Часть 3

Каин поверить не может — он мог бы никогда и не познать этого. Женщину в своей постели. То что Лилит считала бесчеловечным — чистое насилие над другим человеком — оказалось, наоборот, чем-то слишком человеческим, настоящим. Каин давно так хорошо не спал. Быть рядом с женщиной было подобно давно позабытому действию алкоголя, который они с Авелем, еще подростками украли на Земле, за день до того как отправиться на Марс навсегда. Это было всего раз. И это оставило по себе чувство прекрасного. Ева сидит в уютном кресле, повернутая к нему спиной. С очередной книгой в руках. Словно боится покидать комнату, пока он, полковник, не прикажет. Наверняка, им — обычным людям, которые значительно слабее, и которых смерть настигнет безусловно раньше чем Найтроудов-Саль, этот полет дался очень непросто. Каин сделает кофе. Немного после Ева расскажет ему, что были революции, и главный принцип выживания состоял в том, чтобы оставаться незаметным. Имели место настоящие бои среди мужчин. У женщин была своя правда борьбы за ресурс, обменивая это ресурсом своим естественным. Отвратительно. Иерархия оставалась формальностью. Протоколы и законы обходили личными связями и внутренней междоусобной коррупцией. Что им терять? Чем они рискуют? О какой прозрачности рапортов можно было говорить, если вся отчетность для Земли, а также доступ ко связи со штаб квартирой аэрокосмических сил ООН был заключен единолично и безальтернативно - в руках старших чинов миссии второй волны колонистов. И все это потому, ибо положенная провизия и лекарства будто не были рассчитаны на все восемь лет их полета в открытом космосе. Последние четыре года пути — были адом, пусть никто об этом и не скажет. Ни одно мировое СМИ не распространит. Все это подтверждала одну неминуемую гипотезу: на Земле остервенело не хватало ресурсов. Близилась страшная катастрофа, возможно, война, что по масштабам превзойдет все бедствия, что человечество уже успело увидеть за три предыдущих мировых войны. Внутри Каина похолодело все, но лицом он себя не выдал. К тому же, с Земли с ним связывались каждую неделю все те же покровительственные, руководящие, похожие на отцовские, только разве что бесконечно отстраненно вежливые, голоса. — А что делал майор Уодсворт? — Думаю, он работал в своих лабораториях, без устали рассуждая над сферами своих научных интересов. — Пожимает плечами Ева. — Никто не знает наверняка, кроме наивысших чинов. Все они были на Земле богачами, аристократами, детьми действующих политиков. Каин может предполагать гипотезы, но не более. Разумеется, весь необходимый марсианской миссии инвентарь попадает Найтроудам-Саль напрямую на беспилотном судне. Так, безусловно надежнее. Так полагалось по протоколам безопасности. Верно, что именно так. — Ты голодна? Ева робко кивает, и Каин отправляется на кухню, чем-то гремит и шелестит, и возвращается со съестным. Он любил готовить, раньше — по прибытию, когда все они, Найтроуды-Саль, еще оставались по-детски дружными: для них, а затем, когда все повзрослели и обросли броней индивидуально непростого характера, только для себя, и часто — для Сет, очень любившей Каина по-настоящему, по-сестрински, хотя, возможно и вовсе не так как ему бы хотелось. Делая глоток крепкого утреннего кофе, Ева отвлекается, чтобы порыться в дорожном рюкзаке, и оттуда выныривает копия ее контракта. Каин смотрит, читает, заключает, понимает, что эту тему невозможно не продолжить: — Иными словами, вы — себе не принадлежите. — Совсем. — Но разве согласится на такие условия кто-то свободный по своей природе? — Каин не выдает подступившую к горло ненависть, произнося эти слова. Неужели существует на свете цена, за которую человек готов продать собственную свободу до последнего вздоха. Он догадывается. — Большинство из вас и не были свободными, и наверняка, на Земле вы преступали закон, и «Красный Марс» показался