Return.

В итоге я провела ночь в… менее чем приятном маленьком мотеле, который предлагал не больше, чем просто кровать и крышу над головой, но это было лучше, чем ночевать на улице. Наверное. Мне пришлось быть осторожной при выборе места для ночлега, так как у меня не было машины, почти не осталось денег и не было телефона, чтобы позвать на помощь. К тому же, у меня теперь был шикарный фингал, который распространялся вверх по скуле. Любое место, не предназначенное для одноразовых остановок и не дающее гарантии анонимности, неизбежно вызвало бы вопросы, а мне совершенно не хотелось, чтобы кто-то вмешивался. Мотель, на который я наткнулась, был грязноватым, огоньки над стойкой регистрации лениво мигали, а само состояние номера внушало мне опасения. Но это было всего на одну ночь — на следующий день я собиралась вернуться в Хогвартс немного раньше. К счастью, у меня хватило денег на ночлег, такси и билет на Хогвартс–Экспресс, но это также означало ещё одну ночь на голодный желудок. Пережить это было не так уж сложно — мне ведь было не привыкать. Правда, именно это не давало мне уснуть. Лёжа на скрипучей кровати, чувствуя, как холод пробирается ко мне в кости, потому что залезать под сомнительно чистые простыни я не рискнула, я раздражённо выдохнула. Конечно, все мои близкие так или иначе знали, что отец меня бил, но, чёрт возьми, неужели мне обязательно было ходить первые недели с таким синяком, который просто притягивал взгляды? Я даже не думала о том, что скажу друзьям, потому что, если честно, не была уверена, что вообще хочу рассказывать им всю правду. Но, вероятно, именно они были моим лучшим шансом найти, где жить после окончания этого года. Так что рано или поздно кое-что всё-таки придётся рассказать. Мысли текли всё медленнее, усталость настойчиво тянула меня в сон, призывая наконец закрыть глаза, отдохнуть и начать восстанавливаться после всего, что произошло за этот тяжёлый день. Засыпая, я думала о летах в Норе, о том, как ярко сияли зелёные глаза Гарри под жёлтым солнцем, о его смехе, смешивающемся со всплесками воды, и о том, как бы на вкус было целовать его — вкус соли и тёплого летнего воздуха.

***

Тем утром я проснулась с ноющим телом. Боль в лице немного утихла, превратившись в едва ощутимое тепло, но любое резкое движение глазом или бровью заставляло огонь вспыхивать с новой силой, пронзая лоб и спускаясь по щеке. Я также проснулась с твёрдым решением наконец-то поговорить с Гарри и сказать ему, что хочу его. Полностью. И что хочу принадлежать ему так же, как он мне. Эта мысль больше не пугала меня так, как ещё несколько недель назад, и я не знала, что именно изменилось. Но то предвкушение, которое я ощущала, — это было что-то, чего я не испытывала уже очень, очень давно. Дешёвые чёрные часы на прикроватной тумбе показывали 7 утра. И хотя Хогвартс–Экспресс отправлялся только в десять, я решила собрать вещи и отправиться на Кинг–Кросс — ожидание на вокзале казалось мне куда менее пугающим, чем в этом грязном мотеле. Когда я наклонилась, чтобы поднять большую сумку, острая боль пронзила живот, и я тихо застонала, вспомнив, что, наверное, было бы неплохо сначала оценить масштаб повреждений. Я дошла до крошечной ванной, носки мягко шуршали по тонкому ковру. Когда я включила свет, передо мной предстала облупленная раковина, унитаз, неприятное пятно на потолке и шторка в душе, между тканью и пластиковым слоем которой явно росла плесень. Я скривилась от отвращения. Швы между пожелтевшей плиткой были ненамного чище, но я подавила свою брезгливость и повернулась к зеркалу. Зрелище было настолько ужасным, что я вздрогнула. Под глазом и у виска расползся багрово–фиолетовый кровоподтёк, а веко казалось испачканным в алой краске. Волосы взъерошены, затылок наверняка спутан. Лицо казалось… осунувшимся, но в глазах горел странный огонь, который меня даже удивил. Я задрала свитер, осматривая живот. Там остался лишь слабый красный отпечаток, за что я была благодарна. В общем, выглядело это неважно. Но бывало и хуже, так что я решила, что это не конец света. Больше всего меня злило то, что очередная пьяная вспышка ярости отца оставила след, который невозможно было скрыть. Это означало бесконечные вопросы от