Dark diligence.

Видеть Элейн привязанной к стулу, неспособной контролировать слова, слетающие с её губ, вызывало у Драко тяжёлое, мерзкое чувство в животе. Услышать, как она против воли призналась, что чуть не попала в Слизерин, было уже достаточно шокирующе, но осознание того, что она подслушала всю беседу Снейпа с Тёмным Лордом, только ухудшило ситуацию. Он не был дураком; прекрасно знал, что Тёмный Лорд и большинство его последователей думают о нём. Среди Пожирателей понятие приличия существовало только по отношению к Тёмному Лорду, и его отец никогда не пытался развеять подозрения и насмешки, обращённые в сторону Драко. Какими бы страшными и жестокими они ни были, они были далеко не первыми, кто называл его избалованным, жеманным ублюдком. Но ему было плевать на них. Они — не те, на кого он хотел произвести впечатление. Иногда, правда, он задавался вопросом, когда следование по стопам отца превратилось из гордой готовности в безмолвное подчинение. И, конечно же, именно Элейн должна была наткнуться на Снейпа в момент его разговора с Тёмным Лордом. Узнав об этом, Драко едва не задушил её. Он хотел спросить, как она могла быть такой дурой, почему не ушла сразу, как только поняла, с кем говорит Снейп. Как эта умная, на первый взгляд, девушка, вечно ухитрялась попадать в такие передряги — для него оставалось загадкой. Драко хотелось наорать на неё за то, что не подумала о своей безопасности, но это означало бы признаться, что он заботится о ней. Снова. Но, из-за собственного идиотизма и разбушевавшихся эмоций, делать этого не понадобилось. Он уже достаточно облажался, когда попытался наложить на нее Забвение после того, как Снейп наконец оставил их наедине. Он должен был подождать, должен был понять, что не стоит выполнять заклинание, когда внутри всё клокочет от эмоций. Но ему нужно было вытащить её оттуда как можно скорее. В этом кабинете хранилось слишком много неприятных воспоминаний. Драко не мог поверить, насколько сильно его пронзило выражение предательства и боли в глазах Элейн, когда она вспомнила, что он ей сказал. Это было похоже на удар ножом — видеть, как осознание охватывает её, как её злость вспыхивает и разгорается в тот самый огонь, что так часто был направлен на него. Обычно его злило её раздражение по отношению к нему. Но на этот раз он его заслужил. Драко знал, что заслужил это, и всё же не смог сдержать свою ярость. Она должна понять, что он сделал это, чтобы защитить её. Чтобы уберечь её от того, через что прошёл сам: от того ужаса, когда кто-то врывается в твой разум и копается в мыслях, разрывая их на осколки, оставляя после себя только разрозненные, поломанные фрагменты. Но даже это не облегчало его вины, и он не мог понять, почему. Он сделал это скорее ради неё, чем из-за собственного стыда. Так почему же всё равно казалось, что он совершил что-то чудовищно подлое? Драко не мог понять, зачем сказал ей, что имел в виду каждое слово. Или зачем признался, что за последние месяцы незаметно для себя перестал наслаждаться тем, как её лицо искажалось от раздражения и обиды после его колкостей, и начал совсем неосознанно хотеть оберегать её от зла, скрывающегося в стенах Хогвартса. Может, Снейп тоже подлил ему Веритасерума, и именно поэтому он выплеснул всё это наружу в такой косноязычной, сбивающей с толку манере. А может, ему просто пора перестать оправдываться и стать мужчиной, как любил орать его отец. Лёжа в постели той ночью, отчаянно цепляясь за ощущение её губ, за воспоминание о её пальцах в своих волосах, о горячем прикосновении её бёдер к его телу, Драко чувствовал себя потерянным. Чёрт, он был так потерян. Элейн сказала, что понимает, почему он так поступил. Что он спас её от безумия. Но её слова о том, что она не прощает его, принесли странное облегчение. Она