Часть 2

И когда база Найтроудов позволила новоприбывшему кораблю подсоединиться к центральному, ведущему прямо в открытые, красные пустыни люку, все четверо сверхлюдей в унисон затаили дыхание. Их пронзила одна и та же мысль, наверное, ее и озвучил Каин: — А ведь если бы мы вдруг стали не нужны ООН, и они бы втайне смоделировали кого-то лучше нас, нас бы сейчас встретили расстрелом, а не приветствиями. Или им так всего лишь кажется? Но из открывшейся тяжелой титановой двери показалось оно… новое человеческое лицо. Ироничное, живое, исполненного неброской лукавой эмоциональностью человека кропотливого умственного труда. Внимательные серые глаза крайне приятного с виду сорокалетнего человека настраивали куда более молодых Найтроудов-Саль на лад абсолютного умиротворенного спокойствия. Словно этот вышедший к ним для церемонии приветственного рукопожатия офицер вовсе и не был военным, а — лишь безвредным кабинетным ученым, совмещающим сухой интеллектуализм своих академических изысканий с университетской педагогикой какого-то отстраненно, приятно попустительского стиля правления, который так любят талантливые, но до ужаса ленивые студенты. Марсианская база, согласно протоколу, не должна была располагать знаниями в именах и лицах о том, кто прибудет к ним. То же самое касалось даже высшего офицерского состава тех, кто вылетел с Земли — о сверхлюдях и порученных им проектах они знали ровно настолько, насколько полагалось. Вроде так было бы целесообразнее с точки зрения психологической экологии, установления духа аполитичности и перспективы невозможности формирования внутренних социальных коалиций на проекте «Красный Марс». Каин первым ступил шаг, как принимающая сторона, хотя согласно протоколу, правильно было — иначе. Лилит помедлила с тем же действием всего на секунду, и потому снова допустила роковую ошибку. — Я — руководитель марсианской колонии от аэрокосмических сил ООН. От моих решений также зависит и судьба подземных, рабочих уровней колонии, которая располагается здесь законно, согласно Женевскому мирному договору 2063 года. Я — полковник Каин Найтроуд. Эх, какое жуткое имя. Обещает настоящий ветхозаветный кризис. Вот что думает прибывший военный офицер с лицом ученого. И какой великолепно светлый во всех смыслах молодой человек. Каков диссонанс. Жаль, что Берлин наградил своего сверхчеловека-полковника таким нарицательным именем, ведь даже с первого взгляда — на базе соблюдается строжайший порядок и дисциплина, тем не менее, без единого признака авторитарности и тирании. Военный, совмещающий в себе все виды учительских черт, отдает Каину честь, ведь он ниже званием. Он сам — майор. Его зовут Эдриан Эрнест Водсворт, и как жаль, что здесь, в армии, положенно — без титулов, которые Эдриан так обожает, потому что у него они есть, а у большинства военных вокруг, почти всегда они отсутствуют. Так — подумал Каин — этот лидер — бумажный, для рапортов и репутации, исключительно формальный. Настоящих, сформировавшихся во время восьмилетнего путешествия к Марсу, мне еще предстоит разглядеть. Каин первый сказал — вольно, чтобы увидеть как из распахнутых титановых дверей, ранее ведущих в красную вечность пустыни, теперь стремительно, избегая дисциплинарно необходимых построений, ворвались люди. Худые, изможденные, будто бы вернувшиеся с настоящей войны. Разноликая Европа — от лиц белых, открытых, с прямым взглядом светлых глаз, почти как у самого Каина, до черт — скрытных и острых до нервозности, темных — кожи, глаз и волос. Это, стоит полагать, — Европа Восточная. Румыния, Венгрия, Молдавия, Македония. Возможно, славяне, вобравшие в себя немного вкраплений далекой Азии, и семиты — иногда. Знакомиться позволительно было с высшим офицерским и исследовательским