Глава 0: то лето.

За два года до основных событий.

То лето было жарким. Дома спасал только кондиционер и недавно купленный отцом ледогенератор. — My money moves, money I choose, Celine my shoes, walking on you. My money rules, my money moves, money I choose. Watch how my wons and yens and dollars be dropping on you, you, you. Наушники, подаренные Кенджи в честь первого семестра завершённого на отлично на ушах сидели плотно и ритмичный бит передавали превосходно, заглушая все остальные звуки. Потому, пользуясь свободой быть единственной в доме на какое-то время (отец был занят в додзе, а Кенджи опять куда-то свалил по делам), Рика танцевала и подпевала, запрыгнув на диван. Стакан с лимонадом, полный льда, она держит на вытянутой руке, периодически отхлебывая, и голосит во всю мощь голосовых связок. Да, было бы странно не иметь склонности к некоторой театральности, с учетом того что ее мать — известная артистка, а брат — шоумен, прославившийся своими выходками на весь город. Только вот (почти) пятнадцатилетняя Рика всегда была тише и стеснительнее, чем яркий Кенджи, потому ее максимумом было кривляться под музыку в наушниках когда дома никого не было. Однако… Звук глохнет как-то слишком резко. А когда Рика поворачивает голову, чтобы проверить айпад с включенным плэйлистом, оставшийся лежать на журнальном столике, ее тело цепенеет от ужаса. Потому что там стоит Кенджи. И он не один. Группка мальчишек которых Рика до этого не видела. Младше Кенджи, возможно чуть старше нее, облаченные в до дыр знакомую форму Фурин. — Тот, кто хоть как-то это прокомментирует — домой отправится в мешке для трупов, — повернувшись к парням, Кенджи комментирует это убийственно спокойно. Рика же видит, как у одного из них (с серебристыми волосами), губы дергаются в улыбке, другой (с длинными ухоженными волосами) издает задыхающийся звук, будто бы пытается сдержать смех, двое других отводят взгляды, а последний краснеет ушами и пощипывает переносицу, явно пытаясь из памяти стереть увиденное. Информация фиксируется в голове моментально и прежде чем она даже успевает подумать — она спрыгивает на пол и убегает в свою комнату, даже забыв злосчастный айпад в гостиной. И уже в своей комнате, захлопнув дверь, она практически сползает на пол, обняв свои колени. Боже мой, какой позор! Она никогда не покинет эту комнату и умрет здесь. Да, это будет оптимальным вариантом. А чужой, короткий всхрюк, который возможно даже и не был оскорбительным, все еще воспроизводится в голове как на повторе, градус унижения выкручивая на максимум. Уже позднее, когда после долгих обсуждений шумная компания уходит, Рика слышит шаги по коридору и остановившиеся перед ее дверью. На стук в дверь она не отвечает, лишь сопит обиженно (за несколько часов, пока она пряталась в своей комнате, ее эмоции скакнули от неловкости и желания умереть в собственном шкафу, к чистейшей, кристаллизованной обиде), и обнимает плюшевого зайца. Его тоже подарил Кенджи, когда-то давным-давно вручил ей игрушку, а потом еще и рассказывал так с интересом о том, что это на самом деле полярный заяц («Видишь, кончики ушей черные? Помогают сохранять тепло, или что-то типа того»). Затем шаги отдаляются, только чтобы вернуться парой минут спустя. Тихий шелест, и она видит как под дверь просовывают записку. «Прости, заяц». — Иди отсюда, Кенджи, я тебя ненавижу! — она выплевывает громко, надеясь что ему от ее слов будет также неприятно, как было ей. В следующий момент под дверь просовывается уже явная взятка. Красивый новенький блокнот со страничками лилового цвета. Это почти… Почти заставляет ее приподняться. — У-хо-ди! — но она ведь Рика Кавамото, дочь самого Кайто Кавамото, самого страшного человека во всем Макочи. В следующий момент… Тяжелая артиллерия. Потому что в проем между дверью и полом проскальзывает ее любимая шоколадка из лимитированной серии — с соленой карамелью внутри. И, рыбка поймана. Потому что она, топая ногами намеренно громко, идет открывать дверь. Намеренно делает это резко, в надежде что братец получит по лицу, однако когда это работало с Кенджи? У него ж, блин, реакция как у кота. Стоит на пороге, спрятав руки в карманы, и виновато улыбается. Золотистые глаза чуть прищурены, когда старший брат смотрит на нее, а окрашенные в красный пряди волос беспорядочно падают на лицо. Тонкие линии подводки на веках и пирсинг на нижней губе завершают образ восхитительного мерзавца, заставляющий всех девчонок пищать от одного взгляда Кенджи Кавамото. — Кто они? — девочка звучит почти возмущенно и скрещивает руки на груди, зайца к себе прижимая плотнее. Кенджи переступает с ноги на ногу, перекатывается с пяток на носки с пугающей плавной грацией, и только после этого отвечает. — Первогодки Фуурин. Хотят систему сломать к чертям. Меньше бессмысленной жестокости, больше… Помощи городу. Превратить эту школу не в рассадник социопатов и придурков, а во что-то новое, лучшее. Сказанное заставляет Рику фыркнуть, однако Кенджи продолжает с тихой, почти пугающей уверенностью. — Я в них верю. И…Я ведь город на них оставляю. Я…Тебя на них оставляю. Мое имя не вечно будет отпугивать придурков, да и папаня не всегда будет рядом. Так что я впрягаюсь, потому что верю, что эти остолопы сделают Макочи безопасным местом, в том числе и для тебя, — он слегка щелкает ее по носу, — А теперь пойдем пить чай, заяц, проголодалась наверное, весь вечер в комнате просидела.

