Splinter.

Поездка домой на зимние каникулы была одновременно приятной и напряжённой, как всегда. Отец Драко никогда не был ласковым — вместо похвалы и поддержки он предпочитал жёсткие слова и суровые наказания, и в этот раз ничего не изменилось. Разве что в этот раз он был намного злее, когда Драко вернулся домой на Рождество. Но он справился. Как всегда. Закрываться в себе и доводить себя до предела — вот единственный способ иметь дело с отцом. Он понял это ещё в самом раннем детстве. А вот его мать была полной противоположностью — день по сравнению с его ночью, прохладный весенний ветерок против осеннего бушующего пламени, и Драко бесконечно любил её за это. Она осыпала его похвалами, говорила, как гордится его успехами в учёбе в этом году, и подарила ему безумно дорогие именные часы с гравировкой: «Моему сыну, который наполняет мою жизнь светом и смыслом». Она всегда видела в нём хорошее. Даже тогда, когда он сам не был уверен, что в нём осталось хоть что-то хорошее. Возвращение в Хогвартс после каникул всегда было для него чем-то двояким. Сколько бы он ни твердил, что ненавидит эту школу, здесь всё же было немало вещей, которые он искренне любил. Но об этом он никому бы не сказал. Репутация обязывает. Каникулы пролетели быстро, и теперь Драко возвращался в Хогвартс. Полуденное солнце едва пробивалось сквозь тяжёлый слой облаков, когда он пересёк порог замка и направился по извилистым коридорам в сырые подземелья. В гостиной Слизерина было довольно пусто: несколько скучающих студентов беззаботно сидели у камина или разговаривали в маленьких группах приглушёнными голосами. Когда Драко вошёл, несколько первокурсников торопливо бросились в сторону, лишь бы не попасть под один из его ледяных взглядов, что вызвало у него неприятное, но всё же удовлетворение. Бросив свои вещи в общей спальне, он едва заметно сморщился от лёгкого запаха несвежего воздуха. Крэбб, как обычно, лениво раскинулся на кровати, его вещи были разбросаны повсюду в хаотичном беспорядке. Это раздражало Драко с первого года их учёбы. Даже не потрудившись заговорить с ним, он лишь недовольно фыркнул и принялся разбирать свои вещи — свитера, джинсы, всё тех же чёрных, зелёных и серых оттенков, что и его сегодняшняя одежда. Он изо всех сил старался не думать о злополучном шкафу, спрятанном в одной из его версий Выручай–комнаты, но стоило краю его дорогого чёрного свитера с закатанными рукавами чуть приподняться, обнажив бледную кожу на предплечье — будущий холст для метки, — как он вновь об этом вспомнил. Пустое место на коже неприятно сжимало желудок. Ему нужно было продолжать работу над этим проклятым шкафом. Но каждый раз, когда он оказывался рядом с ним слишком долго, ему становилось тошно и тяжело, и он всё сильнее желал, чтобы это скорее закончилось, чтобы он мог перестать навещать его дважды в неделю. «Это честь», — шептал ему отец, его рука болезненно сжимала плечо, когда Драко заколебался после того, как в поместье прибыл приказ от Волан–де–Морта. И именно эти слова Драко повторял себе каждый раз, когда шёл на седьмой этаж. Оказавшись в пустом коридоре, он осторожно огляделся, чтобы убедиться, что рядом никого нет, и подошёл к стене. Вскоре тяжёлая дверь начала вырезаться прямо из каменной поверхности. Он протянул руку, чтобы открыть её, но вдруг услышал лёгкий, парящий в воздухе звук… похоже, это было произведение какого-то маггловского композитора. Музыка становилась отчётливее, когда Драко бесшумно толкнул дверь и вошёл. Когда он увидел, кто сидел за пианино, его губы скривились в лёгком презрении. Густые, длинные волосы Адлер мягко покачивались в такт мелодии. К своему раздражению, он вынужден был признать, что её игра была вовсе не ужасной. Нет, наоборот — настолько хорошей, что он даже пожалел, что её рука случайно соскользнула на диссонансный аккорд. Рефлекторно фыркнув, он тут же понял, что выдал своё присутствие. Драко стоял всего в нескольких шагах от порога комнаты, пианино находилось в семи–восьми футах впереди него. Когда Адлер повернулась, он тут же заметил — даже с такого расстояния — яркий синяк, расползшийся по её виску и глазу. Багрово–лиловые оттенки выделялись даже при слабом мерцании расставленных по комнате ламп. По животу Драко пробежала волна отвращения, но он не мог понять, с чем именно она была связана. Это было вызвано его ненавистью к ней? Или, что ещё хуже, тем мерзким чувством, которое поднималось в нём от осознания её боли? Адлер недовольно скривилась, встретившись с ним взглядом. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — спросила она своим чистым, серебристым голосом. — Я мог бы спросить тебя о том же, — ответил он, стараясь звучать небрежно, хотя его мысли снова возвращались к тёмному, зловещему шкафу, затаившемуся в углу. — Я думал, сюда больше никто не может попасть. Это моя комната. Её длинные ноги были облачены в довольно узкие джинсы, а свитер, хоть и был толстым, всё же мягко облегал её новые формы, что Драко отметил, когда она встала. Да, за прошедшее лето она изменилась, её некогда нелепая худоба сменилась на более изящное и утончённое телосложение, но он отказывался признавать, что в первый день в поезде это вызвало у него хоть какой-то интерес. Тем более что его отвращение к ней по-прежнему оставалось главной эмоцией, едва он её видел. Она язвительно заметила, что его отец, должно быть, заставлял его играть на пианино, что, к величайшему детскому ужасу Малфоя, на самом деле было правдой. Но, отвлекаясь от её насмешек, он решил зацепить её за этот отвратительный синяк под глазом, который, похоже, всё ещё жутко болел. На его губах мелькнула коварная ухмылка. — Не твоё дело, Адлер. Кстати, отличный фингал. Должно быть, хороший удар. И, поскольку он просто не мог удержаться — за этот год, проведённый рядом с ней, он никогда не мог удержаться, — он сделал несколько шагов вперёд. Знакомый за последние месяцы аромат ванили и бергамота коснулся его носа, и он слегка сморщил его. Ему знал, что её заденет такая прямолинейность, и её лицо ясно дало ему понять, что он был прав. — Отвали, — бросила она в ответ, но её голос дрогнул, пусть и едва заметно. — Я упала. Он не смог сдержать резкий, насмешливый смех, который закипел в горле. — Конечно, Адлер. Я не идиот. Я знаю, как выглядит синяк от удара. Твой отец наконец устал смотреть на твоё уродливое личико, или он просто не смог больше терпеть своё жалкое отродье? Её лицо застыло, как и всегда, когда речь заходила об отце. Драко, конечно, преувеличивал. На самом деле, Адлер вовсе не была уродливой. Если бы не её маггловское происхождение, он, возможно, уже год–два назад предложил бы ей провести ночь вместе или завести какую-нибудь бесполезную, чисто физическую интрижку, когда начал действительно замечать девушек. Её волосы мягко обрамляли лицо, которое, несмотря на высокие скулы и прямой, строгий нос, всегда выглядело удивительно нежным. А её голос — чёртов голос — каждый раз попадал в какой-то глубинный нерв внутри него, даже когда отвращение к ней было особенно сильным. Но это ничего не значило. Это была лишь жалкая случайность. От одной только её внешности его воротило. И никогда в жизни Драко Малфой не опустился бы настолько, чтобы быть с ней. Он скорее умрёт. — Я же сказала тебе, Малфой. Я упала. Оставь это, — процедила Адлер, но он уловил острую боль, прорезавшую её слова. И что-то… что-то неприятно ёкнуло в его груди, когда он заметил, как её тело напряглось от гнева и обиды. Её тёмные, сверкающие яростью глаза встретились с его взглядом. Он надеялся, что она не увидела этот миг слабости, но стоило взглянуть на её глаза, как он понял — она увидела. Он лениво опустился на бархатный диван, усталый после дороги. Её ложь была жалкой. И он надеялся, что она хотя бы не настолько глупа, чтобы думать, что он в неё поверит. — Ты полная идиотка, если думаешь, что кто-то в это поверит. Особенно учитывая, что все знают о твоем отце, — огрызнулся он. В жилах закипало уже привычное раздражение и отвращение, которые он всегда испытывал, разговаривая с ней. А ещё этот зловещий, тёмный шкаф в углу… Его настроение стремительно портилось. Он буквально видел, как в ней вспыхнул гнев, и с трудом сдержал насмешливую ухмылку, заметив, как она сжала кулаки. Он смотрел на неё с идеальной смесью надменности и презрения. — Ты не знаешь, о чём говоришь. Я упала. Думай что хочешь. Мне всё равно, — отчеканила Адлер, её поза была пропитана той ненавистью, которую она к нему испытывала. Он не был уверен, зачем ей так важно убедить его. Но это не имело значения. Потому что злить её было слишком легко. За последние две недели дома он