эшелоном, составом формальных и избранных уже в миссии лидерами. Простые люди — останутся на своем огромном корабле, на котором они провели последние восемь лет. Каюты адаптированы под общежитие и, в некоторых случаях, если будет суждено создаться семьям, им — положены квартиры. Где-то из полутьмы коридоров нового колонистского корабля послышался шум, громкая возня. На каком-то славянском языке, пару из которых Каин, к своей предусмотрительности и от бесконечной марсианской скуке учил, зная основы и немного ругательств — для увеселения. — Нет-нет-нет, товарищ Фортуна, — назовет мягкий женский голос имя того, в чьем неформальном, но крепче любого официально документированного лидерства, в котором, Каин в недалеком будущем найдет свою опору среди людей, а его сестра, Сет — любовника. — Товарищ Фортуна, Виктор, почему ты тянешь меня за собой? Сказано, кому нужно выходить к местным офицерам, и это точно — не мне. Я — врач третьей категории и… — Ева. — Остановился Виктор, глядя на подопечную, с которой у него завязалось очень странное, полуотеческое общение еще с Земли. Впрочем, он сам давал добро именно на эту кандидатуру, и она понравилась всем. Отчасти благодаря этому, о его персоне, о его никому неизвестной, незнатной фамилии человека из простой семьи молдавских рыбаков, узнали в такой величине как ООН. И вот так сразу: из рядовых солдат — в младшие офицеры. А затем — восемь лет скитаний в безнадежности космоса, в котором эффективнее остальных Виктор Фортуна подавляет любые очаги бунта, восстания. Да и девушку Евой не звали. Просто, по мнению дальновидного, хитрого Виктора, который складывал весьма очевидные гипотезы о том, зачем ему нужно ежесекундно думать о сохранности этой совершенно обычной, незнатной, но достаточно красивой относительно всей собранной здесь разношёрстной публики, девочки, Виктор принял решение, что семитское имя Эсфирь — будет непроизносимо многими на корабле, особенно в тех контекстах, в которых оно должно лаконично звучать. Как звонкая команда. Эсфирь, точнее Ева, не знает, зачем она здесь. Как и многие добровольцы, что из народа, возможно, она пожелала присоединиться к колонии, чтобы закрыть семейные долги, затолкать скелеты в шкафу поглубже в стены своей памяти, или закончить свое длительное медицинское образование — бесплатно и с лучшей, пусть и самой рискованной в мире практике. Чтобы если колонистам и удастся снова вернуться на Землю, пусть уже и почти стариками, зато с почестями, деньгами и чином. Вся многотысячная армия рабочих рук этого корабля мечтала о чем-то вроде такого простого, понятного человеческому уму сценария, не представляя, что с ООН подписывали они контракт именно о бессрочной, вечной миссии и добровольной службе. Человеческий мозг просто не верит в такое, а всегда верит в лучшее. — Ева, — повторяет Виктор Фортуна. — Сейчас ты выйдешь со мной, потому как на борту требуется личный представитель медицинского персонала, и я — предложу твою кандидатуру. Ева останавливается и смотрит на Виктора такими глазами, что если бы на него так когда-нибудь посмотрела его собственная дочь, он убил бы всех, кто был бы виновником такого ее рабского положения. Благо, у Виктора Фортуны — нет детей. Иначе он бы узнал о себе, с ужасом, что оказывается он — не такой плохой человек, как о себе думает. — Товарищ Фортуна, я хочу обратно в свою каюту. Не знаю почему, у меня просто… такое чувство, что лучше бы мне оказаться сейчас там. Виктор Фортуна сглатывает. Она продолжает, эта темноволосая семитская девушка, которая уже, благо, начала откликаться на легко произносимое имя Ева. Свыклась с мыслью, что так будет проще. — Я могу практиковаться среди нас, новых колонистов. Я думаю, так будет лучше. Работа у врачей есть всегда. — И ты не хочешь