Violence is never the answer but it sure feels good.

Прошло две недели, и я не сказала ни слова Чжоу или остальным с той ночи, когда мы с Гарри поцеловались. Я сидела одна почти за каждым приемом пищи и не разговаривала с ними даже на уроках. Я не пыталась их наказать — не совсем. Я просто хотела понять, есть ли среди них хоть кто-то, кто действительно обо мне заботится. Мне также нужно было пространство, чтобы разобраться с теми ужасными словами, которые сказала Чо. Возможно, таким образом я только подтверждала ее правоту, но мне необходимо было знать, волнуют ли я и мои чувства тех, кого я люблю больше всего на свете. На самом деле, я не разговаривала почти ни с кем, если не считать редких ответов на вопросы преподавателей или случайных извинений, когда сталкивалась с кем-то в коридоре. Одиночество стало почти утешительным в своей привычности, и с каждым днем, пока мои так называемые друзья продолжали жить своей жизнью, не удостаивая меня ни одной лишней мыслью, я ощущала, как во мне нарастает чувство пустоты и онемения. Видеть, как они смеются вместе за едой, как Гарри и Джинни тренируются на квиддичном поле, как Чжоу и Седрик отвратительно влюблены друг в друга, подливало масло в тот злобный голос в моей голове, который шептал, что, возможно, я ничего не стою, что я слишком сломлена, слишком потеряна, чтобы заслуживать любовь, чтобы заслуживать быть в Слизерине. Октябрьский мороз каждое утро покрывал траву, и я видела свое дыхание в холодном воздухе, который щипал нос и щеки, окрашивая их в розовый цвет. Обычно в это время я возвращалась с Трансфигурации, направляясь в подземелье, но сегодня Хагрид попросил меня занести Слизнорту ингредиент, который он для него выращивал. Поэтому, когда я вошла в класс Зелий, мои волосы были растрепаны ветром, темные пряди обрамляли лицо, щеки и нос горели от холода, а грудь тяжело вздымалась после спешки. Ребра все еще болели после падения, а холод только усиливал боль. — Ах, мисс Адлер! Я уже начал беспокоиться, где вы, — поприветствовал меня Слизнорт. — Хагрид… ингредиент… для вас, — выдохнула я, протягивая коричневый сверток дрожащей рукой. — Прекрасно! Просто прекрасно, — Слизнорт вышел из-за кафедры, и я передала ему посылку, — Будьте добры занять свое место, нам пора начинать урок. Когда все отвернулись, я заметила, что взгляды Гарри и Гермионы задержались на мне, но я упрямо смотрела на удаляющуюся фигуру профессора. Я кивнула и направилась к столу, за которым сидел Малфой, по диагонали справа от двери. Положив сумку на стол, я рухнула на стул, все еще тяжело дыша. Малфой слегка наклонился ко мне, и я уловила аромат его дорогого парфюма — теплый, с нотками мускуса, на удивление приятный. — Слышал, ты поссорилась с шайкой Поттера. Что, наконец-то они поняли, какая ты заноза в заднице? — его голос был низким, мягким, но это не смягчало смысл его слов. У меня защипало в носу от сдерживаемых слез раздражения, и я стиснула зубы, доставая пергамент и дымчато-серое перо. — Не твое дело, Малфой. Разве у тебя нет более важных забот, связанных с Пожирателями, мудак? Малфой рассмеялся. По-настоящему рассмеялся. Впервые за все время, что я его знала. И мне пришлось признать, что это был не самый неприятный звук. Его смех исходил откуда-то из глубины груди, теплый, срывающийся с задней части горла. — Может, разрыв с этими ублюдками наконец-то добавил тебе характера, Адлер. Если бы ты не была такой противной заучкой, я бы даже впечатлился. — Как будто мне есть дело до того, впечатляю ли я тебя, Малфой. Я могла бы найти способ, чтобы твой отец тебя полюбил, и ты все равно нашел