друзей и учителей. И… Малфой. Я была уверена, что он не упустит шанса позлорадствовать. Даже несмотря на то, что я спасла его отца, он всё равно будет измываться надо мной из-за моего. В этом я не сомневалась. Это была единственная мысль, из-за которой я нервничала при мысли о возвращении в школу. В остальном я не могла дождаться запаха хвои, который наполнял Большой зал, ледяного ветерка, гуляющего по каменным коридорам, и еды. При одной только мысли о еде у меня потекли слюни. Я никогда не ела дома нормально, и в этом была лишь моя вина: я так и не научилась готовить, перебиваясь замороженными полуфабрикатами и снеками. Решив, что синяк никуда не денется и нет смысла переживать из-за того, что невозможно изменить, я вышла из ванной и переоделась в тёплый тёмно-синий свитер и чёрные поношенные штаны. На шею накинула чёрный шарф, чтобы хоть как-то защититься от пронизывающего январского холода. Волосы были настолько непослушными, что собрать их получилось лишь в низкий растрёпанный пучок. Несколько прядей выбивались и щекотали лицо, но я безуспешно пыталась их убрать, а потом сдалась. Собирая вещи, я почувствовала, как что-то сжалось в груди — теперь у меня было всё, что я имела, в двух небольших сумках. Но я могла купить новые вещи. Вещи, которые станут частью той новой жизни, которую я собиралась для себя выстроить. В коридоре никого не было, к счастью. Красноглазый портье только что-то буркнул, когда я положила ключ на стойку, и я поспешила выйти на улицу, в холодное утро. Я была благодарна себе за то, что оставила денег на такси. Остановив машину, я назвала водителю Кинг–Кросс, откинулась на холодное стекло и тихо выдохнула. Таксист едва удостоил меня взглядом. Я была уверена, что далеко не самая худшая пассажирка, которую он подбирал в этом месте. И это почему-то даже утешало. Грязный, полурастаявший снег покрывал дороги и брызгал на тротуары, пока мы ехали. Зима теперь вступила в полную силу. Мне было грустно, что в этом году я пропустила Рождество. Но всегда можно было отпраздновать позже, с друзьями. Хотя отсутствие праздничного ужина и обмена подарками всё равно оставляло ощущение пустоты. К счастью, водитель оказался не из болтливых, и я могла просто смотреть в мутное окно, пока не закончится дорога. Как только такси подъехало к вокзалу, я вытащила свои вещи из машины, заплатила водителю, который едва обратил на меня внимание, и побрела в Кин–Кросс, сгорбившись, чтобы хоть немного защититься от ледяного ветра, закручивающегося в туманном утреннем воздухе. На станции было довольно пусто, что стало облегчением — так пройти через кирпичную стену было куда проще без лишних взглядов. Во всей своей бордово–чёрной красе Хогвартс–Экспресс стоял на рельсах, а единственными признаками жизни были его обслуживающий персонал да пара студентов, прибывших даже раньше меня. Я плюхнулась на скамейку у одной из кирпичных колонн, с радостью сбросила с себя тяжёлые сумки и выдохнула. Часы, прикреплённые к колонне слева от меня, показывали, что до отправления поезда оставалось ещё около двух часов. Я решила достать книгу и почитать, надеясь, что время пролетит быстрее. Минуты шли, и всё больше студентов проходили сквозь стену — одни оживлённо болтали, другие, как и я, сидели молча. Как я и ожидала, людей было немного. Занятия начинались только в понедельник, и многие хотели провести дома как можно больше времени. Но я подозревала, что у большинства, кто оказался здесь сегодня, было такое же желание, как у меня — оказаться в Хогвартсе как можно скорее. Я поприветствовала нескольких знакомых, но они были скорее приятелями, чем друзьями. Наконец, прозвучал призыв садиться в поезд. Подняв свои сумки, я пошла вместе с остальными, выбрала пустое купе и заняла место, надеясь немного поспать — прошлой ночью сон меня так и не настиг. Мягкие сиденья оказались прекрасной заменой кровати, и я устроилась поудобнее, использовав дополнительный свитер вместо подушки. От усталости дорога пролетела незаметно, и вскоре меня разбудил стук в дверь купе и добрый голос, сообщивший, что пора выходить. Я с трудом разлепила глаза и увидела, что меня разбудила Луна. Я слабо улыбнулась ей и потянулась, разминая затёкшие мышцы. Луна открыла дверь, пока