Finally.

Чистый запах магнолий коснулся моего носа, когда я вошла в прихожую, и тёмный деревянный пол скрипнул под ногами. Всё было таким же, как я оставила, как всегда. Ни одна ваза, ни одна книга, ни один ковёр не были даже чуть-чуть сдвинуты с места — благодаря навязчивому стремлению моей матери создавать иллюзию счастливой, идеальной семьи. Её самообман доходил до того, что она делала вид, будто не замечает новых синяков или красных ожогов, которые регулярно появлялись на моей коже, и никогда не останавливала отца во время его пьяных тираний, если только не ожидалось гостей. За это я винила её не меньше, чем человека, который оставил на моём теле вечные напоминания о том, сколько я для него стоила. Справа от меня лестница была украшена гирляндой из остролиста, а в углу гостиной я заметила край безупречно наряженной рождественской ёлки — без сомнения, поставленной исключительно для того, чтобы впечатлять коллег моей матери, заглянувших в гости на праздники. Гостиная слева, с жёстким серым диваном, полкой, забитой классической литературой, и прекрасным большим чёрным пианино, оставалась без украшений. На мгновение я почувствовала знакомое притяжение к инструменту — пальцы жаждали вновь сыграть. Последний раз я садилась за пианино много лет назад, прежде чем осознала, что моя игра, какой бы мастерской она ни была, всегда каким-то образом раздражала отца настолько, что удовольствие, которое она мне приносила, перестало того стоить. Меня накрыла странная грусть, но я тут же спрятала её в глубине сознания, решив, что, возможно, когда эти две недели ада закончатся, я смогу найти пианино в Выручай–комнате и позволить этому забытому ощущению красоты снова завладеть мной, даже если пальцы уже не будут помнить правильные ноты. Поправив сползающий с плеча ремень сумки, я как можно тише направилась наверх, стараясь насладиться последними секундами душевного покоя, которые у меня будут до Нового года. Поднимаясь по лестнице, я заметила, что и на втором этаже всё оставалось в порядке. Все двери были закрыты, ковры чистые, дорожки на полу ровные и аккуратные. Моя комната находилась в конце коридора слева, рядом с ванной, кабинетом матери и гостевой. Спальня родителей была этажом ниже, хотя я едва ли могла вспомнить, когда они в последний раз находились там одновременно. Я тихо открыла дверь и осмотрела обстановку: односпальная кровать с чёрным одеялом, полки, заставленные книгами, несколькими фотографиями и безделушками, и белый комод, чья облупившаяся краска прошлым летом обнаружила под собой странный слой золота. Всё было в идеальном порядке, словно здесь никто не жил. И, по сути, так оно и было. Я старалась приезжать домой только на летние каникулы — это был максимум, который я могла вынести в этом проклятом доме. Внешне он казался прекрасным, но скрывавшиеся под этой идеальностью тьма и секреты делали его насквозь прогнившим. Услышав шаги в коридоре, я сделала глубокий вдох, поставила сумку на пол и приготовилась к первому за долгое время разговору с родителями. В дверном проёме раздался осторожный стук — это была моя мать. На ней был привычный деловой наряд, а волосы, собранные в тугой, безупречный хвост, казалось, застыли во времени. — Элейн, — произнесла моя мать, и даже в одном слове прозвучал её чопорный акцент. — Как чудесно, что ты дома на Рождество. Прошло почти шесть лет с тех пор, как ты последний отмечала его здесь. — она раскрыла руки, будто собиралась