***

О следующем их визите Рика узнает по громким, истошным визгам во дворе. А выглянув в окно, видит как ее брат (красные пряди прилипли ко лбу от пота), удерживая кого-то трепыхающегося за шею, топит в бочке с дождевой водой. Ноги несут ее во двор быстрее, чем она успевает даже задуматься. Только вот снаружи она видит стайку вспотевших мальчишек и Кенджи, укоризненно стоящего над самым мокрым из них. — Да господи боже, Умэ! Если ты думаешь, что запах добавляет тебе мужественности, то ты чертовски ошибаешься. Дезодорант и ежедневный душ, а летом можно и несколько раз в день! — распластавшейся на траве фигуре с серебряными волосами Кенджи дает щедрого пинка, заставляя парня (Умэ?) закряхтеть. Остальные четыре тела шевелятся вяло. — Вы собираетесь зваться столпами и быть лицом нового Фуурин. Но чет хреновое лицо получается, если вы воняете как скунсы, не умеете бриться, а уход за кожей это для вас что-то на иностранном языке, — Кенджи, с заведенными за спину руками, склоняется над другой лежащей фигурой, — Носки с дыркой, Тоума-кун? Стыдоба и позор! Те, кого он зовет Мицуки и Момосэ тоже получают словесных оплеух за прыщи («салициловая мазь шутки ради что ли придумана?), и только одному он помогает подняться, протягивая руку, за которую длинноволосый парень тут же хватается. — Меня, походу, слушал только Цубаки-тян, да? Умэмия издает всхрюк и открывает было рот, но получает толчок локтем в бок. Мицуки произносит почти скучающе и едва слышно что-то вроде «Еще бы он не слушал…». — Вот значит только Цубаки-тян на обед и пойдет. Остальные — еще десять кругов вокруг двора. Потом можете либо во дворе в бочке ополоснуться, либо в доме на втором этаже, в душевой для гостей. Цубаки сияет едва заметно и делает маленький книксен, проходя мимо Кенджи в дом, пока остальные, валяющиеся на траве, вяло стонут. Кенджи же закатывает глаза и поворачивается к Рике, мягко улыбаясь. — Поможешь Цубаки-тян разобраться, что да как на кухне? Я там пиццы заказал на всех, тоже поешь, ладно? Пицца как мирное подношение? Принимается. За годы жизни с младшей сестрой в одном доме, Кенджи прекрасно усвоил что любые женские негативные эмоции (например раздражение и испуг младшей сестры) можно загасить вкусной едой. Потому Рика лишь кивает, возвращаясь в дом, и параллельно слышит на заднем плане как Кенджи раздает еще пинков. На кухне — робеющий длинноволосый парень, со взглядом мечущимся от бытовой техники к фотографиям на холодильнике. — Цубаки… Тян? — ее голос звучит с явным вопросом, когда сама Рика смотрит на тонкие линии подводки на чужих веках и лак для ногтей на руках со сбитыми костяшками. Парень алеет щеками и взгляд от фотографии отрывает почти с видимым нежеланием и дискомфортом от того что был пойман с поличным. — Можешь… Можешь звать как тебе удобно. Это… Кенджи-семпай так стал звать, ну и как-то привыкли все уже, — ему явно неловко, но Рика лишь вздыхает. — Ну, значит, Цубаки-тян. Поможешь достать тарелки? Третий шкафчик слева. А то мне высоко, надо стул тащить, — признание в собственной несостоятельности в чем-либо, как ни странно, пузырю неловкости помогает лопнуть, и с мягкой улыбкой этот странный парень кивает, до нужного шкафа дотягиваясь без труда. И к тому моменту, как они расставляют посуду на столе, тихо переговариваясь о том, как лучше расставить стаканы, Рика к этому тихому любимчику брата теплеет настолько, что даже тычет рукой в сторону святая святых кухни — ледогенератора. — В газировку можно добавить, так… Вкуснее. Мальчишка тихо хихикает, а в следующий миг Рика чувствует как чужая ладонь треплет ее за щеку. — Ты такая милашка, Рика-тян. Но тишина оказывается прервана ором стада бабуинов (ака оставшихся на улице парней, которые по-видимому, после пробежки предпочли ополоснуться снаружи в бочке), вваливающихся с дикими звуками. — Умираю, жрать хочу, — седоволосый сцапывает кусок пиццы прямо из коробки и проглатывает практически не жуя. — УМЭ! — и получает очередного пинка от Кенджи, — Мерзость ты белобрысая! Манеры, блядь, я их у тебя на черепной коробке высеку! Но кажется, Рика начинает к этому потихоньку привыкать.

