19

Движение каждого человека во время продуманных военных операций предсказуемо и просчитано. Как один из командиров, Леви вполне знает, чего ожидать от каждой боевой единицы, хранит в голове данные о своих подчиненных, учитывает их навыки и слабые стороны.   И Леви все это ненавидит. Бремя руководства слишком тяжелое для его плеч, непосильная ноша, которую он так и норовит с себя скинуть при любом удобном случае. Брать ответственность за себя — пожалуйста. Аккерман большой, уверенный в себе мальчик. Отвечать за других — увольте. Это находится за рамками контроля, а значит автоматически доставляет Леви неприятности.   Все переменные, выбивающиеся из общей картины, требуют более пристального надзора, и Эрвин повторяет это по меньшей мере сотню раз только за сегодняшний день, метая взгляды то на Имир, то на самого Аккермана. Она — не то, чтобы угроза, скорее классифицируется как заноза в заднице с абсолютно непредсказуемым поведением. Кто дает гарантии, что ей не придет в голову их кинуть? Правильно, никто. Оттого Леви бесится, но держит себя в руках как может.   Имир у Леви под колпаком, под пристальным и неустанным надзором. Каждое ее движение строго фиксируется, Аккерман прикладывает к этому максимум усилий.   Они шагают рука об руку к месту условного «начала», обводя взглядом местность вокруг них.   Это довольно зеленая зона в двадцати милях от Вашингтона, неподалёку от реки Бивердам Крик. Жить уединенно в округе Колумбия ­— роскошь и поистине редкость. Едва ли можно отыскать уголок одиночества, где не проезжали бы машины и не сновали бы люди туда-сюда.  Но ублюдку Кенни удается. Его дом окружен забором с колючей проволок и охранными знаками, предупреждающими путников о том, что не стоит заходить на частную территорию. У них есть ордер от местного судьи, который подписал его, видимо даже не глядя, и Леви не желает знать и сотую долю того, как Смиту удается подобное проворачивать. С самим президентом он что ли дружит? Потому что тесное общение с Верховными судьями и Генеральным Аттарнеем никого не удивляет.   В доме по данным их дорогого информатора находится сам Кенни и еще пара его прихвостней, и лучше бы это было именно так. Леви рассчитывает на убийство, не меньше, потому что этот человек носит его фамилию. Убивает под его, черт возьми, фамилией. Данный факт приносит колоссальное количество внутренних терзаний такому человеку, как Леви Аккерман. Его нутро горит от несправедливости всей ситуации и неукротимого желания узнать о том, как, черт возьми, так получилось, что человек с лицом его приемного отца и его фамилией является наемный убийцей? Как так вышло, что Леви впервые об этом слышит?   Имир нервно сжимает и разжимает пальцы, щелкая костяшками. У нее на шее болтается такой же проводок с наушником на конце, как и у всех. Та же форма, даже оружие выдали стандартное для их организации. Копы на фоне элитных телохранителей агентства Смита выглядят, как труппа артистов балета, танцующая невпопад. Стоило бы перестать удивляться несостоятельности органов власти, но Леви едва ли что-то удивляет в его-то возрасте.   Навязанные юнцы из Департамента мнутся позади Аккермана и его ребят, прячутся за спины, как ссыкливые сосунки. Все это зрелище заставляет бывшего военного картинно закатывать глаза и цыкать, пытаясь урезонить детишек.   Имир слева от Леви останавливается, подавая знак рукой всему отряду. Видимо, это их точка отсчета, поэтому в следующие несколько минут люди рассредотачиваются, каждый занимая свою позицию. Пешки становятся на свои клеточки на шахматной доске и стоят в ожидании, когда сильная рука разыграет партию.   Присаживаясь на корточки подле Имир, Леви бросает на нее мимолетный взгляд, в очередной раз оценивая. Он получил приказ держать информатора «под колпаком». А также просьбу (мольбу, если быть откровенным) от Хистории, которую та передала через Оруо: «Сделай так, чтобы она вернулась живая».   То еще желание. Словно Леви — бюро по их исполнению. Как будто он всесилен. Может быть, в глазах этой девочки — да. Сам про себя он все знает. И про то, как ситуации по ходу битвы очень быстро выходят из-под твоего контроля, а иногда даже оборачиваются против тебя самого. И вот тут уж точно ничего не поделать. Однако просьба Хистории ощущается как клеймо, которое уже не свести и не стравить с кожи. Будто он обречен его исполнить, несмотря ни на что.   — Ты знаешь, что у меня есть приказ стрелять на поражение, если возникнут хоть малейшие сомнения в лояльности?   Взгляд Аккермана становится острым, когда он бросает небрежно эту фразу Имир. Приказ Эрвина, который никак не вяжется с просьбой Хистории.   — Ты знаешь, что я не позволю себе нелояльность, потому что не хочу делать ей больно, — без всякого страха отвечает девушка. Даже не дергается от полученной информации. — И ты тоже.   Когда-нибудь просветление настигнет Леви, и он смирится с тем фактом, что его так быстро и ловко затыкают сопляки.   — Твоя правда, черт возьми, — вздыхает он, сдаваясь.   Система сдержек и противовесов — все взаимоотношения между ними. Имир подчиняется, зная, что только от ее участия в миссии зависит дальнейшая жизнь Хистории. А когда в дело вмешивается мисс Райсс, действия ее подружки становятся предсказуемыми. Леви следит за Имир, но не имеет намерений убивать ее, потому что даже не хочет знать, что будет испытывать его подопечная, зная, что именно он спустил курок. Приказ Смита тут работает скорее подобно методу устрашения. Все они знают, что Аккерман не выстрелит.   Тучи сгущаются прямо над головой, и снайпер ощущает привычный импульс предвкушения, гуляющий по телу, предрекающий бурю. Чувство почти что забытое. Стершееся из памяти за четыре года мирной жизни. Но Леви еще помнит какого это, когда остаются считанные секунды до боя. Такое сложно передать словами и едва ли подобное может испытать простой человек в обычной жизни, но сегодня всех здесь присутствующих обуяло это предвкушение. Глаза бойцов блестят, и это заметно в сумерках приближающейся ночи, в прорезях балаклав, скрывающих лицо.   Делая последний вдох перед тем, как отдать сигнал к началу, Аккерман оглядывается.   Дом. Высокий забор. Штурм.   Привкус песка сам по себе появляется во рту, спасибо услужливой психике, подбрасывающей воспоминания кадр за кадром. Приходится трижды напомнить себе о том, что ситуации хоть и похожи, различаются как небо и земля. Они подготовлены, они имеют информатора и группу поддержки.   И Ханджи Зое стоит где-то позади в мнимой безопасной зоне. И все же, это большее, чем было в прошлый раз.   Тело двигается само, закаленное десятком боев, операций и годами физической подготовки. Не нужно думать о том, куда пойти, где повернуть, как держать винтовку или как вырубить внезапно выскочившего из-за угла придурка прикладом. Люди Кенни — опытные бойцы. Достаточно взрослые, чтобы быть хорошо подготовленными и иметь навыки убийства, достойные высшей похвалы от такого ценителя данного искусства, как Леви.   Впрочем, это перестает казаться ему забавным и хоть сколько-нибудь легким занятием, когда количество врагов становится в разы больше того, на что они рассчитывали.  Имир рядом с ним пожимает плечами рассеянно, вырубая очередного мужика тяжелым и выверенным ударом. Она не отходит ни на шаг, как и было обговорено. Следует за командиром Аккерманом след в след.   — Его нигде нет, — Леви говорит это одновременно и Имир, и Смиту, который слышит все через наушник. — Периметр зачищен, одна группа осталась на улице, остальные рассредоточились у точек входа в дом. Мы внутри, двигаемся к лестнице в подвал.   Именно в полуподвальном помещении, имеющем несколько окон под самым потолком, они ожидают застать свою цель. По словам Имир, единственный раз, когда она была тут, именно в подвале они с ребятами принимали приказы Кенни и его распоряжения по поводу жизни Хистории.   Дверь, ведущая вниз, запирается на электронный замок, открывающийся с ключа-карты. Слишком технологично для такого захолустного домика. Подобная рухлядь с ужасными обоями в цветочек и старой дешевой мебелью скорее напоминает жилище пенсионерки, а не суперзлодея. Наемный убийца, тот, кто выполняет грязную работу за большие деньги, должен в представлении Аккермана жить по-другому.   Замок поддается не сразу. Пять карточек, которые подготавливают их специалисты, одна за одной оказываются непригодными. Надежда на универсальный доступ достаточно высокая, и Леви искреннее верит в силу технологий, потому что совершенно не имеет никакого желания выламывать толстенную железную дверь. К тому же, это займет уйму времени, будет весьма шумным и муторным занятием.   Четвертая карта срабатывает, давая путь к лестнице.   — Пусто? — едва издавая звуки, спрашивает Имир.   Ответом ей служит неопределенный кивок от Леви: он не знает, пусто ли там. Логика подсказывает, что нет смысла в том, чтобы закрываться на все замки, а потом устраивать засаду. Опыт говорит – что в критических ситуациях у людей логика отключается начисто, и они способны творить самые невероятные и немыслимые вещи.   Выстрел аккурат над их головами заставляет обоих вздрогнуть. Аккерман вскидывает голову инстинктивно, оценивая ситуацию. Слишком узкое пространство почти вертикальной лестницы, легкий доступ для нападения на них сверху: укрыться почти что негде.   Несколькими жестами рукой Имир дает понять, что она идет наверх, чтобы прикрыть спину, на что Леви остается лишь утвердительно кивнуть. Других вариантов все равно не предвидится.   