меня обнять, но я осталась стоять на месте у своей кровати. — Знаю, — коротко ответила я, не удосужившись упомянуть, что до этого года она даже не пыталась позвать меня обратно. — Твой отец где-то здесь, — сказала мама, и её ботоксированные брови едва заметно нахмурились. — Он будет рад тебя видеть. Злость, паника и сожаление накрыли меня одновременно. Я не могла поверить, что у неё хватило наглости упомянуть этого человека, особенно после прошедшего лета. Скорее всего, она уже забыла, насколько всё тогда зашло — ведь это не касалось ни её дурацкой работы, ни её компании. Я лишь хмыкнула в ответ, отвернувшись от её силуэта в дверном проёме и принявшись разбирать небольшую сумку, в которой было всего несколько школьных книг, моя палочка, подарок, который незаметно подложили мне Гермиона и Чжоу, и немного маггловских денег на случай необходимости. Одежда и книги у меня были здесь, и, хотя они мне не нравились, брать больше вещей из Хогвартса было бы только лишней обузой. — Элейн, — укоризненно произнесла мать. Я снова повернулась к ней, и на моём лице явно отразилось раздражение. — Что? Она будто собиралась закатить глаза, но передумала, вместо этого выдохнув через нос. — Пока ты здесь, не смей создавать проблемы, понятно? Никаких разговоров о магии, никакой громкой музыки, никакого беспорядка. Твой отец этого не любит, а через пару дней у меня гости. Я перенесла вес на одну ногу, нетерпеливо постукивая другой. — Ты ведь знаешь, что мне плевать, что думает этот человек. И, честно говоря, плевать, что думаешь ты. Я буду в своей комнате, как всегда, стараясь не быть обузой для людей, которые сами решили меня завести, — с холодным презрением бросила я. На этот раз, не сдерживая себя, мать быстро подошла ко мне и сжала моё лицо в жесткой хватке — так сильно, что в челюсти хрустнуло, и я не смогла пошевелить головой. Её глаза, точная копия моих, впились в меня. Я изо всех сил старалась выдержать этот взгляд и не поморщиться, хотя её длинные ногти вонзались в мои щёки. — Неблагодарное дитя. Твой отец и я дали тебе всё, чего ты могла пожелать, а ты всё ещё затаила глупую обиду из-за ошибок, за которые твой отец уже извинился, — её голос звучал спокойно, но в нём отчетливо сквозила тихая ярость. Я продолжала смотреть ей в глаза, не дрогнув, надеясь, что мой нескрываемый отвращение будет ей ясно. — Твой отец становится… таким, когда пьёт, — фыркнула я, и в ответ её ногти резко впились в кожу ещё сильнее. — Ты знаешь, что его злит, и всё равно продолжаешь это делать. Честное слово, Элейн, ты бы уже могла научиться этому. Он извинился за тот шрам, так что что тебе ещё нужно? Я сдержала гнев, понимая, что вспышка только усугубит ситуацию. Он не извинился. Не по-настоящему. Кого-то её слова могли бы шокировать, но я слышала их слишком много раз, чтобы они хоть как-то меня задевали. Что мне ещё нужно? Да чтоб этого чёртового шрама вообще никогда не было. Я не сказала этого вслух. Она резко отпустила моё лицо и тяжело вздохнула, потирая виски, будто этот разговор вызвал у неё головную боль. — Просто… веди себя прилично, хорошо? Я пробормотала что-то невнятное в знак согласия. Мать задержалась ещё на секунду, одарила меня пронзительным взглядом, затем развернулась и вышла, оставив дверь открытой. Я снова что-то буркнула, закрывая её, и, опустившись на мягкий матрас, провела ладонями по лицу, словно это могло облегчить боль. Какой же ужасной была идея приехать домой.