единственным вариантом лучшим чем земная тюрьма. Все как и в начале времен, много столетий назад: разве не каторжники, преступники, еретики и мерзавцы плыли с Кортесом или Колумбом, открывая Америку? Под прицелами у офицерского состава. Ева опускает глаза, ведь так и есть. Каин до сих пор не представляет как вести себя с ней. Прошлая ночь была откровением, разрешившимся самым тягостными мужским ожиданием, и вместе с тем — открывшимся порталом в ад. И первую ступень вниз — в абсолютную тьму своего незнания — Каин уже ступил. Тебя никогда не учат, каким быть сразу после того, как ты совершишь зло. Лилит —говорила не совершать. Авель совершает, но не зло, а нечто мелкое, отдаленно похожее, и страшно кается, извиняется, как дурак. До следующей новой своей глупости. А Сэт делает вид, что зло свершается за высокой до небес стеной, и она — ничего не видит. Но когда зло уже свершилось — Каин не знает как ему быть. Ведь ни он, ни кто-либо из его семьи никогда зла-то и не совершал. А решение обязан принимать единолично он сам. Он проводит ребром ладони по лицу Евы, думая, что же ему поделать с собой, что он не может просто при любом удобном моменте не прикоснуться к ней. Не бросить на нее взгляд. Ева замечает это, и не то чтобы она сопротивлялась. — Я полетела не поэтому, а по своей воле. Но — если честно — у меня не было никакой цели. Просто на Земле — очень сложно, а здесь — при всей прямолинейности ужасов, права сильного и дарвинских порядков — все понятно и предельно просто, словно мы живем тысячу лет назад, и общество еще не научилось врать и называть черное — белым. Мы словно — первые люди на новейшей Земле, без кислорода и цивилизаций. Разве ради этого можно не разрушить старые, изжившие себя порядки? Да? Каину хочется сказать ей многое: что здесь она в безопасности, здесь — рядом с ним. Что то что произошло вчера — наверное, лучшее, что происходило с его телом за всю его жизнь, и что он не знает, в какие слова нарядить свою мысль, чтобы точно, в глубине всех деталей сказать, как Ева необходима ему, и как он ждал ее последние восемь лет, даже не представляя, как она выглядит, или как ее зовут. И все равно — ждал. Но — он полковник Найтроуд, обязан им быть, и потому не произносит ничего из задуманного. Он лишь говорит, на опережение, желая подарить ей немного времени: — Это хорошо, что ты никогда не отвечаешь прямо, ни о себе, ни о других, и вообще умеешь хранить тайны. Это — очень полезное качество для таких как мы, когда бежать некуда, а творить государство надо из ничего. Он даже и не рассчитывает на взаимность, а требует молчания и необходимого для проекта конформизма. У каждого своя миссия, положение в этом новом обществе, своя форма несвободы. Наверное, это — нормально. Наверное, это и есть высшее благо. — Но, — Ева говорит, и приближается сама, заключая его в мягкие, почти такие, какими он представлял материнские, но куда более невесомые объятия, — если для миссии тебе потребуется обладать моими знаниями обо всем том, что я видела на корабле второй колонизаторской волны, я готова говорить. Если миссия требует, то я, наверное, это исполню. Ведь ты и есть — миссия, в какой-то мере, Каин. Это было болезненным уколом, прямо в спину, но очень метким. С одной стороны, она напомнила ему о его вчерашнем безумии, не сказав о нем, тем временем, ни слова, а с другой — ясно намекнула о принципах, которые надобно порой нарушать, потому что… потому что иначе — не победить. Ловко. Каин улыбается. Они с Евой очень поладят. Судя по всему, они — похожи. * Но напряжение внутри новой, обогатившейся человеческим ресурсом колонии, не проходит. Любая теория, гипотеза управления теряет свою силу, когда ей приходится перерастать в практику. Приезжие колонисты неплохо интегрируются в работу — замечает Каин. Земные учения действительно были проведены на совесть и в соответствии с примечательным бюджетом, и все