обращалась с ним как с равным, а такое с ним случалось очень редко. И, как ни странно, Драко точно знал, что она имела в виду. Эта… связь между ними была единственным, что не позволяло ему окончательно сломаться. Их споры, их поцелуи, это натянутое напряжение между ними — всё это давало хоть какое-то облегчение от неумолимого, удушающего давления, которое давило на него со всех сторон. Влюбиться в Элейн не входило в его планы. Он не хотел этого. Не хотел постоянно думать о ней. Не хотел чувствовать укол ярости и боли, когда увидел её с подбитым глазом после того, как её отец поднял на неё руку. Он не хотел ничего из этого. Она должна была быть всего лишь отвлечением, способом выплеснуть злость, когда он уже не мог держать её в себе. Только этим она для него и была. Элейн не должна была ничего для него значить. Но он лежал без сна, снова чувствуя возбуждение от одной мысли о её руках — гладких, в отличие от его собственных — теребящих его волосы, пока он целовал её, как зависимый, получающий свою дозу. Салазар, её руки — такие маленькие по сравнению с его, не запятнанные жестокостью, как его. И её слова, мягкие, но твёрдые: «Не сейчас.» Не сейчас. Кто бы мог подумать, что два грёбаных слова могут так глубоко засесть в голове? Что в них может быть столько обещания? Разлад в его мыслях и то, как разум рвал его в две стороны, вызывали такую ноющую боль в голове, что Драко закрыл глаза и заставил себя уснуть. Только во тьме бессознательного он мог найти хоть какое-то спасение от неумолкающего хаоса в его голове. Когда он проснулся, головная боль прошла, но тяжесть в животе не исчезла. Она осталась и во время утренних сборов, и за завтраком. Драко не слышал ни слова из того, что говорили друзья, даже не реагировал на пронзительный голос Панси, сидящей в нескольких местах от него. Он изо всех сил пытался не бросать взгляды в сторону столов Когтеврана и Гриффиндора в поисках Элейн. Но он увидел только Поттера и Уизли, сидящих с той раздражающей Браун, а Грейнджер и Элейн всё ещё не было. Чья-то рука толкнула его локтем, и он уронил еду, которую только что зачерпнул ложкой. — Эй, Малфой, — произнёс Забини, приподняв бровь. — Ты какой-то задумчивый. Драко закатил глаза, тут же надевая на себя маску самоуверенного равнодушия, за которой скрывался от всех. — Всё нормально, — ответил он. — Это из-за… — Скажешь ещё слово — врежу, — оборвал его Драко, понизив голос. — Но нет, не из-за этого. Я же сказал, что всё нормально. Забини взглянул на него пристально. — Ты не выглядишь нормально, приятель. Уже давно. — И какая разница? С другой стороны стола Нотт устало вздохнул. — Может, потому что мы твои друзья? Клянусь Салазаром, Малфой, ты ведёшь себя так, будто никто не имеет права о тебе беспокоиться. Мы знаем, под каким давлением ты сейчас находишься. Мы имеем право волноваться. Драко откусил кусок еды перед тем, как ответить — в основном, чтобы позлить Забини и Нотта, испытывая их терпение. — Я этого не говорил. Но со мной всё в порядке, так что хватит об этом. У меня и так достаточно проблем, чтобы ещё и вы начали носиться со мной, будто за мной нужен уход. — Боже, какой ты несносный, — сказал Нотт, качая головой. — Кстати, вчера тебя искал Снейп. Что ему нужно было? — Хотел обсудить одно задание. Утомительный ублюдок, — ответил Драко, заставив Забини усмехнуться. Ложь, конечно. Но он точно не собирался рассказывать им всю историю. Это вызовет вопросы, а он был слишком усталым и раздражённым, чтобы сейчас на них отвечать. — И не говори, — отозвался Забини. — Этот идиот влепил мне тролль за последнее эссе, потому что я неправильно расставил пробелы. Да мне плевать на этих дементоров. Они тут весь третий курс ошивались, зачем нам снова их изучать? — Тролль? — переспросил Драко. — Я же говорил, что могу... — Я