я подбирала свои вещи. — Плохо спала ночью? — спросила она в своей привычной мечтательной манере. Её белокурые волосы, казалось, колыхались от невидимого ветерка. Я покачала головой. — Да, можно и так сказать, — ответила я, следуя за ней из поезда. Она тихонько напевала себе что-то под нос. — Знаешь, возможно, за тобой увязались Мозгошмыги. Они заставляют мысли путаться и становятся странными. Я понятия не имела, существуют ли эти Шозгошмыги на самом деле, хотя слышала, как Луна упоминала их раньше. Поэтому просто сказала: — Знаешь, Луна, вполне возможно. — Если хочешь, я могу помочь от них избавиться, — предложила она, забираясь в пустую карету и протягивая руку, предлагая взять у меня сумку. Я сняла с плеча ту, что была полегче, и передала ей, благодарно улыбнувшись. Забравшись внутрь, я села напротив неё, и тусклый зимний свет высветил всю левую сторону моего лица, делая синяк совершенно очевидным. Луна нахмурила светлые брови. — Ты в порядке, Элейн? Должно быть, это больно, — в её мягком голосе прозвучала искренняя забота. Я отмахнулась. — Ты же знаешь меня, вечно неуклюжая. Просто упала и ударилась головой, — солгала я. Луна была умной, и я знала, что она мне не поверила. Но так как это была Луна, она просто кивнула и вытащила свой экземпляр Придиры, яркая обложка которого пестрила изображениями странных существ и анонсировала статью о неких Лунных лягушках. Тишина, пока мы подъезжали к возвышающемуся замку, была уютной, как всегда с Луной. Я поёжилась даже в своём тёплом свитере и надеялась, что в гостиной горит камин. Мы вместе пошли в гостиную Когтеврана, Луна всё так же была погружена в свой необычный журнал, даже пока мы поднимались по витой лестнице в башню. По пути нам встретилось несколько человек — в основном те, кто остался на каникулах в школе. Их разговоры были полны обсуждений подарков на Рождество и предстоящего семестра. Когда речь зашла о подарках, я вспомнила тот, что нашла у себя в сумке от Гермионы и Чжоу. Как только мы с Луной ответили на загадку и вошли в спальню, первое, что я сделала, — это достала аккуратно упакованный свёрток. Обёрточная бумага была серебристой, а на бирке значилось: “Для нашей дорогой Лейни. От Гермионы и Чжоу.” Внизу был нарисован крошечный сердечко, от чего я невольно улыбнулась. Аккуратно развернув бумагу, я обнаружила красивую пару тёмно-зелёных варежек и потрясающе оформленную книгу с поэзией и рассказами волшебников. Я чуть не вздохнула от удовольствия, надевая варежки, чувствуя, как тепло шерсти окутывает пальцы. Это был, казалось бы, простой подарок, но я была безмерно благодарна своим замечательным подругам. Под варежками оказался маленький, сложенный записка. Мне пришлось снять их, чтобы развернуть её. «Дорогая Элейн, Счастливого Рождества! Чжоу связала варежки сама (ты же знаешь, насколько ужасно у меня получается вязать), но идея была моей – я заметила, что в этом году у тебя их нет. А книгу выбрала я. Мы обе тебя очень любим и надеемся, что тебе понравится подарок! Не можем дождаться встречи после каникул. С любовью, Гермиона и Чжоу.» Во мне разлилось тепло, когда я смотрела на их замечательный подарок, но тут же появилось лёгкое чувство вины – я осознала, что не смогла подарить что-то им или другим друзьям из-за того, что у меня почти не было денег. Я знала, что они бы поняли, но всё равно хотелось как-то выразить, как много они для меня значат. Аккуратно положив варежки и книгу на тумбочку, я принялась разбирать свои вещи, небрежно закидывая из дома всё лишнее в сундук, пообещав себе разобраться с этим позже. Но сейчас мне больше всего хотелось спуститься в Большой зал и вдоволь наесться вкусной еды, которая там всегда была. Луна отказалась пойти со мной, сказав, что собирается на поиски какого-то дикого существа, о котором читала в Придире, но пожелала мне хорошо провести время, когда я выходила из спальни. Коридоры были довольно тихими, и я наслаждалась этим комфортным спокойствием. Даже в Большом зале было малолюдно. Насытившись до предела горячей, пряной едой, я решила, что, возможно, стоит навестить Хагрида. Выходя на ледяной холод, я пожалела, что не взяла с собой новые варежки, и сунула руки поглубже в карманы брюк. Я быстро постучала в его