же — классовость заметно мешает. Образуя огромную как рваная рана пропасть между офицерами и простыми колонистами. Они не могут отделять от себя пропастью тех, кто в любой момент может поддаться желанию сбросить оковы рабского, трудового класса. Тем более, что тех, что здесь связан ограниченностью собственного выбора — значительно больше. Лучший способ сохранения иерархии — это заставить простых людей поверить в ее отсутствие, приблизить к себе, увлечь общим делом, предоставив перспективу каждому выбиться. Так считает Каин и выражает такую мысль на закрытом собрании Найтроудов-Саль. Лилит по-прежнему на него не смотрит, после этого его очень мужского и нового для всех них решения. Лилит обижается на брата словно ребенок, вот только повод — взрослый. И ругательства у нее теперь — такие же, взрослые. — Ты поступил как подонок. Он не ответил. А мог бы напомнить ей как поступила она, с Авелем. Как это началось с полунамеков, еще задолго до того как стало былью, а Авель — был подростком, еще не перешедшим тот самый сознательный эмпирический внутренний надлом, после которого ты уже начинаешь что-то продуктивно соображать. Иногда, кажется, что Авель до сих пор пребывает в том детском состоянии, когда за скачкообразные, дикие импульсы его поступков все еще кто-то должен отвечать. Возможно, и хорошо, что на уровне бессмысленной и злой риторики Авеля, которая не касается его профессионального становления, за его личные аспекты — ответственна Лилит. — Ты никак не хочешь прокомментировать содеянное? Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — Лилит опускает глаза. — С полного одобрения наших руководителей. Но им, кажется, порой бывает совершенно все равно, относительно того, что позволить тебе, лишь бы ты не расслаблял хватку во всем остальном. Можно и жертву принести демонам, как в каких-то древних легендах, которые Найтроуды-Саль могли когда-то подслушать у кого-то из наиболее говорливых, подготавливавших их к миссии сотрудников ООН еще на Земле. Взрослые люди так ведь любят плести мифическую чушь, когда ей надо закрыть логические прорехи в любом аргументе, преподнесенном пытливому уму ребенка. Но Каин не скажет ничего, потому что быть полковником проекта «Красный Марс» — значит не замечать стрелы, которые летят в тебя, не придавать им значения опасности. На его должности некоторые слова вообще не должны быть услышаны. Те что изламывают общий вектор мысли, обрывают боевое настроение. — Я предлагаю, — соглашается он с инициативой Лилит, озвученной ею несколько ранее. — Разрушить стену между нашим кораблем и кораблем прибывших колонистов. Именно то, что Лилит предлагала ранее сделать, но с людьми, что, согласно мировому Женевскому соглашению, приходились им бессловесной рабочей силой. Теми что говорили на совсем других языках, и даже, пожалуй, и шанса бы не имели стать для Найтроудов-Саль настоящей опорой в труде, исследованиях и изобретениях. Сейчас же план Лилит очень даже мог бы сработать. Только в уравнении куда более решаемом, где известно намного больше переменных. Если речь пойдет о рабочем классе второй волны колонии, например. — Спасибо, — она наконец говорит Каину, хотя и не должна. Это и правда очень хорошая идея, позволить хоть каким-либо колонистам почувствовать себя людьми, а Марс, со временем, — осознать собственным домом… — Ты ведь знаешь, — добавляет Каин, — они никогда его не покинут. Также как и мы. Авель не выдерживает. Снова. — А что, если подготовить из всех находящихся здесь людей войско и настроить их на революционный лад? Вернуться в Берлин через десять-пятнадцать лет, с блестящим отчетом… … а затем ввести им Троянского коня. Авель, конечно же, не задумывается о том, что дабы исполнить такой план, привести его в действие, первым шагом будет перебить весь офицерский состав колонистов второй волны. А Каин понимает это стратегически, но давит эту случайную