***

Однажды она застает скандал брата и отца. Ее папа, такой обычно спокойный и улыбчивый, кричит на Кенджи так, что почти трясутся стены. — Ты хоть понимаешь кого ты сюда привел? Им по шестнадцать! Ты, считай, хорька в курятник пригласил сам! — Ты сравниваешь нашу Рику с курицей? — Не передергивай! И не притворяйся будто не понимаешь, на что способны парни, когда видят кого-то столь же хорошенького, как наша Рика! — Я об этом позабочусь, пап. Пока все под контролем. Пусть в силу возраста и некоторой юношеской наивности Рика не улавливает всей сути разговора, но, вжавшись в стену позади отцовского офиса, она чувствует, как сердце колотится в груди как-то по-особенному.

***

Оказываться рядом, когда «столпы» Ветролома в их доме получается как-то само собой. Она же в том же доме живет все-таки, да? А они чаще всего шумят как стадо бабуинов, но, надо признать, воняют теперь значительно меньше. И прямо сейчас Рика, устроившаяся на диване с новеньким томиком манхвы (мать прислала из Сеула), вчитывается в очередную историю о попаданке в злодейку. Голубые глаза скользят по страницам, а юное сердце млеет от пафосных слов и ярко показанных чувств. А совсем неподалеку проходит очередной сеанс (позора), на этот раз связанный с бритьем. Кенджи, с лицом сурового сэнсэя, демонстрировал это искусство на собственном подбородке, в то время как первогодки сидели в ряд, как птенцы, с маленькими порезами на щеках и пеной на лице. Когда она слышит тихое шипение, то рефлекторно реагирует на звук, только чтобы обнаружить, что Тоума Хираги, самый по сути, тихий и сосредоточенный из них, мазнул бритвой не туда и порезался сильнее, чем до этого. — Заяц, принеси пластырь, — Кенджи просит мягко, пока сам вертит голову кохая, проверяя насколько глубок порез. Рика откладывает манхву и топает до ванной, где у них лежала аптечка. Только вот обычные пластыри, как назло, закончились, и выбор у нее между пачкой ее собственных (зная как она любит все миленькое, Кенджи купил ей целую пачку лиловых с котятами) и ничем. Потому, понуро склонив голову, девочка возвращается в гостиную, держа на вытянутой руке пластырь. Когда темные глаза неразговорчивого мальчика останавливаются на ней — он лишь коротко цыкает и квадратик пластыря забирает. Кончики чужих пальцев по ладони мажут едва-едва, но прикосновение почти обжигает, заставляя Рику отшатнуться. Она втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, а голубые глаза становятся размером с монету, расширившись от удивления. И прежде чем по щекам расползется идиотский румянец, Рика делает то, к чему уже привыкла. Убегает. И весь остаток вечера раз за разом прокручивает ощущение мазнувших по ее ладони пальцев и чуть расширившиеся темные глаза, когда она отшатнулась от прикосновения.