***

Следующие несколько дней прошли без происшествий. Я проводила их в своей комнате, читая и занимаясь, и спускалась на кухню в самые неожиданные моменты, чтобы избежать встречи с отцом, которого так и не удосужилась поприветствовать с момента приезда. Последние слова, которые он пьяно прошипел мне в лицо, будто выжглись в памяти, и я, честно говоря, не знала, смогу ли сдержаться, когда неизбежно его увижу. Ни слёзы, ни физическая агрессия не казались хорошей идеей, поэтому я решила следовать тому принципу самосохранения, о котором мне напомнил профессор Слизнорт. Честно говоря, несколько дней изоляции были даже приятны. Я успела многое выучить, и мне не пришлось иметь дело с Малфоем, что само по себе уже огромное облегчение. Я скучала по друзьям — настолько, что сердце болезненно сжималось при мысли о них, собравшихся вместе в Норе, в тепле, среди сытной еды и вязанных вручную вещей, создававших атмосферу уюта и дома. Этот дом не был домом. В нём было слишком холодно, слишком много злости, слишком много ядовитых воспоминаний. Лежа на кровати одной из таких ночей, не в силах уснуть, я пыталась отогнать неприятные мысли, но метка на руке будто жгла меня, умоляя снова ступить на этот мерзкий путь — путь, ведущий к печали и безысходности. Я изо всех сил старалась отмахнуться от этого, но мозг настаивал, и, проявляя особую “доброту”, начал прокручивать в памяти события той ночи. Дом был тёмным, когда я вернулась — родители, скорее всего, уже легли спать. Я провела весь день, бесцельно гуляя и читая в маленьком зелёном парке в нескольких милях отсюда. Это стало моим летним распорядком — единственным способом вырваться из дома и заняться хоть чем-то, чтобы не считать каждую секунду до возвращения в Хогвартс. Я не ела целый день и чувствовала голод, поэтому на цыпочках прошла по плитке в кухню, где отец стоял, опираясь на столешницу, разглядывая пустую бутылку из-под виски янтарного цвета. Я застыла, едва увидев его, дыхание застряло в горле. Запах виски и сигарет, который, казалось, никогда его не покидал, пропитал всё вокруг, вызывая у меня зуд в носу и жжение в глазах. Отец оторвал взгляд от своей бутылки, его руки слегка дрожали. — Где, нахрен, ты была весь день? — его голос был пьян и звучал слишком громко. — На улице, — коротко ответила я, надеясь ускользнуть без серьёзных последствий, хотя должна была знать, что мне так не повезёт. — На улице, — передразнил он меня высоким, гнусавым голосом, от которого у меня невольно сжались кулаки. — Где именно? — Просто на улице. Я была в парке, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие и не дать страху прорваться наружу. Он фыркнул и оттолкнулся от стойки. — Весь день шлялась, да? — он махнул бутылкой. — А я прихожу домой, и это, блять, пустое. А было полное вчера. Я закатила глаза, на что он мгновенно среагировал. Он купил эту бутылку два дня назад и осушил её меньше чем за сорок восемь часов, как и любую другую, что приносил домой. Заметив мой жест, он пошатнулся, но направился ко мне и схватил за футболку, вцепившись в ткань на груди. От его гнилого дыхания у меня заслезились глаза. — Не смей, блять, проявлять неуважение в моем доме, неблагодарная сука, — почти выплюнул он, его хватка тянула ткань так, что я не могла отступить назад. Во мне вспыхнуло раздражение, и я усмехнулась. — Твой дом? — выдохнула я. — Забавно, отец. Что-то не припомню, чтобы ты хоть раз сделал для него хоть что-то. Я знала, что мне следовало прикусить язык, и, боже, как же я пожалела об этом в тот же миг, когда рука с бутылкой обрушилась на чёрную гранитную стойку, разбив стекло на крупные, зловеще острые осколки. Страх, сильнее, чем я когда-либо ощущала, охватил меня, сердце билось так быстро, что мне показалось, будто у меня начался сердечный приступ. Рука отца, несомненно, была порезана, но мне было всё равно, особенно когда он прижал к моему горлу большой осколок, заставляя меня застыть на месте. С детства видеть отца в гневе было страшно, даже до того, как он начал пить каждый день и курить эти мерзкие