получить высокую честь увидеть старших офицеров миссии, обзавестись, как полагается достойной молодой леди, полезными, даже необходимыми знакомствами… — Виктор уже собрался пояснять ее выгоду, понятную ей как женщине. В ход пошла тяжелая артиллерия почти прямых доводов. — Нет, — Ева качает головой, и смотрит на Виктора полными слез глазами, — Не хочу. Приходится схватить ее за локоть и двинуть впереди себя, чтобы она все-таки переступила этот злосчастный порог офицерской базы. Ева сразу чувствует чей-то тяжелый, сканирующий взгляд, почти скользящий по контурам тела, спрашивая, замерев, у Фортуны в чем дело, и в миг, кажется, полностью поменяв настрой со слезливого на внимательно-сконцентрированный. Раз уж так — она будет бороться, и нечего искать виноватых. Если она продолжит искать крайних, то закончит так как ее народ — в безысходности вечных войн и доказательстве пустословий правды, которой, возможно, и не существует в этом мире. — Товарищ Фортуна, — Ева легко прикасается к рукаву его колонистской униформы. — На тебя смотрит господин полковник. Так внимательно, словно по молекулам разбирает. — Нет, — наконец позволяет себе выстраданную честность Виктор Фортуна. — Ева, он смотрит на тебя. И, выслушай мой совет, раз ты уже прекратила плакать: я не знаю, как точно обстоит положение дел, но и тебе советую: внимательно к нему присмотреться. Ева хочет сказать, что все восемь лет она так же смотрела на Фортуну, но решает воздержаться. Как и все восемь лет до этого — она молчала. Женщины ведь всегда чувствуют, когда получат отказ, насколько неискушенными они бы не являлись. Так рассказывала ей в редкие моменты откровенности ее мать. А Виктор Фортуна тем временем и сам живо осматривался по сторонам. Знали бы все тут — ряженные да напомаженные в мишуру высоких технологий — из какого дерьма он выбрался, пока был на Земле. Сколько раз зарабатывал и терял все на контрабанде, как пересекал блокпосты на въездах в половину европейских государств, мигрируя, в поиске своего счастья, всякий раз выживая под обстрелами пограничников. Как вступил в войска ООН рядовым, украв документы человека, которого он напоил до полусмерти в одном из Берлинских баров, и который, по счастливой случайности оказался похожим на него, Фортуну, да еще и земляком! Что ж. Виктор Фортуна рассматривает внимательно самым открытым и светским своим взглядом человека, которому принадлежит этот мир, а если еще и нет пока, то все это — не за горами: кто из них — лучшая ставка? Лейтенант Лилит Саль или майор Сет Найтроуд? * Ева предпочитает затеряться в толпе, раз двери за спиной уже закрыты намертво, и с той стороны. Наконец, после недолгого офицерского совещания, на крошечные персональные компьютеры всех новых колонистов приходят уведомления — где будет отныне обитать каждый. Ева — не стала исключением. И она очень ждала этого момента — просто свалиться замертво на устойчивую, настоящую почве под ногами, даже если земля это — и не Земля вовсе — а Марс. К тому же, целой библиотеки книг в безразмерной компьютерной памяти — ей недостаточно. С собой, в рюкзаке и чемодане — у нее книги. Настоящие, почти вымерший, бумажный вид. И еще: осталось немного домашней настойки из еврейского квартала Берлина, которую удалось протащить на борт, благодаря ее товарищам, куда более ушлым чем она: Виктору Фортуне, Дмитрию Кадару и Лие Барвон. «Это будет новой валютой.» Так сказали они, почти сразу став друзьями Евы, и, надо сказать, друзьями они оказались хорошими, а припасенная настойка действительно оказалась настоящим кладом. Словно бесчисленные блоки сигарет, припасенные Виктором Фортуной, которые удалось приберечь для будущих продаж. Впрочем, из двадцати пяти увесистых бутылок за эти восемь лет, уцелела одна