скучал по этому. Это было самое простое и быстрое средство, чтобы хоть ненадолго унять грызущий его изнутри, вечный, неослабевающий стресс. Почти единственное средство. Почти. — Тогда почему же, Адлер, ты так отчаянно пытаешься меня убедить? Почему тебе вообще важно, во что я поверю? — спросил он, внимательно изучая её лицо в поисках паники или хотя бы тени дискомфорта. — Мне не важно. Ты просто самодовольный идиот, который думает, что знает всё. А ты не знаешь, ясно? И было что-то в её тоне, в том, как она будто сдерживала огромную злость и боль, что заставило его вдруг подняться и шагнуть вперёд, сокращая расстояние между ними до фута. Синяки на её мягкой коже вблизи казались ещё сложнее, ещё ярче. Это вызывало в нём какое-то странное, извращённое желание — протянуть руку и почувствовать эту отметину, оставленную, скорее всего, кулаком её отца. Хотелось… в каком-то больном смысле разделить её боль, как тогда, много недель назад, когда она увидела его. — Я знаю куда больше, чем ты думаешь, — тихо заговорил он, стараясь держать голос ровным. — Я знаю, как выглядит лицо после удара. Я знаю, как на следующий день в голове гремит пульсирующая боль. Я знаю, как каждое движение лица отдается в черепе. Он проигнорировал вспышку узнавания в её глазах. Говорить о своём отце? Бессмысленно. Это было тупиком, в который он не собирался заходить. Тем более что этот разговор всегда приносил с собой неприятное, глубокое, старое жжение в груди. Но цвета, что покрывали её кожу, были слишком притягательны. Он должен был протянуть руку и коснуться этого испорченного холста, должен был почувствовать то, что сразу же привлекло его взгляд, стоило ей повернуться к нему. Её кожа была горячей под его пальцами, а подушечка большого пальца осторожно, почти нежно скользнула по синяку. Их взгляды встретились. И как будто очнувшись, Драко осознал, кого он сейчас трогает. Он резко отдёрнул руку, как если бы обжёгся. Как если бы сама её кожа могла его осквернить. Любопытство в её глазах было слишком похоже на нечто, от чего он тут же поискал, что сказать, чтобы вернуть её ненависть. — И что же ты сделала, чтобы твой отец тебя ударил? Он знал, что это не честно. Он знал, что его собственный отец бил его просто так, без всякой причины. Но зато это был идеальный удар, чтобы вывести её из себя. А какая, к черту, разница, честно или нет? Это же Адлер. Каждый раз, когда он видел в её взгляде боль, нервозность, уязвимость, — в нём вспыхивало удовлетворение. — Что я сделала?! — Адлер смотрела на него с чистым, ошеломлённым негодованием. — Ты конченый ублюдок, ты знаешь это? Я ничего не сделала! — прошипела она, резко отступая назад. И Драко почувствовал, как внутри него что-то слабо расслабилось — как будто он снова мог дышать. Он закатил глаза, довольный тем, что разговор наконец отдалился от той их слишком близкой секунды. — Ладно, Адлер, будем играть в семантику. Тогда что случилось? И, Мерлин его побери, он вдруг понял, что спрашивает не просто из вредности. Ему действительно было любопытно. — А тебе-то какое дело? Хочешь потом использовать это против меня? Он хотел бы, чтобы это было единственной причиной. — А что, мне нельзя просто поинтересоваться? — лениво бросил он. — Ты приходишь в школу с ужасным фингалом, который невозможно не заметить, и злишься только потому, что я спросил, что случилось? Ты смешна. — Ах да, конечно. Ведь так безумно с моей стороны думать, что ты обязательно использовал бы это против меня. Особенно учитывая, что я ни слова никому не сказала о том, что произошло в прошлый раз, когда мы были здесь. Игнорируя её, он продолжил: — Что случилось? Он твердил себе, что делает это лишь для того, чтобы разозлить её, чтобы по-настоящему причинить боль, но мерзкий, едва слышный голос в голове нашёптывал, что это не единственная причина. И от этого в нём закипала ярость. — Господи, это всё, что ты можешь сказать? Я упала. Веришь или нет, так и было. Что-то в её использовании маггловского сленга, что-то в том, насколько сильно он был зациклен на этом, настолько раздражён этим, заставило его крепко сжать её за бицепс, сжимая до тех пор, пока он не увидел знакомую гримасу боли на её лице. Он резко притянул её ближе, слишком близко. Её фигура теперь почти полностью терялась в тени его собственного тела. Её тепло. Запах