сигареты, но с годами его злость только нарастала, вспыхивая всё сильнее с каждым нашим несчастным столкновением. Впервые он причинил мне боль, когда я, десятилетняя, сидела у его ног и смотрела телевизор. Пепельница стояла на столике рядом с диваном, на котором он устроился, но из-за пьяного тумана он промахнулся, и она упала мне прямо на голое плечо. Ожог болел сильнее, чем выглядел, но настоящая рана была в том, что отец лишь расхохотался над моими мучениями и даже не подумал извиниться. С этого момента всё становилось только хуже — до такой степени, что я едва могла узнать в нём человека, которого когда-то так любила и уважала. Я взрослела, он трезвел всё реже, и, казалось, любое моё действие неизменно приводило его в ярость. В одиннадцать лет я уже почти не выходила из своей комнаты, лишь бы не попадаться ему под горячую руку, а письмо из Хогвартса стало надеждой, которую я потеряла слишком рано. — Ещё раз, сука, заговоришь со мной так — и ты больше никогда не увидишь свою грёбаную школу и этих долбаных “друзей”, которых ты типа имеешь, — пригрозил отец, легко прижимая стекло к нежной коже моего горла. — Хотя сомневаюсь, что хоть кто-то добровольно терпит твоё дерьмо. Я резко кивнула, стараясь не двинуться, чтобы случайно не надавить на осколок. Несколько секунд мы оставались в напряжённой тишине, прежде чем он разжал кулак, отпуская мою футболку. И тогда, быстрее, чем когда-либо прежде, я толкнула его и бросилась прочь из кухни. Он сначала пошатнулся, ошеломлённый, но быстро пришёл в себя и кинулся за мной, его пьяные шаги гремели по полу. Бежать вверх по лестнице в тусклом вечернем свете, наверное, было не лучшей идеей, но это был единственный шанс, и я мчалась, перепрыгивая по две ступеньки, проклиная свои ноги за медлительность. Всё ближе и ближе к вершине, к спасению за запертой дверью… но в тот момент, когда я почти добралась, я почувствовала, как его тяжёлая рука схватила меня за лодыжку. Я рухнула вниз, пытаясь развернуться в воздухе, чтобы не удариться лицом, и в итоге приземлилась прямо на копчик, острая боль пронзила бёдра. Отец был лишь тёмным силуэтом над мной, но, кажется, я заметила, как его фигура неустойчиво качнулась, прежде чем он внезапно рухнул — алкоголь взял своё. Инстинктивно я вскинула руку, пытаясь защититься от удара, будто тонкая кожа могла послужить щитом. Боль не пришла сразу — сначала я лишь услышала глухой звук его тела, обрушившегося на ступени, и потом увидела, как его рука со стеклом скользнула вниз, разрывая мою плоть, будто это было ничто. Я быстро скинула его тяжёлое тело с другой руки, не зная, надолго ли он вырубился. Спотыкаясь, бросилась в ванную, прижимая раненую руку к груди, пока по ней растекалась жгучая боль. Я осела на пол, прислонившись к двери, но едва села, как из-за удара копчика по позвоночнику снова пронеслась волна боли, и мне пришлось изменить положение. Тогда я увидела, как из раны хлещет алая жидкость. Боль обрушилась на меня с такой силой, что голова закружилась — от потери крови или просто от самого её вида. Я заставила себя думать, действовать быстро, потому что знала, чем это может обернуться. И пусть подобный исход стал бы лучшей местью моему отцу, я хотела увидеть своих друзей, увидеть Хогвартс снова. Схватив белоснежное полотенце с держателя, я плотно обмотала им руку, прижимая как можно сильнее, но стараясь не потерять сознание от вспышек огня, разливавшихся по телу при каждом движении. Мои ноги были забрызганы кровью, руки — мокрые от неё, а пол испачкан алыми разводами. Я знала, что рана глубокая, но насколько — не могла сказать. И хотя одна только мысль об этом выворачивала мне желудок, я начала разворачивать полотенце, чтобы оценить ущерб. Как только я подняла последний испачканный кусок ткани, кровь отхлынула от лица, и мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не потерять сознание. Плоть моей руки была разорвана надвое, края рваные, расходящиеся, двигающиеся отвратительно, когда я осматривала конечность. Под разодранной кожей я видела розовую мякоть