***

— Я не хотел тебя напугать. Извини, — следующим же вечером мальчишка выдавливает эти слова с трудом, будто это его душит, а неловкость во всей его какой-то нелепо долговязой фигуре почти осязаема. — Я не испугалась. Не за что извиняться, — голос звучит спокойно, но взгляд как-то сам собой прикипает к румянцу, расползающемуся по лицу напротив. Сердце колотится так, что даже дышать сложно, когда Хираги кивает и уходит. Тихий, сдержанный, инструкции ее брата запоминающий практически досконально (вторым после Цубаки начинает нормально ухаживать за собой, и теперь уже он одергивает Умэмию, Момосэ и Мизуки за драные носки и плохую гигиену). И как-то само собой получается, что взгляд Рики выцепляет его фигуру среди всех остальных. У них совещание, когда парни рассуждают и строят планы по поводу очередной схватки с другими группировками — Рика как бы невзначай проходит мимо и предлагает им печенье. Все равно ж себе брала, почему бы и их не угостить? Они вваливаются уже как к себе домой, покрытые ссадинами с ног до головы. А Рика тащит слишком тяжелую для нее аптечку из ванной и растерянно моргает, когда длиннопалая ладонь в старых мозолях и ссадинах тяжелый груз перехватывает в абсолютном молчании. А от до того незнакомого аромата парфюма, теперь окутываюшего вечно серьезного парня, у нее на секунду почти подкашиваются колени. Только вот самое страшное не это, не реакция собственного тела и разума, когда смотрит она. Самое страшное для ее юного, наивного сердца — Тоума Хираги начинает смотреть в ответ. Его кисть мимолетно задевает ее бок, когда он просто проходит мимо. Его бедро на долю секунды прижимается к ее бедру, когда они сидят на диване, а мимо протискивается Умэмия, беспорядочно пихаясь, чтобы найти место и для себя. Он, легким, как перышко, движением поправляет заколку в ее волосах. Он помогает ей дотянуться до цветка чтобы его полить. А золотые глаза следят за ними обоими. Тем же вечером разговор сэмпая и кохая, на который Хираги пошел, даже не подозревая о проблеме, ну или достаточно хорошо притворяясь, набирает обороты как только два парня выходят во двор. Сильный пинок в солнечное сплетение заставляет кохая закашляться и почти рухнуть на землю. Кенджи же на это смотрит с ласковой, пугающей улыбкой. Руки спрятаны в карманах, а золотые глаза смотрят так, будто в своей голове он Тоуму уже препарировал и расчленил. — У меня было одно условие. Одна просьба. Я помогаю вам с реформами, помогаю добраться до вершины и стать достойными людьми. Но Рику вы не трогаете даже в мыслях. И так ты отплатил своему сэмпаю за помощь, Тоума-кун? Трогая. Смотря. Наверняка представляя что-то в своей голове, да? — он шипит, как разъяренный кот, пока щеки Хираги покрываются пятнами стыдливого румянца. — Что молчишь, щенок, сказать нечего? — Я виноват, сэмпай, я искуплю… Но… — Никаких «но». Если моя помощь вам нужна, а она вам нужна, потому что вы в этой иерархии пока что никто и звать вас никак… На Рику ты перестаешь смотреть вовсе. Или делаешь все, чтобы смотреть перестала она. Понял, Тоума-кун? И не советую пытаться обойти это условие. Сэмпай я хороший. А вот враг…

***

Когда следующим утром Рика подносит уставшим после тренировки парням бутылки с водой, она никак не ждет что на ее присутствие Тоума (тот самый, от чьего прикосновения к талии ее сердце вчера пропустило удар), внезапно огрызнется. — Чего уставилась, не в музее! И то как остальные столпы смотрят на него в этот момент (кто-то с жалостью, а кто-то с затаенной печалью) сбивает с толку. Как будто бы только она не в курсе. Как будто бы что-то важное, хрупкое, что она даже не успела осознать, отобрали у нее прямо из рук.