деревянную дверь, и, когда её заполнила массивная фигура Хагрида, на моём лице расплылась широкая улыбка. — Элейн! — прогремел он радостно, заключая меня в крепкие объятия, от которых у меня чуть не выбило дыхание. — Как поживаешь? Когда он меня отпустил, я тихо рассмеялась. — Просто замечательно. А ты? Моя радость угасла, когда на лице Хагрида вместо прежнего воодушевления появилось хмурое выражение. — Скажи мне, что этот синяк не от того, от чего я думаю, — сказал он, и в его обычно грубом голосе послышалась редкая ярость. — Всё в порядке, — начала я, понимая, что смысла врать ему нет. — Это был последний раз. Пока я говорила, Хагрид впустил меня внутрь, усадил перед пылающим камином и вручил огромную кружку с парящим чаем, прежде чем налить себе и опуститься в гигантское кресло напротив. — Что значит «последний раз»? — спросил он, полный тревоги. Я сделала глоток горячего чая, чувствуя, как тёплый вкус мёда и апельсина чуть обжигает горло. — Мы с отцом поссорились. Кажется, ему наконец надоело терпеть меня, так что он меня выгнал, — объяснила я, ощущая в себе смесь облегчения и тревоги. — Выгнал?! — Хагрид с силой поставил кружку на стол. — Если этот ничтожный идиот ещё раз хоть пальцем тебя тронет, я… — Нет, нет, я думаю, что это даже к лучшему, — перебила я его. — Это значит, что мне больше не придётся возвращаться. Я найду, где жить, до конца года… или, не знаю, может, Дамблдор разрешит мне остаться здесь на лето. Я не знаю. Я снова посмотрела на яркое пламя перед собой. — Не знаю… но что-нибудь придумаю. Хагрид покачал головой, и его густая борода качнулась вместе с ним. — Ты всегда здесь желанная гостья, понялa? Я знаю, что это не самое лучшее место, — сказал он, окинув взглядом свою небольшую хижину. — Но, думаю, это всё же лучше, чем ничего. Я почувствовала, как у меня защипало в глазах, и сделала ещё один глоток остывающего чая, чтобы сдержать слёзы. — Спасибо, Хагрид. Это много значит для меня. Я дам тебе знать, хорошо? — мягко сказала я. Хижина хоть и была далеко не роскошной, но его предложение значило для меня больше, чем я могла выразить словами. Я задержалась ещё ненадолго, потягивая чай, пока Хагрид рассказывал мне о своём походе в горы к его гигантскому сводному брату, который, судя по всему, был весьма колоритной личностью. Истории Хагрида всегда заставляли меня безудержно смеяться, особенно его размашистые жесты огромными руками, и я почувствовала, как часть грусти испаряется, растворяясь в тепле потрескивающего огня и сладком вкусе чая. Спустя час я попрощалась с Хагридом, снова оказавшись в его сокрушающих объятиях, и снова вышла на ледяной холод. Когда морозный воздух уколол мне нос, я вдруг вспомнила о «Феликс Фелицис», который спрятала под матрасом ещё в начале учебного года, и могла бы себя ударить от досады. Из-за всех событий, произошедших с сентября, я совершенно о нём забыла, но теперь меня нестерпимо тянуло его использовать. Я тут же дала себе мысленное обещание найти для этого подходящую ситуацию. Возможности действительно были бесконечны, и, размышляя о том, для чего я могла бы его применить, я ускорила шаг, направляясь к защите крепких каменных стен замка. Конечно. Гарри. Я использую его перед тем, как сказать Гарри о своих чувствах, — так я не буду нервничать. Я знала, что эффект длится примерно час, но, кроме этого, мне было мало что известно о его действии. Ну, узнаю. Я улыбнулась самой себе, радуясь, что скоро смогу его использовать, и предвкушая встречу с друзьями после двух долгих недель. Солнце уже клонилось к горизонту, но, по моим прикидкам, до возвращения остальных учеников оставалось ещё несколько часов. Поэтому я решила сдержать своё обещание самой себе — отправиться в Выручай–комнату, найти там пианино и наконец снова сыграть. Я так давно даже не испытывала желания играть, и ещё дольше не искала для этого возможности. Я жаждала ощутить под пальцами гладкие клавиши из слоновой кости, поэтому поспешила по коридорам, пока не свернула в неприметный проход, ведущий к этой удивительно таинственной комнате. Гобелен с изображением Барнабаса Сумашедшего, висевший напротив, слегка покачивался в невидимом ветре, когда я подошла к обычно пустой стене. Она начала трансформироваться, и