бы повод до меня докопаться, — бросила я тихо, пытаясь расслышать, что говорит Слизнорт. Я поняла, что попала в больное место, когда Малфой сжал кулак, и его серебряное кольцо блеснуло в тусклом свете подземелья. — Ты ничего не знаешь о моем отце, — он впервые за несколько недель повернулся ко мне, его бледные глаза впились в мои, угловатое лицо холодное, словно мраморная статуя, — По крайней мере, мой отец не пьет больше виски, чем воды. По крайней мере, мой отец меня не бьет. Он злобно бросил взгляд на длинный шрам на моей руке, и слезы, которые жгли глаза с самого начала разговора, снова подступили, но я сжала зубы и заставила их исчезнуть. Я не знаю, что на меня нашло. Будто волна чистой ярости накрыла меня, огонь заполнил горло, стоило Малфою заговорить о моем жалком подобии отца. Я почти не почувствовала, как моя рука отрывается от пергамента, не ощутила жжения в ладони, когда она столкнулась с бледной щекой Малфоя, не заметила, как его светлые волосы резко метнулись в сторону. Но я услышала, как в классе повисла оглушающая тишина. И увидела, как рты учеников раскрываются от изумления, когда мой удар достиг цели. Звук был отвратительным. Я не собиралась его ударить… или собиралась, просто не так сильно. Не настолько, чтобы раздался такой резкий звук, от которого меня чуть не затошнило. — Ты… Грёбаная грязнокровка! — прошипел Малфой, поднося руку к щеке, на которой быстро проступало покраснение, — Ты за это заплатишь. Жаль, что я тогда не позволил этому долбаному бладжеру врезаться в твою глупую голову, когда у меня был шанс. Класс ахнул, и по комнате пронесся рой шёпотов. — Жаль, что не позволил, — огрызнулась я, ладонь всё ещё горела, сердце яростно колотилось под тёмной мантией, — Это было бы лучше, чем видеть твою мерзкую рожу каждый божий день. — Адлер! Малфой! После урока я поговорю с вами обоими, — строго произнёс Слизнорт, на лице которого застыло выражение ужаса от только что произошедшего. Я почувствовала, как лицо начинает гореть, и пробормотала тихое: — Да, сэр. Малфой молчал рядом. Все продолжали смотреть на нас, у некоторых рты были открыты от шока, и больше всего на свете мне хотелось исчезнуть в тени за спиной и никогда не появляться. Гарри смотрел на меня с выражением опустошения, а в глазах Гермионы горела ярость — такую я видела у неё только однажды, когда она ударила Малфоя. Остаток урока я просидела в оцепенении, наблюдая, как на фарфорово–бледной коже Малфоя распускается красный след от моего удара. Это было так непохоже на меня. Его слова задели что-то внутри, что-то тёмное, что я не могла контролировать и не хотела признавать. Урок был лекционным, и я пыталась записывать объяснения Слизнорта, но к концу занятия, когда он объявил, что на следующем уроке нас ждёт небольшой экзамен, мой пергамент остался практически пустым. Ученики начали расходиться, кто-то бросал на меня сочувствующие взгляды, а на Малфоя — полные злости, хотя эти взгляды быстро гасли. Мы с Малфоем оставались на своих местах, не двигаясь, пока класс не опустел полностью. Слизнорт привёл в порядок стол, убрал книги и записи, после чего направился к нам. — Мистер Малфой. Мисс Адлер, — начал он, глядя на нас с озабоченным выражением, — Я понимаю, что между вами есть напряжённость, и хотя я этого не одобряю, сам сталкивался с подобным в вашем возрасте. Я знаю, что отношения между факультетами порой бывают непростыми. Но какие бы личные счёты и предубеждения у вас ни были, я больше не потерплю этого в своём классе. За его пределами я не могу контролировать, что вы говорите или делаете, но здесь вы будете вести себя уважительно