пряных духов и лёгкий аромат сигаретного дыма, что тлел на её коже. Адлер смотрела на него так, будто он сошёл с ума. Возможно, так оно и было. — Какого чёрта? Отпусти! Её тщетные попытки вырваться только вызвали у него усмешку. Он наслаждался этим. Наслаждался тем, насколько слабее она была по сравнению с ним. — Что случилось? — повторил он, и воздух между ними вдруг стал жарким, тяжёлым. Она смотрела ему в глаза. Даже перевела взгляд на его чёртов рот, и от этого у него внутри вспыхнул огонь, слабо мерцающий в ожидании её ответа. Он вдруг понял, что тон его голоса изменился. Он больше не был злым. Не был насмешливым. Он стал… мягче. И это его пугало. Но не настолько сильно, как должно было бы, потому что запах её духов переполнял его лёгкие, а самое худшее — она перестала пытаться вырваться. Она просто стояла, смотря на него. — Ладно. Он ударил меня, ясно? Это то, что ты хотел услышать? Мой отец ударил меня, а потом сказал, чтобы я убиралась и никогда не возвращалась. Я встала против этого тупого ублюдка, и он просто выгнал меня. Доволен? — Адлер зашипела, но блеск в её глазах говорил Драко, что её рана была гораздо глубже, чем она когда-либо признает. Он ждал, что внутри него вспыхнет привычное чувство удовлетворения. Но оно не вспыхнуло. В эту затяжную тишину, что повисла между ними, не пришло ничего из того, чего он ожидал. Ни самодовольства. Ни злорадства. Ничего. Только жалость. И… ярость. Выставил её из дома? Собственную дочь? Даже его отец, со всеми своими недостатками и жестокостью, никогда бы не оставил его одного. Никогда бы не выгнал его, особенно пока он всё ещё учился, пусть он и был, технически, взрослым. Его отец был жесток, но только тогда, когда Драко делал что-то не так. Он никогда не наказывал его просто за существование. Так не должно было быть. Так не бывает. — Ну вот, разве это было так трудно? — спросил он, стараясь, чтобы голос прозвучал насмешливо. Но вышло слишком мягко, слишком спокойно. Он возненавидел себя за это. — Почему тебе это вообще так невыносимо важно, а? Драко не ответил сразу. Потому что у него не было нормального ответа. Тот единственный, едва различимый ответ, что рождался в самых дальних уголках его разума, был настолько непозволительным, что если бы его отец узнал… На этот раз он точно бы его убил. Так что Драко просто промолчал. Но внутри него уже начинало кипеть. Адлер снова посмотрела на него, её тёмные, слишком тёплые глаза заглядывали прямо в него, снова спрашивая, почему ему так не всё равно. Эта настойчивость вывела его из себя. Внезапная, свирепая ярость поглотила его, смывая всё остальное. Он быстро, почти резко отпустил её, на грани того, чтобы оттолкнуть. Ему хотелось толкнуть её так, чтобы она упала на холодный каменный пол, чтобы она от него убралась. Но он не стал. Сделал глубокий вдох. Заставил своё лицо оставаться бесстрастным. И низким, угрожающим голосом произнёс: — Убирайся. Её раздражающе упрямое лицо исказилось в недоумении. — Что? Нет. Вообще-то, я пришла первой. Чёртова Адлер. Она всегда упрямилась, всегда лезла в его голову, всегда доводила его. И он больше не мог её терпеть. Не мог терпеть эти глупые, оленьи глаза. Не мог терпеть этот дурацкий порыв эмоций, который всегда был у неё на лице. И тогда он позволил ярости, что бурлила в нём, вырваться наружу. — Вон! — крикнул он. Адлер вздрогнула. Драко заметил это и запомнил — на тот случай, когда сможет насладиться тем, какое влияние оказывает на неё. Но она всё ещё стояла на месте, глупо застыв. Тогда он закричал снова, и жар его слов обжёг горло. Он знал, что не скрывает своих чувств. И знал, что она это поняла, когда заметил её жалкий, испуганный взгляд перед тем, как она открыла дверь. Но он ничего не мог поделать с яростью, плещущейся в его крови. Она не угаснет, пока Адлер не исчезнет и её запах не рассеется в воздухе. А он, зараза, имел ужасную привычку задерживаться, даже когда Драко этого не хотел. Он простоял так ещё несколько мгновений, кипя от злости, вдыхая этот проклятый, сладковатый, терпкий аромат её духов, всё ещё витавший в воздухе. С отвращением к самому себе он понял, что уже привык к этому запаху. Он стал знакомым. Обычным. Будто эта маггловская дрянь имела право быть рядом с ним так часто. Глубокие вдохи не помогли — только наполнили лёгкие её