вскоре передо мной появилась изысканная металлическая дверь. Ручка оказалась холодной, когда я взялась за неё, чтобы толкнуть тяжёлую дверь, но, едва я вошла, меня окутало приятное тепло. Я никогда раньше не видела эту версию комнаты: повсюду громоздились стопки книг и свитков, стоял огромный диван, какой-то высокий странный шкаф и… У правой стены стояло самое красивое пианино, что я когда-либо видела. Глубокий, почти чёрный, полуночный синий цвет, клавиши мерцали в мягком свете фонарей. Крышка была приоткрыта, обнажая сложный механизм струн, а скамья была идеально по высоте. Я села, почти боясь прикоснуться к инструменту, боясь оставить на нём отпечатки пальцев. Но устоять было невозможно. Справа от пианино возвышалась полка, доверху набитая нотными сборниками. Я порылась среди них, выбрала знакомую и достаточно простую мелодию и, глубоко выдохнув, опустила пальцы на клавиши. Звук, который разлился в воздухе, сжал мою грудь сладкой тоской. Прошли годы с тех пор, как я в последний раз осмелилась играть. Мои пальцы немного путались, но вскоре мышцы вспомнили движения, и я полностью погрузилась в меланхоличную мелодию. Настолько, что не заметила, как у меня появился слушатель, пока не сбилась на одной ноте и не услышала сдавленный смешок за спиной. Резко развернувшись, я увидела в нескольких шагах от себя раздражающе худощавую фигуру Малфоя. Раздражение вспыхнуло во мне при виде его — я ещё не была готова прекращать играть. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — спросила я, развернувшись к нему и вставая с лавки. Малфой был одет в дорогой на вид свитер угольного цвета, из-под v-образного выреза которого выглядывал белый воротник. Ткань плотно облегала его плечи и руки, подчёркивая стройные мышцы, которые, казалось, только росли в этом году. Он засунул руки в карманы, выглядя раздражающе расслабленным. — Я мог бы спросить тебя о том же. Я думал, сюда больше никто не может попасть. Это моя комната. Я фыркнула. — Твоя? Я пришла сюда, чтобы поиграть на пианино. Что, папочка заставил тебя браться за уроки в детстве и до сих пор гоняет на занятия? Серебристые глаза Малфоя едва заметно метнулись к громоздкому шкафу у дальней стены. — Не твоё дело, Адлер. Кстати, отличный фингал, — усмехнулся он, делая шаг ко мне. — Должно быть, хороший удар был, раз так засветили. Его улыбка была тревожащей, пока он изучал моё лицо. — Отвали. Я упала, — парировала я, стараясь звучать как можно убедительнее, придерживаясь той же лжи, что рассказала Луне. Я надеялась, что Малфой купится. Он резко рассмеялся. — Конечно, Адлер. Я не идиот. Я знаю, как выглядит синяк от удара. Твой отец наконец устал смотреть на твою уродливое личико или просто больше не мог терпеть свое жалкое отродье? Ярость пронзила меня, пока он говорил, его голос звучал лениво, несмотря на жестокость слов. — Я же сказала тебе, Малфой. Я. Упала. Оставь это. В голос пробралась настоящая боль, делая его дрожащим, заставляя меня стиснуть зубы. Я, должно быть, была более уставшей, чем думала, или тусклый свет играл со мной злую шутку, потому что мне показалось, что в бурных глазах Малфоя мелькнуло что-то похожее на беспокойство, прежде чем холод вновь завладел ими. — Ты полная идиотка, если думаешь, что кто-то в это поверит, особенно учитывая, что все знают о твоём отце, — парировал Малфой, небрежно садясь на подлокотник дивана, словно разговор шёл не о моих проблемах с отцом. Всё тепло и радость, что накопились во мне с момента возвращения, исчезли под волной огненной ненависти к бледному мальчику, сидевшему всего в нескольких шагах от меня. Его светлые волосы поблёскивали в свете ламп, кожа выглядела почти прозрачной, а в тенях слабо освещённой комнаты на его сильных руках проступали вены. Он был олицетворением уверенности, высокомерия, пока сидел и осуждал меня. — Ты не знаешь, о чём говоришь. Я упала, — повторила я, не совсем понимая, почему для меня так важно, чтобы Малфой поверил в мою ложь. — Думай, что хочешь, мне всё равно. О, конечно же, не всё равно. — Тогда почему, Адлер, ты так отчаянно пытаешься меня убедить? Почему тебе так важно, во что я поверю? — спросил Малфой, его взгляд пронзал меня, заставляя кровь закипать. — Мне не важно, — спокойно