянулись, не веря. Запрыгнули в кабину, чувствуя тепло печки, запах бензина, кофе и старого сиденья. На заднем плане пел Круг, а впереди — уходила трасса, бесконечная, как их мысли. За окнами — поля, обдуваемые ветром, стоящие в воде леса, мокрые указатели, мутные стеклянные капли, сбегающие по лобовому.

И тогда Молли подумала, что жизнь — это и есть дорога. Не романтика автостопа, не безумные ночи, не таблеточный туман. А вот это: ехать молча с другом, дрожать от холода, чувствовать дождь на губах и верить, что где-то там, далеко, тебя всё ещё ждут.

Вернувшись в Москву, на Зиге они встретились с друзьями, закурили и выпили, и было ощущение, что весь этот мир — их дом.

Но внезапно, когда Молли шла, опираясь на руки друзей, двое незнакомцев подхватили её и понесли, словно мёртвую. Она не сопротивлялась, не понимала, что происходит, но была окружена теплом — может, это была часть очередной истории их странного и яркого существования.