мышцы, и перед глазами заплясали чёрные пятна. Всё оказалось куда хуже, чем я думала: кожа была слишком разошедшейся, слишком далеко друг от друга. Я не могла смотреть на это ни секунды больше и резко затянула рану обратно в полотенце, не заботясь о том, что резкие движения заставили всё тело вспыхнуть болью, а зрение погрузилось в темноту. И последняя мысль, что мелькнула в голове перед тем, как всё погасло: Может, не самый худший способ уйти. На следующий день я проснулась в больнице, с двадцатью пятью швами, стянутыми через воспалённую кожу на руке, с раскалывающейся головой и пересохшим ртом. Когда я очнулась, рядом была моя мать. Она сказала, что отец заходил, извинился, а цветы на прикроватном столике были от него. Первым делом я выбросила их в мусор. Какие жалкие извинения от жалкого человека. Я провела в больнице ещё несколько дней, а затем вернулась домой и заперлась в комнате на трое суток, не желая даже рисковать увидеть отца. На третий день я была так голодна, что перед глазами мелькали пятна, и, когда я наконец решилась выйти за пределы своей комнаты, в неё вошла мать и сообщила, что отец уехал в месяц-longую поездку с приятелем и не вернётся до моего отъезда в Хогвартс. Совпадение это или результат того, что мать заставила его уехать, чтобы избежать ссор и сохранить свой драгоценный дом, я не знала, но в любом случае была рада. То, как всё произошедшее, казалось, даже не оставило следа в её сознании, ясно давало понять, что рассчитывать на её защиту я больше не могу — хотя, по правде говоря, я и никогда не могла. Пока отец тянулся к бутылке, она уходила в работу, погружаясь в неё настолько, что я почти её не видела. Я бесконечно гадала, почему она остаётся с ним. И почему того, что он срывал на мне всю свою злость и ненависть к собственным неудачам только потому, что я была рядом, не оказалось достаточной причиной, чтобы уйти.

***

Шла вторая неделя, Рождество прошло несколько дней назад, но в доме никто его не отмечал. Я почти не видела свою мать, лишь изредка сталкиваясь с ней в коридоре — в это время года она была: «Ужасно занята, и ты должна это понимать, Элейн», что заставляло меня закатывать глаза и задаваться вопросом, зачем она вообще настаивала на моем возвращении, если не собиралась уделять мне ни минуты. Был субботний вечер, который я провела за интенсивным изучением главы по Трансфигурации, пока глаза не начали болеть, словно вот-вот выпадут. Я чувствовала себя ужасно, одиноко и опустошенно, поэтому решила выбраться из этих всё сильнее сжимающихся стен и спуститься на кухню за стаканом воды. Было поздно, свет в доме был выключен, и я на ощупь пробиралась вниз по лестнице, свернула за угол и вошла на кухню, пытаясь нащупать выключатель. Найдя его, я щелкнула, и в свете холодильника увидела своего отца, покачивающегося, с липкой от конденсата бутылкой пива в руке. Столько чувств нахлынуло сразу, что на мгновение перехватило дыхание: тревога, ненависть, боль — всё сплелось в тугой узел в груди, и я приготовилась к тому, что может принести эта встреча. Мое жалкое подобие отца заметило меня только тогда, когда я случайно задела свой стакан о керамическую кружку, от чего я вздрогнула. Он повернулся, щеки у него были красными от алкоголя, а щетина на лице — как минимум трёхдневной. — Элейн, — заговорил он, и от его хриплого голоса у меня зазвенело в ушах. — Думал, ты приехала на прошлой неделе. Я сжала зубы. — Приехала. Всё это время была у себя в комнате, занималась. Это было всё, что я могла сказать, оставаясь разумной. Он задумался. — Ты и эта твоя дурацкая школа. Уверен, вас там ничему не учат, просто… — он икнул, — просто, не знаю, загипнотизировали вас всех или что-то вроде того. Он хмыкнул над собственной шуткой, покачивая бутылку в руке. — Нет. У нас есть занятия. Дыши. Вдох. Выдох. Дыши. — Это самая тупая хрень на свете, вот что это, — объявил мой отец с уверенностью. Я ничего не ответила, просто подошла к раковине и начала набирать воду в стакан. Кран тек слишком медленно на мой вкус. — Э-э, у тебя шрам жуткий, — вдруг