ответила я, хотя это была ложь. — Ты просто самоуверенный придурок, который думает, что всё знает. А ты не знаешь, ясно? Я не сдвинулась с места, но вдруг Малфой поднялся, и его расслабленность мгновенно испарилась, когда он подошёл ближе, остановившись прямо передо мной. — Я знаю куда больше, чем ты думаешь, — тихо произнёс он, его взгляд пробежался по рассыпавшимся на моей коже пятнам багровых и фиолетовых тонов. — Я знаю, как выглядит лицо после удара. Эти слова остались невысказанными, но смысл был ясен — он знал, потому что сам не раз видел это в зеркале. — Я знаю, как на следующий день в голове гремит пульсирующая боль. Я знаю, как каждое движение лица отдаётся в черепе. Он протянул руку, длинный тонкий палец был прохладным, когда он осторожно коснулся моего пульсирующего синяка — раз, другой, прежде чем резко убрать руку. Я почти отшатнулась, когда он поднял её, но его неожиданно мягкое прикосновение заставило моё сердце забиться быстрее. Это движение было таким… нетипичным для него. Когда он надавил чуть сильнее у уголка моего глаза, я невольно поморщилась, и странная смесь благодарности и печали закружилась во мне. Но это чувство моментально сменилось гневом, когда он произнёс следующее: — Что ты сделала, чтобы твой отец тебя ударил? Моё лицо исказилось от шока. — Что я сделала, чтобы он меня ударил? Ты конченый ублюдок, ты это знаешь? Я ничего не сделала, — резко парировала я, отступая на шаг, выходя из его досягаемости, хотя ледяной призрак его руки всё ещё ощущался на моём разгорячённом лице. Я молилась, чтобы оно вспыхнуло лишь от раздражения, а не потому, что этот ублюдок до меня дотронулся. Малфой закатил глаза, но снова заговорил: — Ладно, Адлер. Семантика. Что тогда случилось? — А тебе-то какое дело? Чтобы потом использовать это против меня? — спросила я, сбитая с толку его интересом. — А что, я не могу быть любопытным? Ты вернулась в школу с жутким фингалом, который невозможно не заметить, и злишься из-за того, что я спросил, что случилось? — фыркнул Малфой. — Ты просто смешна. Я тяжело выдохнула от раздражения. — Да, конечно, как же нелепо с моей стороны предполагать, что ты можешь использовать это против меня, хотя я ни слова никому не сказала о том, что произошло в прошлый раз, когда мы были здесь, — прорычала я, чувствуя, как ярость сжимает всё моё тело. Игнорируя мой намёк на ту ночь, он продолжил: — Что случилось? — Господи, это единственное, что ты умеешь говорить? Я упала. Веришь — не веришь, но так и было, — отрезала я, разворачиваясь, чтобы уйти, но в тот же миг чья-то железная хватка сжала мою руку, заставляя меня дёрнуться и снова повернуться к Малфою. — Какого чёрта? Отпусти, — потребовала я, но он только сильнее дёрнул меня ближе – так близко, что я почувствовала запах его одеколона и лёгкий аромат свежевыстиранной ткани. — Что случилось? — повторил Малфой, но теперь его голос звучал мягче, хоть рука, сжимавшая мой свитер, держала так крепко, что, казалось, оставит синяки. Его лицо было совсем рядом, серебристые глаза сияли настойчивостью, а розовые губы плотно сжаты. Мой взгляд невольно зацепился за едва заметную полоску светлой щетины на его челюсти, прежде чем я заговорила, ведомая болью в руке. — Ладно. Он меня ударил, ясно? Это то, что ты хотел услышать? Мой отец врезал мне, а потом сказал убираться и больше не возвращаться, — прошипела я, чувствуя, как злость жжёт меня изнутри, а в носу защипало от слёз. — Я встала против своего тупого отца, и он ударил меня, а потом выгнал. Доволен? Малфой несколько секунд молчал, его хватка всё ещё была крепкой. — Видишь, это было не так уж сложно, — сказал он почти… по-доброму? Нет, не по-доброму. Ты просто устала. — Почему тебе вообще так невыносимо важно это знать? — повторила я, дёрнувшись раз, другой, пытаясь вырваться из его смертельной хватки. Он несколько мгновений изучал моё лицо с каким-то странным выражением, словно сам задавался тем же вопросом. — Почему? — не унималась я, удивлённая, почему этот парень, который всегда был только мерзким и жестоким по отношению ко мне, вдруг проявил интерес к тому, что причинило мне боль, когда раньше он лишь смеялся над ней. В его бурных глазах мелькнула странная эмоция, прежде чем