и воздержитесь от дальнейших проявлений физического насилия. Я, откровенно говоря, потрясён вашим поведением. Слизнорт посмотрел на меня с осуждением, и я почувствовала себя меньше, чем когда-либо. — Мистер Малфой, — он повернулся к блондину, чьё напряжённое лицо было полно злобы, так что я непроизвольно съёжилась, даже если его взгляд был не на мне, — Подобные слова недопустимы не только в моём классе, но и в любой части Хогвартса. Вы из разных факультетов, но оба являетесь учениками этой школы, и я ожидаю от вас лучшего. Использование кровных оскорблений — это отвратительно и мерзко. Не думайте, что я не приму более серьёзных мер, если это повторится. Уверен, вам бы не хотелось, чтобы пришлось вмешаться вашему отцу и Дамблдору. Я едва удержалась от усмешки. Его отец, скорее всего, сам научил его этим словам. Слизнорт скрестил руки на своём круглом животе. — Сэр, мне жаль, что я это сделала, но Малфой… Слизнорт перебил меня: — Я не хочу слышать оправданий, Адлер. Я прекрасно знаю, что он сказал, и понимаю, насколько этот вопрос сейчас болезненный, но это не оправдывает твоих действий. Я жду от тебя большего. Я рискнула взглянуть на Малфоя, надеясь, что он не понял, о чём говорит Слизнорт, но, увидев блеск в его глазах, поняла, что понял. — Да, сэр, — ответила я, уставившись вниз и начав ковырять свои и без того обкусанные ногти. — Мистер Малфой, есть что сказать? — спросил Слизнорт. Челюсть Малфоя напряглась, и казалось, что говорить ему физически больно, но он всё же процедил: — Извините, профессор. Больше не повторится. — Убедитесь, что не повторится, иначе мне придётся привлечь к этому других преподавателей, а нам ведь этого не нужно, верно? — сказал Слизнорт, но это прозвучало скорее как риторический вопрос. Кулак Малфоя был сжат так сильно, что на тыльной стороне ладони вздулись вены, а ногти, я была уверена, оставили кровавые полумесяцы на его коже. — Нет, сэр, — ответил он сдержанно, но в его голосе было столько гнева, обиды и других горьких эмоций, что их было почти ощутимо. Слизнорт кивнул. — Хорошо. Вы оба свободны. Я не назначаю вам наказание, так как это первый инцидент, но не заблуждайтесь — в следующий раз я не буду столь снисходителен. Он прошествовал мимо нашего стола и вышел за дверь, оставляя нас в густом, невыносимо напряжённом молчании. Встав и резко задвинув стул, я начала собирать свои вещи быстрее, чем когда-либо. Единственная мысль, крутившаяся в голове, — убраться подальше от Малфоя, исчезнуть, пока он не успел отомстить, а он точно собирался. Я только-только запихнула последние вещи в сумку, когда Малфой встал, нависая надо мной. Я застыла, пока он бесшумно сделал шаг вперёд, затем ещё один, и ещё, вынуждая меня отступать, пока холодный камень стены позади нашего стола не упёрся мне в спину. Его фигура заслонила меня, но я старалась не прижиматься к стене, держаться прямо, высоко подняв подбородок, чтобы показать, что не боюсь, что бы ни говорили дрожь в руках и сбившееся дыхание. Его большая ладонь с глухим звуком ударила в стену рядом с моей головой, и мне пришлось бороться с собой, чтобы не вздрогнуть от этого звука, чтобы не дать всплыть в памяти похожим шумам. Малфой склонил голову, заставляя меня смотреть только на его щёку, на которой чётко отпечатался мой след — контур моей ладони темнел на его светлой коже. — Если ещё раз меня тронешь, клянусь, ты об этом пожалеешь, грязное отродье, — процедил он. Он скользнул ледяным пальцем по тонкому розовому шраму, спускавшемуся по моему предплечью. Я тут же вырвала руку и спрятала её за спину. Его прикосновение обожгло кожу, и мне