знаю, знаю, — перебил его Забини. — Просто подумал, что у тебя и так хватает забот со всем этим. — Почему ты никогда ко мне за помощью не обращаешься? — спросил Нотт, отправляя в рот кусок ананаса. Забини взглянул на него с недоверием. — Потому что ты козёл и никогда не помогаешь, даже когда я прошу. В прошлый раз ты меня кинул ради той старшекурсницы из Пуффендуя. Нотт ухмыльнулся. — Если бы ты видел её голой, ты бы понял. Забини закатил глаза, что только сделало ухмылку Нотта шире. — Не моя вина, что у тебя с этим не ладится. — И не моя вина, что ты рискуешь что-нибудь подцепить, потому что трахаешь каждую, кто согласится, — парировал Забини. Нотт пожал плечами. — Оно того стоит. А ты что? Давно тебя с Панси не видел. Наконец от тебя устала? — обратился он к Драко. Драко фыркнул. — Она ебанутая. Я не мог провести рядом с ней ещё ни минуты, не задумываясь о прыжке с Астрономической башни. Здесь все либо скучные, либо угодливые, либо и то, и другое. Мне все равно не до этого. — Ну, звучит странно, потому что, кажется, я слышал, как Поттер пару дней назад жаловался на тебя, Адлер и какой-то коридор, — заметил Нотт. Драко почувствовал, как у него неприятно сжался желудок, но не подал виду. — Поттер вечно на что-то жалуется. И Адлер, и он оба занозы у меня в заднице. Едва терплю её на Зельеварении, и то потому, что выбора нет. Слова дались ему слишком легко, будто он играл какую-то роль. Нотт пожал плечами. — Как скажешь. Просто к тому, что если бы ты с кем-нибудь замутил, может, меньше бы нервничал. — Да, может, тогда не был бы таким занудой, — усмехнулся Забини, а Нотт громко рассмеялся. Драко бросил на них злой взгляд, но ничего не ответил. А что бы он сказал? Что только вчера целовался с девушкой, а от этого ему стало только хуже? Забини и Нотт заговорили о какой-то девушке, но Драко не слушал — его внимание привлекла Элейн, вошедшая в Большой зал вместе с Грейнджер и Чанг. На её лице сияла яркая улыбка, которую он давно не видел, и что-то внутри него болезненно сжалось, хотя он отказывался давать этому чувство имя. Она даже не взглянула в его сторону, а вот Драко не мог оторвать от неё глаз. Или, чёрт возьми, от того, как её белая рубашка формы была слишком маленькой, слишком обтягивающей. Его взгляд был прикован к ней, когда она села за стол Когтеврана напротив него, с Грейнджер и Чанг, чьи спины заслоняли её от остальных. Должно быть, это была рубашка Грейнджер или Чанг, потому что Драко был уверен — свои вещи Элейн никогда так не носила. Он бы заметил. Вчерашний вечер только усилил его желание — оно горело в нём горячо и глухо, даже после того как Снейп допросил её, а она пришла в ярость из-за того, что он стёр ей память. И когда её пуговицы натянулись на груди, стоило ей наклониться вперёд, становилось только хуже. И это было не в первый раз в этом году, когда Драко проклинал тот факт, что в этом учебном году Элейн вернулась в Хогвартс такой взрослой, такой другой. Сначала он её даже не узнал — волосы стали длиннее, мягче, тело приобрело формы, от которых брюки сидели слишком плотно, и он почти смог бы забыть, насколько она его раздражала. Почти — ключевое слово. Потому что стоило ей заговорить, и Драко тут же вспомнил, почему когда-то изо всех сил стремился её задеть. Он хотел бы всё ещё находить её такой же невыносимой. Чёрт, Драко вообще хотел бы многого. Большинство из этих желаний он никогда не осмелился бы озвучить; да и в одиночестве редко позволял себе даже думать о них. Но желания ничего не меняли. Они не приносили ему никакой пользы. Позволяя себе хоть ненадолго предаваться фантазиям, он лишь чувствовал, как стены вокруг сжимаются, давят на него, пока ему не начинало казаться, что он задыхается. Элейн, однако… Её он себе позволил. Сначала бессознательно, а потом она стала своего