мысль внутри себя, будто тушит незаконченную сигарету поскорее, дабы это не переросло в зависимость. Авель еще не знает, насколько пророческой окажется его невесомая, бестелесная гипотеза. Все они замирают на минуту или две. Сет, по традиции, разливает им в именные чашки дымящийся чай. Наверное, каждый из них жаждал бы сделать невозможное, дабы снова увидеть лес, реки, синее небо и, однажды, возможно, хоть бы краем глаза, — настоящие прекрасные города. Возможно, каждый из них мог бы в итоге обладать квартирой или домом. Завести, пожалуй, собаку или яблоневый сад. Или кого еще там заводят обычные люди? Иногда озвучиваемая вслух ненависть Авеля озаряет каждую их голову вспышкой. Надежды, ненависти, страха. Дикой взрывной смесью из этих сильных, человеческих чувств. Но Каин берет себя в руки первым. — Это будет неправильно. От нашей миссии зависит будущее всей планеты, а не только доходы той горстки кабинетных подонков, что обрекли нас на это еще до самого факта нашего рождения. Все снова замирают. Им всем неожиданно, как снова они стали необычайно родными друг другу, тогда когда за стенами появилось так много чужого. Сэт находит это прекрасным, но у нее есть коррективы, и она озвучит их сразу после того, как Каин закончит излагать свои мысли об обязательных грядущих экспедициях далеко на восток. Теперь, с новыми кадрами и еще более современным оборудованием, — это, наконец, стало возможным. Нужно искать, что прячется в недрах бесплодной красной планеты. Также ли бедна порода восточных земель, как те, земли, на которых основалась их база. Такой поход должен занять несколько недель, возможно, даже месяцев, но именно от него зависит скорейшее продвижение их миссии… — Есть поправка, брат, — вмешивается Сет, улыбаясь. Без званий и имен. Лишь она по-прежнему, вопреки всему, продолжает называть их своей семьей вслух. — Согласно протоколам, все мгновенно приступили к работе. Вы с Лилит — прекрасно задумали сделать так, чтобы вторая волна колонистов поверила в проект «Красный Марс» как в возможность новой и даже лучшей жизни, а не считала свое пребывание здесь исправительными работами каторги или же тюрьмой. И таким образом… … почему бы свободной земле не обзавестись своими праздниками? Ведь свобода на то, наверное, и бывает дана, чтобы люди, и чтобы мы, улыбались? Никто из Найтроудов-Саль не знают, что такое эта свобода. А люди, что прибыли к ним, до времен своего восьмилетнего заточения, наверняка точно также бежали от всех возможных проявлений человеческой несвободы. Каин подумал о Еве. А еще подумал о том, что копаться в ее голове и правда было бы чем-то лишним. Судя по тому, что она была так беззащитна и так же неопытна, как и он, наверное, ничего особо страшного, то что поменяло бы этот загоревшийся в нем огонь, не случилось. С минуту подумав, прикинув бюджет, Каин нехотя соглашается. — Наверное, у нас нет выбора. Нельзя доверять Водсворту и офицерам из европейской аристократии. А заручиться поддержкой народа нам позволит только старый проверенный способ… Авель встревает, продолжая мысль, но делая ее несколько вульгарней, когда она оказывается озвученной. — Хлеба и зрелищ. О, и я знаю, как ты не любишь подобное, Каин. Это отвлекает, и хочется сбежать от рабочего графика и от самого себя в самые глубокие уголки темной материи бронированных комнат своих секретов и мыслей. * Но песни и танцы, фестивали и смех — оказывается чем-то не настолько уж и плохим. Виктор Фортуна, некто из лидеров-самовыдвиженцев, знает как превратить официальное смещение стены между кастами новым национальным праздником. Первым таковым, традицией — на Марсианских землях. Жизнь может быть исполнена удовольствий, и, наверное, даже должна, если это доступно некоторым, значит, — это обязано принадлежать всем. Песни восточно-европейских народов оказываются так веселы, как несет в себе несколько исторический пафос большинство