пришлось приложить все силы, чтобы не дать растерянности отразиться на лице. — Знают ли твои друзья, — слово прозвучало в его устах с отвращением, будто обжигало язык, — Откуда он взялся? Они вообще хоть что-то о тебе знают? Малфой отдёрнул руку, сунув её в карман. — Спорю, если бы знали, не были бы тебе друзьями вовсе. На мгновение боль мелькнула на моём лице, хотя я пыталась сохранить бесстрастное выражение. Губы Малфоя тронула самодовольная усмешка. — Или именно поэтому Поттер не разговаривал с тобой уже две недели? — его лицо исказилось притворным сочувствием, — Бедняжка Адлер, никому не нужная, даже среди изгоев. Как кто-то вообще может тебя хотеть? Ты невыносимо глупа, а маггловская кровь сделала тебя уродливее всех, кого я встречал. Честно говоря, я поражён, что они так долго тебя терпели. Я сам не могу находиться рядом с тобой больше часа, не ощущая приступа тошноты. Я, наконец, нашла в себе голос, и слова полились потоком: — Моя жизнь — не твоё дело. И разговаривают со мной мои друзья или нет — тоже не твоё дело. Я прекрасно справлялась одна, справляюсь и буду справляться всегда. Думаешь, твои слова меня ранят? Думаешь, ты способен причинить мне боль? Ранят, ранят, ранят. — Нет. Мне довелось пережить куда худшее, чем встреча с избалованным богачом, чей отец едва ли лучше моего. Ты для меня — ничто, как и для всех остальных, кто тебя знает. Не понимаю, как можно быть настолько мерзким, настолько отвратительным, но я… — голос предательски дрогнул, в горле запекло от сдерживаемых слёз, и я прокляла себя, — Ты можешь мучить меня сколько угодно, можешь желать мне смерти, даже ударить можешь, мне всё равно. Лжёшь, лжёшь, лжёшь. — Так знаешь что, Малфой? Да хоть сбросься с Астрономической башни — мне плевать. Пусть ты чистокровный, но ты самый гнусный и омерзительный человек, которого я когда-либо встречала. Я не заметила, что плачу, пока первая слеза не упала на пол между нами. Стыд и злость вспыхнули ещё сильнее, когда я уставилась на каплю солёной воды — единственное доказательство того, насколько глубоко его слова впились в меня, как много раз они звучали в моей голове, особенно летом, когда я была одна и погружалась в себя всё глубже. Малфой выглядел ошеломлённым — по-настоящему потрясённым тем, что я заплакала у него на глазах. Он медленно оторвал руку от стены и поднял её передо мной. Дыхание застряло в горле — я была уверена, что он собирается ответить мне тем же ударом, что получила от меня, но вместо этого его большой палец стёр одинокую слезу с моей раскрасневшейся от ярости щеки. Я тряслась от злости, но с этим лёгким прикосновением она растаяла, исчезла, будто её и не было. Моё лицо исказилось от непонимания, и я застыла, пока он рассматривал каплю слезы на подушечке пальца, словно искал в ней что-то. Потом ухмыльнулся и стёр влагу, потёрев пальцы друг о друга. Его голос прозвучал почти шёпотом: — Никогда раньше не видел, как ты плачешь, Адлер. Тебе это даже идёт. Слова отдались в груди странным ощущением, а его запах снова захлестнул меня — тёплая корица с нотками чего-то свежего. Малфой открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но я, не дожидаясь, резко проскользнула мимо него, схватила сумку с парты и, почти бегом, вылетела из подземелья. Шаги сбивались, дышать было трудно — мне нужно было подальше, я не могла больше оставаться рядом с ним, слышать его голос, вдыхать его безумно дорогой парфюм, ощущать жар его тела, видеть каждую линию и оттенок в его глазах. Я не увидела, как Малфой остался стоять на месте, уставившись в стену, о которую несколько минут назад ударилась моя голова.