рода наградой за то, что он делал что-то правильно. Или хотя бы за то, что не заставляло его отца приходить в ярость. Короткие, мимолётные моменты, которые всегда заканчивались слишком быстро. Вскоре ему придётся отказаться и от них, но пока… пока он мог позволить себе хотя бы эту слабость. Но Элейн была для него не только утешением, но и наказанием. Она сводила его с ума, заставляла сомневаться, стоила ли она вообще всего этого, заставляла его чувствовать себя таким же порочным, каким она была… чистой. Возможно, именно поэтому он к ней тянулся. Его собственный разум любил его мучить — в этом году он понял это как никогда. И в какой-то момент источник его ненависти перестал быть связан с тем, что она магглорожденная. Драко давно смирился с тем, что у него никогда не будет ничего по-настоящему хорошего. Он это принял. Правда, в последнее время его единственным спутником стало невыносимое чувство опустошённости. Урок защиты от Тёмных искусств начался с того, что Драко поклялся сосредоточиться на занятии, на Снейпе и его пронзительном, давящем взгляде, но он никогда не умел держать обещания, данные самому себе. Как только Элейн вбежала в класс, тяжело дыша, он понял, что больше не улавливает ни слова из того, что говорит Снейп. Когда же он перестал так ненавидеть её? Эта мысль не давала ему покоя почти каждую минуту бодрствования. Может, Забини и Нотт были правы — в последнее время с ним и правда что-то было не так. Монотонный голос Снейпа легко отступил на задний план, а мысли Драко сосредоточились не только на том, когда, но и как. Как так получилось, что Элейн — девушка, которую он ненавидел больше всех, кроме своего отца, — стала той, кого он искал, когда просто хотел, чтобы кто-то был рядом? В первый раз это случилось случайно. По-настоящему случайно. Он никак не мог предугадать, что она наткнётся на него, когда он, истекая кровью, отчаянно пытался добраться до Выручай–комнаты и залечить раны, прежде чем упасть без сил на холодный каменный пол. И ещё одна вещь, которую он никак не мог понять: Элейн, несмотря на то, что с самого их знакомства он был с ней исключительно жесток, помогла ему. Она перевязала его раны, запачкала руки в его крови и даже не дрогнула. А ведь он вёл себя с ней тогда просто отвратительно. Воспоминание об этом вечере всегда вызывало у него с трудом скрываемую гримасу — и дело было не только в боли, отголоски которой он всё ещё чувствовал. И всё же, несмотря на его оскорбления, она его вылечила. Он не знал, что она такая… самоотверженная. Чёрт, он вообще знал о ней очень мало — пока однажды не подслушал в Косом переулке разговор двух преподавателей Хогвартса. Один из них рассказывал другому, что Элейн каждое лето возвращается в школу исхудавшей, с тёмными кругами не только под глазами, но и на руках, и на ногах. Драко делал вид, что рассматривает какие-то книги о растении, название которого он даже не знал, пока профессор не произнёс: «Бедняжка мисс Адлер и её жестокий маггл-отец». Конечно, этот ублюдок оказался магглом. Драко также не чувствовал ничего похожего на влечение к кому-либо со второго курса — до тех пор, пока не увидел, как Элейн выходит на поле перед первой игрой сезона по квиддичу. Дождь пропитал её мантию, делая её полупрозрачной, а капли воды искрились на скулах и губах. Но всё это не имело значения, правда? Не имело значения, что Драко узнал, насколько Элейн сильная, умная и саркастичная — настолько же, насколько она была раздражающей, вспыльчивой и слишком критичной. Пока он работал над Исчезательным шкафом и пока его предплечье оставалось чистым, прежде чем на нём появится змея из чёрных чернил, всё это никогда не могло иметь значения. Тот факт, что она была магглорожденной, больше не раздражал его так, как раньше; больше не вызывал отвращение и не