западной музыки, которую можно считать красивой. Новая музыка их эпохи, чистая электроника, погружающая в злобную рутинную осознанность — ничего не значит. Словно в какие-то невозможно старинные времена, в диких условиях колонизации, люди начинают тяготеть к первобытному к классике. Виктор Фортуна потребовал включить песнь некой Ланы Дель Рей. Национальный гимн. Нет, это не был гимн какой-то существующей страны. Песня просто носила такое название. Не обязательно иметь в распоряжении страну, чтобы был повод раствориться в мелодии абстрактного гимна. Страны возводятся, разрушаются за секунды, под биение ритма прекрасных мелодий. Это было очень остроумно, политично, уместно. И позволяло объединить всех: тех кто чувствует сердцем, и тех, кто больше думает головой, постоянно выискивая скрытые смыслы. Каин обязательно обратит внимание на него, этого смекалистого Виктора Фортуну. Вот кто должен быть аристократом-политиком, а не такие погруженные в праздный образ мысли вседозволенности титула как Водсворт и его когорта. А, впрочем, сейчас даже майору Водсворту было весело, и он даже закружил в танце какую-то смешливую девицу, явно далекую от его честолюбивых понятий о леди. Кого-то из отдела механики. Авель, ко всеобщему тихому удивлению, приглашает Лилит. Она пытается сказать что-то, возразить, но он отрезает: — Мне совершенно плевать. Просто пойдем. Сэт сама зовет Виктора Фортуну, потому они они уже давно смотрят друг на друга, изучают как звери, но Фортуна — политик, пусть пока и не имеет званий, и потому закон субординации для него важнее устава военных криминальных законов, как и любых других, законов человеческих. Фортуна ступает осторожно, неспешно, но весело соглашается. Каину не составляет труда отыскать Еву. Она отказывается танцевать с кем-либо, уединившись у одного их панорамных окон в конце зала для презентаций и политических выступлений. Ева понятия не имеет как смотреть на старых знакомых, ибо не знает, как пояснить свое положение в новом обществе. Ту судьбу которую она не выбирала, но которой обязана служить ради целостности великой цели этого нового зарождающегося здесь прекрасного общества. Намного легче отсекать все вопросы, просто не попадаясь никому на глаза. Просто не отвечая, даже когда на нее смотрят в упор. Версия, что полковнику Найтроуду она оказывала услуги медицинского рода, была отчасти правдива, но звучала совершенно и прямолинейно отвратительно. Она ждала первого шага от него. Ты умница. Думает Каин. Словно читаешь мою голову. Из-за первого в своей жизни совершенного зла, которое, казалось, стало на какой-то миг сильнее, чем вся его натура, он мог потерять все, что с таким трудом обретал на этой миссии. За долю секунды ее слезной мольбы к Лилит, или к кому-то из своей элиты колонистов второй волны, кому Каин не пришелся по политическому вкусу. В какой-то момент он даже задумался над тем, что если бы она и правда кричала, ненавидела его, ее было бы легче и проще просто. Убить. Его светлая голова гонит эти мысли прочь. Все позади, все решилось само собой, вокруг них праздник, какого в его жизни не было никогда. А еще он — влюблен. — Ты не откажешься потанцевать со мной, Ева? — Все будут видеть вас таким, полковник Найтроуд. Это разве хорошо? Он берет ее за руку, думая, как падает в эту бездну все бесконтрольней, все глубже, все более безнадежно. — Ты даже не представляешь, насколько это укрепит мой авторитет. — Всякий раз, когда Каин нервничает, он шутит. — Такое мое семейное положение наоборот укажет марсианскому народу на то, насколько серьезный я человек. Холостых не любят. У них слишком много тайн и… свободного времени. Каин впервые слышит, как Ева смеется. Он едва не говорит ей, что это не было шуткой. Он и вправду серьезен. Но в танце она кладет голову ему на плечо и закрывает свои глаза, и он растеряет все слова, что хотел сказать ей немного ранее.