заметил он. Я застыла. Вся боль и страх нахлынули мощной, захлестывающей волной. — Что? Он кивнул на мой протянутый вперёд, освещённый светом лампы шрам. — На руке. Его использование моего старого детского прозвища заставило мои руки задрожать, а вода в стакане угрожающе закачалась. — Гадкий, — добавил он. — Не прикидывайся идиотом, — процедила я сквозь зубы и со злостью поставила стакан на стол. — О чем ты? — отец сделал глоток пива, часть пролилась мимо рта, оставляя мокрые следы на его грязной майке. Я резко развернулась к нему лицом, окидывая его жалкую фигуру взглядом, и почувствовала странный прилив храбрости. Или, может, это была полная глупость. — Ты оставил мне этот шрам, ублюдок. Во время одной из своих гребаных пьяных истерик, которые тебе, как всегда, так удобно не помнить. Так же, как ты оставил мне эти, — я задрала край свитера, показывая россыпь круглых шрамов, — и эти, — спустила свитер с плеча, открывая ещё несколько таких же отметин, — а ещё бесчисленные синяки, царапины и мерзкие слова, которые ни один уважающий себя человек не сказал бы своему ребенку, отец. Мои слова были резкими, яростными, и едва заметный голос разума внутри меня подсказывал, что, возможно, стоит остановиться, просто оставить это в прошлом. Но я не могла. Не с тем, как ярость вибрировала во мне, заполняя каждую клеточку. После всех этих гребаных лет, после всего того, что он сделал, я окончательно устала. И мне было наплевать, чем это закончится. Самообладание ни к чему меня не привело, кроме как к тому, что меня годами считали бесполезной, пустым местом. Может, у меня и правда было желание умереть. Может, я просто привыкла к боли и наказаниям. Но, думаю, я наконец дошла до своего предела. За восемь лет мой отец — человек, который когда-то так меня обожал, что мне не нужно было ни о чем просить, потому что у меня было всё, — окончательно и бесповоротно сделал так, что я его возненавидела. Я дурачила себя, думая, что тот, прежний отец ещё жив, что он не исчез окончательно. Я цеплялась за это, даже через все скандалы, «случайности» и травмы. Потому что признать, что я его потеряла, означало, что моё сердце разлетится на куски. — Так что не смей изображать из себя невинного, кусок дерьма. Ты превратил мою жизнь в ад с тех самых пор, как восемь лет назад тебя уволили, потому что с тех пор ты только и делаешь, что утопаешь в жалости к самому себе, — обвинила я его, чувствуя, как сердце бешено колотится, а тело дрожит. — Ты так зол на самого себя за то, что потерял работу мечты, за то, что ты облажался, что вынужден срывать… — мой голос дрогнул, а в носу защипало от подступающих слёз, — что вынужден срывать это на собственном ребенке. Я глубоко вздохнула. — Но на этом всё. Я больше тебе этого не позволю, понял? Глаза моего отца расширились от ярости, и он рванулся вперёд, пытаясь схватить меня, но я увернулась. — Мелкая сука! Не смей говорить больше ни слова, или, клянусь Богом, ты не доживёшь до следующего дня! — прорычал он, приближаясь ко мне. — Не трогай меня! С меня хватит! Я ненавижу тебя, — прошипела я, отступая назад, пока не упёрлась в холодную дверцу холодильника. — Держись от меня подальше. — Какого хрена, ты, неблагодарная дрянь, думаешь, можешь вот так разговаривать со своим, блять, отцом? Я тебя создал, и вот так ты отплачиваешь мне?! — заорал он, размахнувшись и швырнув бутылку пива на пол. Жидкость и стекло разлетелись по кухонной плитке. — Да тебе ещё повезёт, если тебя вообще обратно в школу пустят, если будешь так со мной разговаривать, — пригрозил он, снова двигаясь ко мне. Я понимала, что у меня есть всего несколько секунд, чтобы что-то придумать, прежде чем станет слишком поздно. Я развернулась, чтобы схватить что-нибудь с кухонного стола, но в тот же момент кулак отца с силой врезался мне в скулу. Боль пронзила меня мгновенно, и я вскрикнула. Я резко повернулась, когда он занёс руку для второго удара, и заметила на кухонном острове большую вазу. Цветы в ней давно завяли, превратившись в бурое месиво. Я снова увернулась, нырнув