единственная. Те что решено было не продавать, довелось радостно распить на почти позабытые за новую, совершенно другую жизнь этих восьми лет ритуалы дней рождений, хануки и католического рождества. Праздновали все подряд, без разбора, перемешивая грешное с праведным. В любое свободное от обязательных учений времени. Только так, казалось, можно было не потерять рассудок в этом абсолютном цельнометаллическом мраке их корабля, погруженным в неутихающий белый шум двигателя. Дмитрию Кадару и Лие Барвон, казалось, повезло больше, — они полюбили друг друга, хотя и странно было назвать поиск любого осязаемого человеческого тепла на борту дрейфующего в черной материи восемь лет корабля ООН любовью. В таких обстоятельствах вообще непонятно — что да как назвать, чтобы не запутаться. Гораздо вернее, наверное, чувствовать. Фортуна оставался непреклонен. «Я буду беречь тебя от всего зла, что происходит здесь, Ева. Но ты ведь понимаешь, какие перспективы нам могут открыться по самому приезду.» Эти — он указывал на милующихся у иллюминатора Дмитрия и Лию — терпеть не умеют, они — слабее нас, а вот у нас, людей сильных, получится. Ева достаточно умна, чтобы оценить честность, надежность Виктора, с чем ранее, в Берлине, или еще раньше, в Киевской автономной земле, она так редко сталкивалась. Наверное, и правда так будет лучше, с учетом того, как часто вновь и вновь Еве, как почти состоявшемуся медику, приходилось помогать Лие Барвон с решением неожиданных женских вопросов. Аборт. К Еве так часто обращались по этому поводу женщины по время их миссии, что казалось, она уже и себе самой могла бы при надобности применить подобную процедуру, не растерявшую все механическое зверство старинного метода. Руководство второго потока миссии считало, что этот космический корабль — подобен Ноевому ковчегу, а, значит, плодитесь, множитесь. Не учли они правда, кого отправляют, человек — хуже зверя. Книги и правда спасали Еву. Еврейский психолог Виктор Франкл подсказывал ради чего нужно выживать в концлагерях. Юнг — насколько неизменна природа совершенно разных людей, и как один и тот же метод может спасти голову одному и похоронить другого. Гумилев рассказывал о пассионариях — это те, кто не могут жить просто ради того, что бы жить. А хотят большего. Что-то вроде Виктора Фортуны, наверное, — в ожидании своего звездного часа и завоевания века. Эсфирь, а точнее, а сейчас — и только уже — Ева, смотрит на объявившийся на дисплее миниатюрного монитора горящий белым номер своей каюты. Номер один. Ничего себе. Она никогда еще не попадала и в первую тысячу — ни в одной очереди. Может, Виктор Фортуна — прав, и Марсианская колонизация — это что-то вроде честной случайной лотереи, спонсируемой богом, а не государством. Что-то вроде новой Америки, открытой не Колумбом, а кем-то естественным образом цивилизованней, человечнее. У Евы всегда было отвратительно со спортивным ориентированием. Всякий раз оказываясь в диких условиях Карпатской или Баварской природы, она была уверена — не выживет. Она попыталась вспомнить в деталях — как выглядит лес, как им дышится, но не получилось. Перед глазами — будто кислотно разрисованный истеричкой пластик. Декорации. Мерзкое несовершенство человеческой памяти? В кого они все превратились, лишившись всего человеческого, окунувшись в беззаконие, анархию немого космоса настолько долго. Они сталкиваются впервые — один на один. В пустом и темном коридоре, когда, все, кажется, уже нашли свои места. Все, кроме Евы. — Ты сбежала с презентации. Они смотрели ее тысячу раз на корабле — от зубов отскакивало, дабы к работе приступили все на следущий же после прилета день. Но Ева никогда не скажет об этому ни старшему по званию недосягаемо, ни даже равному, чтоб не расстроить. По