заставлял губы презрительно кривиться. Кто-то назвал бы это прогрессом, кто-то — всего лишь минимально допустимым изменением, но Драко был уверен, что это должно что-то значить. Это должно было означать, что он — не точная копия своего отца. Урок зельеварения закончился раньше, чем Драко успел даже сделать вид, что слушает. Он знал, что Снейп позже отведёт его в сторону и расспросит об этом, но Драко было всё равно. Снейп стал настолько навязчиво опекать его, что он едва мог дышать, не говоря уже о том, чтобы работать над тем, чем действительно нужно. В любом случае, делать вид, что его интересуют занятия, было трудно. Трудно было заботиться вообще о чём-либо, когда почти все его мысли были сосредоточены на чёртовом шкафу. Драко ненавидел своего отца за многое, но то, что тот заставил его согласиться на это, почти возглавляло список. Он и не думал просить о помощи. Не тогда, когда вокруг было так много глаз и ушей, а выживание его семьи зависело от того, справится ли он. Возможно, это делало его плохим сыном, но если бы Тёмный Лорд угрожал только его отцу, Драко давно бы сдался. Единственной причиной, по которой он продолжал работать — и над шкафом, и над учёбой — была его мать. Это не её вина, что её муж оказался жалким подобием волшебника в лучшем случае и жестоким тираном в худшем. Занятия проходили, как всегда — в потоке информации, за которую он едва цеплялся, и резких замечаний преподавателей о том, что ему следует внимательнее слушать. Драко не понимал, зачем они вообще пытаются. Он и без этого получал оценки выше, чем большинство тупиц в школе. Единственный предмет, который всё ещё доставлял ему удовольствие — Зельеварение, даже несмотря на то, что в этом году его преподавал раздражающий Слизнорт. С первого курса это был его любимый предмет, но он говорил об этом только Забини и Нотту. Впрочем, рассказывать об этом было особо некому, кроме них. Было что-то странно успокаивающее в том, чтобы получить чёткий набор инструкций и следовать им безупречно. Это приносило Драко редкое ощущение покоя, которое он почти перестал испытывать. Он, как обычно, вошёл в класс с опозданием, потому что какая разница? К тому же теперь ему не приходилось нетерпеливо ждать появления Элейн, и за последние две недели это стало приятным бонусом. Слизнорт лишь мельком взглянул на него и продолжил лекцию, пока Драко занимал своё место в заднем ряду — как и на всех других занятиях. Он предпочитал держаться подальше от любопытных взглядов преподавателей и учеников. Кивнув Забини и Крэббу в знак приветствия, он устроился на месте. Элейн делала записи своим наклонным, закруглённым почерком, который Драко за этот год успел изучить до мельчайших деталей. Перо мягко скользило по пергаменту. Драко даже не потрудился достать чернила и бумагу. Он никогда не вёл конспекты — и уж точно не собирался начинать на шестом курсе. Слизнорт пространно рассказывал о зелье, которое они собирались варить в этот урок, но Драко был сосредоточен на том, чтобы не обращать внимания на Элейн. Судя по всему, это была бесконечная задача. — …это парное зелье из-за своей чувствительности ко времени, — услышал Драко, когда наконец снова настроился на тучного профессора. Ну, разумеется. Элейн не услышала, на какую страницу велел открыть учебник Слизнорт — Драко понял это по тому, как её взгляд быстро метался по комнате, пока она не заметила кого-то с открытой на нужном месте книгой. Листая свою небрежно, он вспомнил, как в начале года с едва заметным взмахом палочки открыл её учебник на правильной странице. Тогда он поклялся себе, что сделал это лишь для того, чтобы избежать её надоедливых вопросов. Драко не знал, чего ожидал от неё после прошлой ночи, но точно не этой спокойной, почти безразличной манеры. Обычно у неё была склонность к драматизму