запахом ещё больше. Драко раздражённо выдохнул, затем развернулся и покинул комнату, понимая, что должен очистить голову, прежде чем снова браться за этот проклятый шкаф, что, казалось, насмехался над ним. Возвращаться в гостиную было слишком опасно — там он только разозлился бы ещё больше. Поэтому он отправился бродить по коридорам, высматривая, нет ли поблизости какого-нибудь первокурсника, которого можно было бы напугать. Толпы студентов постепенно заполняли проходы, и вскоре его внимание привлекла знакомая фигура. Адлер. Она стояла со своей надоедливой компанией. Гарри Поттер. Джинни Уизли. Лица обоих — виноватые, напряжённые. Драко заинтересовался. Он скучал по её боли после двух недель без неё, так что решил остаться — недостаточно близко, чтобы они его заметили, но достаточно, чтобы услышать. И услышал. Как Адлер кричала на Поттера. Обвиняла его во лжи. В том, что он лгал ей о своих чувствах. В том, что он лгал ей о том, что испытывает к Уизли. О том, что.. О. Так Поттер и она… В желудке что-то неприятно сжалось, когда Драко слушал дальше. Странное, непонятное чувство ревности кольнуло его на миг. Нет, не ревности. Это должно быть отвращение. Не может быть ревностью. Адлер гораздо красивее этой Уизли. Какой же Поттер идиот. Была бы, — раздражённо поправил он сам себя. Но не была, потому что её кровь была ещё грязнее, чем у Уизли. На губах мелькнула кривая ухмылка, когда Адлер дала отпор этому идиоту Поттеру. Его боль было слишком интересно наблюдать, чтобы не насладиться этим зрелищем. Он знал, что будет помнить это долго. Остался в тени, пока Адлер развернулась и ушла, оставив Поттера и Уизли стоять с раскрытыми от сожаления ртами. Как и должно быть. Драко удивился. Казалось бы, идеальный Поттер оказался таким мерзавцем. Но это давало Драко ещё один повод, чтобы причинить Адлер боль. Значит, он был только рад. Спасибо, Поттер, за то, что ты такой ублюдок. Интересно, плакала ли Адлер? Он никогда не видел, чтобы она по-настоящему плакала. И какая-то больная часть его хотела бы увидеть. А затем Драко поймал себя на мысли: «Почему, чёрт возьми, он вообще столько о ней думает сегодня?» Он задавался этим вопросом всю дорогу до уединённой ванной на втором этаже. Там, где он встал перед зеркалом. Где увидел своё отражение. Бледное. Измождённое. И это проклятое чувство… Сострадание. Он снова вспомнил этот чёртов синяк на её лице. Вспомнил, как Поттер её предал. И вдруг — слепая ярость на самого себя. Прежде чем он успел остановиться, кулак со всей силы врезался в зеркало. Хруст. Стекло разлетелось на сотни осколков. Боль пронзила костяшки пальцев. Красные капли упали на холодную раковину. Он тяжело дышал. Раздражённый. Злой. Запутанный. В этот момент Драко дал себе клятву. Он покончит с этим больным, извращённым танцем, который он разыгрывал с Адлер. Он обожал причинять ей боль. Обожал выводить её из себя, доводить до точки, где она срывалась на нём. Наслаждался яростью, вспыхивающей в её тёплых глазах. Любил, как её трясло, когда она кричала на него. Но теперь… Теперь он понял, что всё это рисковало превратиться во что-то большее. Во что-то, о чём он даже не мог позволить себе думать. Потому что ему совершенно не хотелось узнать, каково это — оказаться под полным гневом его отца. Драко взглянул на своё отражение. Отвращение. Человек, смотревший на него сквозь треснувшее стекло, вызывал омерзение. Слишком жёсткий взгляд. Слишком резкие черты. Слишком расслабленная поза — несмотря на все месяцы стресса и путаницы. Он даже восхитился собой за то, что выглядел так, будто всё в порядке. Хотя на самом деле распадался. Точно так же, как это зеркало. Он возненавидел ту едва ощутимую боль, что сжала сердце при мысли о том, что больше не будет причиной страданий Адлер. И понял: Он влип по уши. Так глубоко, что даже не собирался пытаться выбраться. Его бледная рука была перепачкана яркими алыми полосами. Но он даже не попытался стереть кровь. Или собрать осколки. Боль нужна ему. Она заземляла. Помогала сосредоточиться. На главной задаче. На том, что он должен закончить до конца года. Капли крови оставались за ним, когда он вышел. Зимний воздух обжёг его кожу, заставив рану пульсировать от боли. Но он только глубже погрузился в неё. В неё. И в бесчувственность, которая стала его единственным спутником.