под его руку, схватила вазу и со всей силы обрушила её на его лысеющую башку. Грохот был таким оглушительным, что даже меня саму ошеломил. Такой удар должен был бы вырубить его. Должен был, но не вырубил. Он развернулся ко мне, его лицо исказилось от ярости. В волосах и на плечах застряли мелкие фиолетовые осколки, но он лишь схватил меня, вцепившись так крепко, что я не могла пошевелиться, и снова ударил — сначала по лицу, потом по животу. Я согнулась пополам, хватая ртом воздух, когда он, наконец, отпустил меня. Лицо так сильно болело, что я почти ничего не видела. Я дышала короткими, судорожными вдохами, пока он рывком поднял меня за волосы, его лицо оказалось так близко, что запах пива, пропитавший его дыхание, почти душил меня. — У тебя есть время до утра, чтобы убраться отсюда. Если хоть раз, хоть раз посмеешь вернуться, клянусь, Элейн, ты об этом пожалеешь. Несмотря на жгучую боль в лице, несмотря на то, что каждое дыхание давалось с трудом, я вдруг ощутила странное чувство завершённости. Бездомная? Возможно. Но свободная. Я больше не обязана была быть его дочерью. Как только он меня отпустил, я смогла думать только об одном — уйти, добраться до своей комнаты. Я игнорировала боль, жжение в груди, ломящую боль в голове и рванулась наверх, спотыкаясь по пути. Захлопнув дверь, я сразу же заперла её и осела на пол, содрогаясь от беззвучных рыданий. Я позволила себе разрушиться. Пятнадцать минут. Пятнадцать минут я позволяла себе чувствовать всю ту боль, ужас, одиночество, которые подавляла в себе последние две недели. Я дала им разорвать меня, выпотрошить полностью. А затем, когда эти пятнадцать минут истекли, я собрала себя заново. Глаза красные, опухшие. Левый глаз пульсировал от боли. Лицо было влажным от ещё не высохших слёз. Но я начала собирать вещи. Я была благодарна себе за то, что не привезла много. Когда я складывала вещи в рюкзак, до меня вдруг дошло, что я только что впервые в жизни дала отпор своему отцу. Впервые я защитила себя. Потому что здесь, в этом доме, больше никто никогда этого не делал. Гордость охватила меня. Я больше никогда не позволю кому-либо так со мной обращаться. Не только ему. Никому. Я не стала смотреться в зеркало, чтобы увидеть, во что превратилось моё лицо, — это было неважно. У меня были более срочные дела. Я положила в рюкзак несколько самых дорогих мне книг, но поняла, что мне понадобится ещё одна сумка для вещей, которые я не смогу заменить. Книги, фотографии, несколько предметов одежды, деньги, маггловские и волшебные, несколько безделушек, дорогих сердцу. Почти полночь. Но зачем мне ждать? Зачем оставаться в этом аду дольше, чем необходимо? Я даже не задумалась о том, чтобы оставить записку для матери. Она, скорее всего, даже не заметит моего исчезновения. И, если честно, она этого и не заслужила. Я, как можно тише, закинула обе сумки на плечи, открыла дверь и двинулась по коридору вниз, к входной двери. Но тут я увидела его. Пианино. Моё любимое пианино. И вот тогда меня накрыло. Я ушла. Облегчение накрыло меня с головой, и в горле встал ком из слёз радости, из слёз свободы. Мне больше никогда не придётся терпеть, как мать отмахивается от меня. Мне больше никогда не придётся встречать её очередных бизнес-партнёров, от которых у меня внутри всё сжималось. Мне больше никогда не придётся возвращаться в этот кошмар — в пустоту, в печаль, в боль. Я больше никогда не увижу розовые пятна, которые так и остались на полу в ванной. Больше никогда не увижу холодильник, забитый только алкоголем. Больше никогда не испытаю страх просто от того, что существую. Нет. Теперь я свободна. Думаю, неосознанно я ждала чего-то подобного. Или надеялась на повод, чтобы никогда не возвращаться в этот тёмный, мерзкий дом. Я не знала, что буду делать. Где буду жить после окончания этого учебного года в Хогвартсе. Но мне было всё равно. Я больше ни о чём не беспокоилась, когда повернула ключ в замке, открыла дверь и вышла в ночь, даже не бросив последнего взгляда назад. Ледяной воздух встретил меня с распростёртыми объятиями.