он резко отпустил мою руку, будто обжёгся. — Убирайся. Он сказал это так тихо, что я едва расслышала. — Что? Нет. Вообще-то, я пришла сюда перв… Его спокойствие испарилось в мгновение ока, а в глазах вспыхнул огонь ярости. — Вон! — рявкнул он так громко, что я дёрнулась, а в груди что-то болезненно сжалось от его тона. Я застыла в шоке, но он снова заорал: — Сейчас же! Он был так зол, что почти плевался, и я понятия не имела, что вызвало этот внезапный срыв. Но мне точно не хотелось попадать под горячую руку Малфоя в первый же день после возвращения, поэтому я поспешно выскользнула мимо него, оглянувшись лишь у двери. Он всё ещё стоял там, его руки дрожали, дыхание сбивалось. Ледяной воздух коридора больно обжёг мои щёки, когда я поспешно закрыла за собой дверь. Я чувствовала себя усталой и растерянной. Малфой всегда был немного странным, но он никогда не вёл себя так. Он никогда… не заботился. Ни обо мне, и, насколько я могла судить, ни о ком вообще. Да, мой фингал был заметен, я это понимала. Но если мне предстояло выслушивать расспросы от всех, как от Малфоя, то мне было куда проще просто запереться в своей спальне, пока он не поблекнет до невидимой желтизны. Но больше всего меня сбивало с толку то, что он беспокоился не ради того, чтобы потом использовать это против меня. Этого я действительно не понимала. И, кажется, никогда не пойму. И мне ненавистно было признавать, что это разожгло во мне что-то, тёплый огонёк в груди — особенно когда я вспомнила его ледяной палец, осторожно скользнувший по моей коже, и то, как он не отдёрнул руку сразу. “Ненависть” — не то слово. Я сердито вздохнула, убирая пряди волос, выбившиеся из пучка, который я завязала ещё утром. Я отказывалась признавать, что то, как он сначала тянулся ко мне, был настойчив и обеспокоен, а в следующий момент вел себя так, будто сам факт нашего прикосновения ему омерзителен, заставляло моё сердце сжиматься. Но так оно и было. И я, со всей своей рациональностью и мудростью, как-никак я контевранка, не могла понять почему. Заворачивая за угол в главный лестничный пролёт замка, я заметила толпу студентов, только что вернувшихся с холода — их раскрасневшиеся щёки и скованные движениями тела говорили об этом — и меня охватило возбуждение. Это означало, что мои друзья наконец вернулись. Я оказалась ближе к гостиной Гриффиндора, поэтому решила заглянуть туда первой, желая заключить друзей в крепкие объятия и поблагодарить Гермиону за подарок. Перепрыгивая через ступеньки, я проталкивалась вперёд, игнорируя недовольные взгляды некоторых учеников, но мне было всё равно — я думала только о том, что снова увижу их после этого ужасного отдыха. Наконец, когда я достигла последнего пролёта лестницы, я заметила мельком яркую рыжую макушку и более тёмную голову рядом. Моё лицо озарилось широкой улыбкой. Они первыми добрались до площадки, и когда толпа немного рассеялась, я разглядела, что это была не Рон, а Джинни, стоявшая рядом с Гарри. Её пальцы были сплетены с его, а на губах застыла застенчивая улыбка, пока он наклонялся, чтобы мягко её поцеловать. Дыхание перехватило, меня словно обдало ледяной волной, когда я тоже добралась до площадки перед гостиной. Я не смогла сдержать холодной ревности, охватившей меня, когда посмотрела на Джинни. Её длинные, гладкие, идеально ровные рыжие волосы, её стройное, высокое тело — во всём она была слишком идеальна. Неприятное, мерзкое чувство засело в желудке, когда Джинни первой заметила меня и мягко отстранилась от Гарри — слишком мягко. Он резко обернулся, и его красивое лицо тут же омрачилось виноватым выражением. Так и надо. — Элейн, я… — начал Гарри, но замолчал, когда из-за лестницы появились Гермиона и Рон, держась за руки. Меня затошнило. Гермиона заметила боль на моём лице и разжала пальцы, тянусь ко мне, но я не двинулась, сжав руки в кулаки. — Гарри, ты же сказал, что рассказал ей, — упрекнула она, бросая на него суровый взгляд, от которого даже Рон поёжился. — Я… Я собирался, — пробормотал Гарри, явно сбитый с толку. — Но… но… Именно в этот момент он заметил мой глаз. Его взгляд тут же метнулся к нему, за ним последовали взгляды остальных. — Элейн, твой глаз… Что… Я оборвала его: — Я должна была догадаться