Глава 29. Молли: ниже плинтуса.

Ночи тянулись бесконечным тяжёлым полотном, покрытым липкой грязью и холодом, проникавшим в самое сердце. Время давно перестало иметь значение — только серый фон и мутные силуэты. Молли и Расти были пленниками этого мира без правил и надежд, где каждое место казалось последним пристанищем: под мостом, в подвале, в заброшенном здании, где воздух был пропитан запахами затхлого матраса, старой мочи и прячущихся мышей.

Несмотря на весь этот мрак, среди тех, кто окружал Молли, находились люди, которые хоть немного заботились о ней. Кто-то приносил обрывки еды, кто-то укрывал её старым пледом, кто-то пытался вычистить запутавшиеся волосы или дать одежду, хоть немного чище. Это были редкие островки тепла — крошечные знаки того, что она ещё не совсем потеряна для этого мира.

Молли сама старалась сохранить что-то человеческое в себе. Каждый день — это была маленькая борьба за то, чтобы выглядеть хоть чуть-чуть лучше, чем просто бомжиха, живущая на улице. Она кралась в заброшенные магазины, примеряла одежду, старательно стирала лицо грязной тряпкой, пытаясь вернуть себе хоть частицу нормальной жизни. Слёзы и грязь чередовались с мечтой о чистоте — но мечта эта казалась всё дальше и дальше.

По утрам их встречала горечь дешёвой водки. Без закуски, без слов — просто глоток, чтобы заглушить пустоту. Иногда казалось, что алкоголь не спасает, а только сжигает изнутри.

— На, ведьма моя, — усмехаясь, протягивал Расти бутылку, — тебе же надо проснуться.

Она брала бутылку, горький жидкий яд жёг горло и желудок. Иногда рвота сбивала дыхание, но Молли вытиралась рукавом и смеялась вместе с другими — смех здесь был их оружием и защитой.

— Ну, как там ты? — спросил Расти, прислонившись к облупленной стене, глаза мутные, вонь вчерашних сигарет и перегара висела вокруг. — Как будто меня топором рубанули, — ответила Молли, смотря на своё отражение в зеркале — бледное лицо, жирные волосы, сгорбленные плечи. — А у меня ещё хуже, — хмыкнул он, — но кто считает?

Секс был там, где удавалось найти угол — на полу, лестничной клетке, в заброшенной машине, брошенной год назад. Он был жестоким, глухим, звериным. Расти входил в неё резко, будто пытаясь вырвать изнутри то, чего сам не мог понять.

— Ты хочешь? — спрашивал он, запуская руки ей под майку. — Да, — говорила она, несмотря на боль, отвращение и огонь в груди. Она чувствовала себя грязной, нежеланной, но не могла найти ничего другого, кроме этого выживания. Было словно приговор — терпеть и молчать.

Расти мечтал о детях. Говорил, что хочет, чтобы она забеременела, чтобы они стали семьёй. Она пыталась — считала дни, делала тесты, молилась, но вера покидала её постепенно. Тело воспринимало каждую попытку как новый удар, а душа — как камень, погружающий её всё глубже во тьму.

«Если я забеременею, смогу ли я уйти? Или это будет ещё одна клетка?» — думала Молли, не находя ответов.

Они просили мелочь у прохожих — возле метро, у ларьков, в переходах.

— Слышь, красотка, есть чё?

— Нет, простите,

— Ну и пошла.

Иногда кто-то кидал монетку, иногда — смеялись, иногда — плевались.

Расти умел быть обаятельным — его кривой рот часто улыбался, он говорил «сестра, помоги», а потом крепко обнимал Молли, показывая всем, что она его.

— Это моя, — говорил он, — не трогать.

Но внутри у неё всё клокотало от тошноты и отвращения к себе и этому миру. Куда идти? К кому бежать?

Однажды они ночевали в заброшенной беседке, свернувшись на чужой шубе — холодной и колючей. Утром Молли проснулась от неприятного ощущения — шуба была промокшая, и на ней зияло пятно, которое невозможно было не заметить. Расти смотрел на это с насмешкой и сказал, что он ничего такого не делал, словно хотел стереть этот момент из памяти. Но она знала правду — он написал под себя, пока они спали. Молли молчала, глядя в пустоту, понимая, что эта грязь — ещё один удар, который она должна была принять, потому что выбора нет.

Её тело исхудало, глаза потухли, жизнь будто покинула её, оставив лишь холодную оболочку, дрожащую от каждого прикосновения.

И тогда, в самый тёмный час, появился он — человек из другого мира, сухой и чистый, будто свет, прорезающий мрак. Молли посмотрела на него и не почувствовала ничего — ни надежды, ни страха. Только равнодушие к тому, что тело ещё живёт, а душа давно ушла.

«Если он пришёл за мной — пусть берёт. Мне всё равно», — подумала она и закрыла глаза, позволяя ночи накрыть себя холодным покровом.