и излишним эмоциям — что его невыносимо раздражало, но сегодня всё было иначе. Сегодня он хотел… Чёрт, чего-то большего, чем пара слов о том, кто какие ингредиенты принесёт. Но уж точно не он должен был начинать этот разговор. Он и так раскрыл перед ней душу — или, по крайней мере, сказал, что чувствует. Теперь её очередь, и Драко не собирался менять свою позицию. Если в нём и было что-то постоянное, так это упрямство — качество, которое сводило его отца с ума бесчисленное количество раз. Работать с Элейн рядом всегда было непросто, но он никогда бы не признался, что причина этого изменилась так кардинально. Никогда бы не признался, что вместо того, чтобы заткнуть её ударом, он хотел целовать её губы, оттенённые лёгким румянцем. Что вместо того, чтобы держаться от неё как можно дальше, ему хотелось исследовать каждую линию её тела. Желательно под её чёрной мантией, края которой начали изнашиваться. Признаться, что Элейн его привлекает — такого он не мог себе представить даже в самых смелых фантазиях. Но он до сих пор не мог заставить себя признать, что всё дело не только в физическом влечении. Если он позволял себе думать лишь о том, что хочет сделать с ней, а не о том, что хочет разделить с ней, это помогало ему ненавидеть себя чуть меньше. Совсем чуть-чуть, но он был готов ухватиться хотя бы за это. — Ну? — произнесла Элейн, нетерпение сквозило в её голосе. — Мы начнём, или у тебя есть дела поважнее? Это определённо помогло отвлечься от мыслей о прошлой ночи. — Сегодня мы какие-то напряжённые, да? — спросил Драко, наблюдая, как она с грохотом выкладывает нужные ингредиенты на стол. — Я не напряжённая, — парировала Элейн. — Я просто хочу закончить это зелье правильно, а времени у нас мало. Драко чуть было не съязвил, что она ведёт себя как любимая ученица, но сдержался. — Как скажешь, Элейн. Обращаться к ней так непринуждённо всё ещё казалось странным после всех тех лет, когда он лишь выкрикивал её фамилию, сопровождая оскорблением. Драко заметил, как лёгкая дрожь пробежала по её спине, когда он назвал её по имени. Этот эффект был слишком соблазнительным, чтобы от него отказаться — даже ради привычки или удобства. Работа была лёгкой, и время пролетело быстро, давая Драко столь необходимую передышку, чтобы попытаться разобраться в своих мыслях, пока он рассеянно помогал Элейн с зельем. Он пропустил, для чего оно предназначалось, но его это мало волновало. Учёба становилась всё сложнее по мере того, как всё больше его внимания поглощала надвигающаяся судьба. — Подай мне тот зелёный флакон, — сказала Элейн, указывая на стеклянный сосуд между ними, наклоняясь над их общим котлом. Драко тихо фыркнул. Манеры у магглорожденных так и не появляются, да? — Даже «пожалуйста» не скажешь? — пробормотал он, чуть сдвигая флакон в её сторону. Элейн в ответ так же раздражённо вздохнула. — Господи, просто дай его мне, иначе зелье будет испорчено. Подняв флакон, Драко небрежно уронил его в её открытую ладонь. Элейн вынула пробку и капнула в котёл четыре капли жидкости неприятного желтоватого оттенка. Зелье тут же начало бурлить и прыгать, пока она медленно размешивала его. Слизнорт неторопливо подошёл, одарив их сияющей улыбкой и похвалой, пока осматривал их работу. — Молодцы! Должен сказать, вы прекрасная пара. Помню, мистер Малфой поначалу не хотел с вами работать, мисс Адлер, но я очень рад, что в этом году вы передумали. Лицо Элейн порозовело, но выражение Драко осталось невозмутимым. Слизнорт наклонился, понижая голос до театрального шёпота: — Не говорите остальным, ведь преподавателям не положено иметь любимчиков, но зелья, которые вы готовите вместе — одни из лучших, что я когда-либо видел. Элейн тихо, довольно рассмеялась. — Спасибо, профессор. Слизнорт подмигнул ей и вежливо кивнул Драко, прежде чем