сама. Это моя вина, что я хоть на секунду подумала, будто ты выберешь кого-то кроме неё, — я кивнула в сторону Джинни, зная, что на самом деле она не виновата, но не способная подавить горечь, разросшуюся в груди. — Я рада, что узнала об этом именно так. Иначе бы я продолжала выставлять себя дурой, пока ты смеялся за моей спиной. Хоть что-то из того, что ты говорил мне, было правдой? Часть меня хотела, чтобы он сказал “нет”. Другая часть отчаянно надеялась, что он скажет “да”. Я не знала, что из этого было бы хуже. — Я не лгал тебе, ясно? Я никогда бы не смог солгать тебе, Элейн, ты мой самая близкая подруга. Я… я просто… — Гарри, казалось, не мог найти нужных слов, ничего, что могло бы облегчить его вину, написанную у него на лице. — Я просто понял, что давно испытываю чувства к Джинни, и ты помогла мне это осознать. Я рассмеялась — сухо, горько. — Вот уж прекрасно. Просто замечательно. Значит, я была для тебя просто способом понять, что ты на самом деле хочешь кого-то другого. То, что было между нами… хоть что-то значило для тебя? Ты вообще… когда мы… — мне было тяжело это выговорить, но по лицам остальных я поняла, что они и так поняли, о чём я. Гермиона и Рон выглядели шокированными, и это, по крайней мере, было небольшим утешением — значит, они ещё оставались на моей стороне. — Элейн, ну же, это нечестно, — возразил Гарри, делая шаг вперёд, будто собираясь что-то сделать, но я отступила назад и наткнулась на холодную каменную балюстраду. — Ох, это нечестно? Мне так жаль, Гарри, — выплюнула я. — Ты прав. Я поступаю несправедливо. Гермиона и Джинни заметно вздрогнули от моего тона, но я не собиралась останавливаться. — У меня были худшие две недели в жизни, и я шла сюда, чтобы сказать тебе… — сердито сказала я, ткнув его в грудь, — что хочу быть с тобой. Но, похоже, Джинни меня опередила. Джинни сглотнула. — Послушай, всё не так, как ты думаешь. Я… я даже не знаю, как так получилось, правда. Вы ведь даже никогда не были… ну, официально вместе, не так ли? Я с трудом удержалась от закатывания глаз — не хотела выглядеть по-детски в этой отвратительной ситуации. — Знаешь что? Ты права. Гарри ведь никогда не говорил, что хочет быть со мной, так что ему вполне позволительно поиграть с моими чувствами, а потом просто переключиться на другую девушку, а мне остаётся только смириться, да? Потому что зачем моему лучшему другу говорить мне правду? Почему он должен проявить хоть каплю уважения и сначала сказать мне, что не чувствует ко мне ничего подобного, прежде чем уйти к другой? Особенно после того, как он был моим первым? Почему я вообще ожидала от него хоть какого-то уважения? — выплюнула я, сощурив глаза и глядя на Гарри с нескрываемой враждебностью. Я постаралась не поморщиться, когда движение натянуло болезненную кожу у виска. Боль была здесь, обжигающе реальная, всепоглощающая. Я была уверена, что вот-вот зальюсь слезами ненависти, но гнев и жажда мстительности были куда проще для восприятия. Они не дадут мне развалиться. Гораздо легче было ухватиться за пламя, разгоравшееся внутри меня. — Мне жаль. Правда, Элейн, больше, чем ты можешь себе представить, — умолял Гарри, а взгляды окружающих ощущались слишком навязчивыми. Я покачала головой. — Оставь это, Поттер, для кого-нибудь, кто действительно будет слушать весь этот бред. Виновата только я, что поверила, будто ты мог бы опуститься до того, чтобы быть со мной. Жестокий удар. И я почти пожалела о своих словах, когда увидела, как они отразились на его лице. Почти. Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать, но, честно говоря, мне уже было всё равно. Моё терпение и без того висело на волоске после странной встречи с Малфоем несколько минут назад. Обратившись к Рону и Гермионе, я дружелюбно сказала: — Спасибо за подарок. Увидимся позже. Гермиона мягко мне улыбнулась, а Рон, лицо которого всё ещё горело красным от напряжённой ситуации, просто кивнул. Я чувствовала, как Гарри смотрит мне в спину, когда я разворачивалась. И хотя в этот момент мне больше всего хотелось разрыдаться, я держала себя в руках, пока не добралась до уединения своей пустой комнаты. И только тогда дала волю всей своей печали, боли и смятению, разразившись тихими, горькими рыданиями.