правде говоря, она просто направилась в ближайшую наземную, настоящую душевую, дабы вспомнить как это: когда ресурс воды для твоего использования не ограничен тремя минутами. Чтобы вспомнить, как хорошо, когда воду можно сделать жестоко горячей. Как дома, на Земле. — Прошу меня простить, господин полковник. Я заблудилась, немного. Он забирает ее вещи, не спрашивая. А она не поднимает глаз. Испортить мнение о себе и о новоприбывших колонистах в первый же день своего пребывания. Перед самым важным человеком на этом Марсе. Они идут куда-то прямо и совершенно молча, будто Каин Найтроуд знает, куда ей нужно. А Еве просто неловко сказать хотя бы еще одно слово, чтобы не сделать хуже. Себе и своим друзьям: Фортуне, Кадар и Барвон. — Каюта первая, — она читает вслух надпись на сверкающей во тьме табличке с удивлением. Выглядит как помещение для старших чинов — несоизмеримо с тем, где ей доводилось ночевать последние восемь лет. Она не знает, что и думать. — Это моя каюта, — говорит Каин, закрывая двери на код, когда они с Евой заходят внутрь. Он выглядит очень холодным, бескомпромиссным человеком, и знала бы Ева, как сейчас ему тяжело на самом деле, как страшно. Без церемоний он прижимает ее вплотную к стене. — Ты меня прости за то, что я сейчас сделаю, просто дальше ждать невозможно. Невозможно продолжать жить, как раньше. Понимаешь? Она не понимает, что будет, и даже вскрикивает, скорее от неожиданности, чем от ужаса, когда он садит ее на ближайший стол, наскоро, стягивает с нее форменные термобрюки, а затем — белье. Он закрывает ей рот ладонью, и она кусает его до крови. И это тоже не со зла, а скорее — от безграничного удивления. Ей казалось, что это не должно быть так. Если бы такое случилось с ней на Земле, она бы, наверное, действительно бы потеряла себя, не знала, что делать с собой такой, но сейчас — она будто бы чувствует собственное тело, обретая его целостность. Потому она целует рану, которую только что нанесла ему, она обнимает полковника за плечи, пока он, разведя ей ноги, резко и без лишних слов и движений входит в нее. Ева много читает, как и Каин — от страшной скуки этого бытия. Прочитала она и книгу своего современника публициста о международном проекте ООН, посвященному взращиванию искусственных сверхлюдей. Кажется, на Марсе они провели — эти сверхлюди — пятнадцать лет. Вдвое больше чем Ева на корабле колонистов. Это могло бы все объяснить. Каин целует, не может надышаться женской шеей и волосами, плечами и грудью, а затем добирается и до ее губ. Это первая его ошибка за всю его миссию, первая дисциплинарная шероховатость, за которую кто-то вроде Лилит, может вцепиться мертвой хваткой. — Ты можешь, — он переводит дух, обращается к Еве, перебирая ее черные прекрасные, как в сказке, волосы. — Нарушить здесь все одним своим словом, знаешь? После того, что все получилось именно так. Что таится за его откровенностью: опасность и желание покончить со всем сейчас в случае ее неповиновения, или желание реабилитировать себя как честного, хорошего мужчину, Ева не знает. Она прижимает его светлую голову к своей груди, и гладит. Живое, теплое, человеческое тело. — Я не буду делать этого, Каин. Я никогда этого не сделаю. Никому не скажу о том, что было сегодня с тобой и со мной. Он никогда не поступил бы так на Земле, и она никогда бы простила бы его поступок там же, но здесь — оборваться все может и за секунду. И за нее же — и начаться. Они еще побудут так — молча. Он, переводя дыхание, и вжимаясь в ее тело. Она, обнимая его бедра ногами, откинув темную голову к белоснежной стене. За иллюминаторами сходит с ума, раскаленная и красная, песчаная буря. — Останься. Вместо вежливого: ты останешься, правда? — Надеюсь, что это — приказ. Ева понимает, понимает все.