продолжить обход класса. Драко сразу понял, насколько Элейн довольна комплиментом, по тому, как её плечи расправились и на губах мелькнула лёгкая улыбка, даже несмотря на попытку выглядеть безразличной. Он не понимал, зачем она вообще пыталась это скрыть. Все знали, что Когтевран просто живут ради похвалы за учёбу, и Элейн не была исключением. Как бы он ни ненавидел это признавать, но Слизнорт был прав. Зелья, которые им приходилось готовить вместе, неизменно выходили лучше, чем у Грейнджер и Поттера — и эта мысль заставляла Драко самодовольно расправить плечи. Грейнджер могла учиться усерднее, но Драко знал, что умнее её. Ей приходилось добиваться своих высших оценок, а ему — нет. К концу урока зелье Драко и Элейн оказалось одним из двух, которые были приготовлены успешно. Остальные варьировались от слегка неправильного оттенка до полного уничтожения нескольких котлов. Драко даже не пытался скрыть самодовольную улыбку, когда Слизнорт оглядывал учеников с выражением явного разочарования. Было приятно ощутить хоть какую-то победу, даже в такой мелочи, как правильно сваренное зелье. Кроме того, за весь урок Элейн не сказала ему ни одного по-настоящему колкого слова, что, пусть и против его воли, вызвало у Драко едва заметную искру радости, которую он почти не испытывал в последнее время. Он не мог не почувствовать укол зависти, наблюдая, как Грейнджер выходит из класса с радостной улыбкой, шутит что-то, и Элейн смеётся в ответ. К сожалению, это чувство не могло длиться долго. После Зелий весь оставшийся день Драко должен был посвятить работе над этим проклятым Исчезательным шкафом. Он мог поклясться, что эта чёртова штука насмехается над ним, когда он входит в Выручай–комнату. Тёмная массивная громада в углу, зловеще поблёскивающая, словно толстый, маслянистый символ зла. Драко не позволял себе признать это, но его передёргивало от одного вида шкафа, оставляя мерзкое ощущение в желудке и стянутую грудь. Он работал над ним уже несколько месяцев, но прогресс был ничтожным. У него было смутное подозрение, что именно поэтому Тёмный Лорд дал ему это задание. Он наслаждался неудачами, даже неудачами своих последователей; это давало Ему возможность проявить свою истинную садистскую натуру и подвергнуть пыткам тех, кто не выполнил Его приказ. Глубоко вдохнув, Драко снова поклялся, что не станет таким же, как все эти прочие недоумки, служащие Тёмному Лорду. Он Малфой, чёрт возьми. Он не позволит превратить себя в посмешище и не подведёт свою мать. В прошлый раз, когда он работал над шкафом, ему удалось заставить исчезнуть яблоко, и оно вернулось совершенно невредимым. Когда он открыл тяжёлую дверцу и увидел блестящее зелёное яблоко, безупречно лежащее на деревянном полу, он едва не вздохнул с облегчением. Это означало, что у него что-то начало получаться. По приказу Тёмного Лорда, переданному через Снейпа, следующим этапом было опробовать процесс на небольшом живом существе, чьё исчезновение никто бы не заметил. Разумеется, Выручай–комната тут же предоставила ему большую металлическую клетку, мягко раскачивающуюся под потолком, внутри которой сидела крошечная жёлтая птичка, довольная и спокойная на тонком деревянном насесте. Драко медленно открыл маленькую дверцу клетки, стараясь не спугнуть существо, но птичка лишь склонила голову, словно изучая его. Быстро, без малейшего колебания, он схватил её крепкой хваткой и вынул из безопасного убежища клетки. Птица не издала ни звука, лишь смотрела на Драко, пока он ставил её внутрь шкафа. С тихим выдохом он резко захлопнул дверцу. Он ощутил знакомый порыв ледяного воздуха — магия шкафа начала работать. Спустя несколько секунд Драко снова открыл дверцу и увидел птичку, свернувшуюся в затенённом углу на твёрдом полу и дрожащую всем телом. Она всё ещё была жива.