Лестница упирается в еще одну дверь. Простую, деревянную, без всяких замков. Такое ощущение, что она даже приоткрыта приглашающе, маня толкнуть плечом и войти. Аккерман этого не делает. Действует, как предписывает протокол. Острый взгляд скользит, пытается выцепить все нужные детали. Один путь отхода, вероятность засады, вероятность диверсии. Ловушка.   Становясь сбоку от двери, Леви делает глубокий вдох и на выходе толкает ту ногой. Преграда поддается, распахиваясь без особых усилий.   Помещение небольшое. Пара старых диванов, расставленных вдоль стен. Ряд древних ободранных шкафов, скрывающих за своими тусклыми стеклами папки. В центре — большой прямоугольный стол, занимающий все пространство комнаты. Тяжело сказать даже какого он цвета, поскольку вся столешница завалена бумагами вперемешку с наличными деньгами. На небольшой кучке папок ярко-желтого цвета лежит глок, смотрящий дулом прямо в Леви. Это почему-то отрезвляет, и мужчина крепче сжимает в руках собственный пистолет. Винтовка в таких замкнутых пространствах, при всей любви Аккермана к своему оружию, бесполезна. Приходится оставить ее еще в штабе, отдавая предпочтение пистолетам.   Беглый осмотр позволяет сделать вывод о том, что тут пусто, о чем Аккерман докладывает по связи начальству. От Смита тут же слышится приказ покинуть подвал и отыскать Кенни, но Леви не спешит его исполнять, хоть и чеканит «Есть, сэр» в привычной манере.   Его привлекает папка с именем отца Хистории на корешке и довольно-таки увесистым видом. Толщиной в три пальца, из нее торчат углы бумажек и края фото, приманивая в себя заглянуть. Леви поддается, потому что не очень-то и хочет сопротивляться. Интерес жжется на кончиках пальцев, когда мужчина раскрывает папку, быстро скользя глазами по строчкам и страницам.   Требуется несколько минут, чтобы уловить в этом колоссальном количестве информации несколько занимательных фактов, имеющих чересчур важное значение для работы Леви. Во-первых, сенатор Райсс насквозь коррумпированный и продажный политик. Не новость для их правительства, но этих ублюдков так редко удается поймать за руку, а тут просто целый кладезь доказательной базы для стороны обвинения. Прокурор будет в восторге и едва ли хоть какой-то адвокат сможет Роду помочь.   Во-вторых, Эва Райсс следит за каждым шагом супруга и поручает собирать всю доступную на него информацию. В папке есть целый раздел, помеченный стикером с надписью «Для миссис Райсс».   Ну и в-третьих, в самом конце Леви находит несколько больничных выписок с тестами ДНК, в заключении которых черным по белому установлено родство Рода Райсса и его детей. Всех. И из всего этого множества отпрысков лишь Хистория имеет девяносто девятипроцентную вероятность отцовства. Фрида, Дирк, Абель, Флориан и Улькин почти наверняка кровными детьми Рода не являются.   Это кардинально меняет расклад сил и требует чуть больше внимания и детального рассмотрения, но на глаза бросаются еще две папки, подписанные на корешках именем самого Леви и его начальника. Дело Смита куда увесистее, но автоматная очередь не дает времени с ними ознакомится.   Аккерман сует несколько бумажек себе за бронежилет из папки Хистории. Самые важные документы на ее отца и ее саму оказываются в надежном укрытии, но это единственное, что Леви успевает сделать.   Военная выправка играет свое дело, как и нестабильная психика. В ситуациях, когда нет никакой объективной опасности, оказаться в состоянии панической атаки, сидя задницей в растаявшем снегу, — проще простого. Когда жизнь может закончиться за считанные секунды, организм мобилизуется и начинает действовать на каких-то неведомых ресурсах совершенно автономном.   В Леви нет ни грамма страха или тревоги. Он четок и последователен во всех действиях. Подняться наверх, оценить обстановку, вступить в бой, зачистить помещение. Нехитрые действия, заканчивающиеся болезненным ударом в спину и дулом пистолета, упирающимся в лопатку.   И даже так Аккерман хладнокровен и оборачивается топорно, почти не создавая лишних телодвижений.   Они стоят в коридоре, соединяющим просторную гостиную с входом в подвал и кухню. Помещение невыгодное и неудобное для маневра. Слишком мало пространства, ни одного пути отхода и неясная ситуация вокруг, меняющаяся каждые несколько секунд.   Спланированная ли это западня или случайность, оценивать не приходится. Но, когда Леви оборачивается и встречается взглядом со своим врагом, внутри него резко холодеет, и к горлу подкатывает дурнота.   Он не видел этого человека никогда в жизни, но очень хорошо знает его лицо. Эти чуть раскосые светлые глаза, выступающий вперед крупный подбородок, прямой нос и темные редкие волосы. Мужчина выглядит, как призрак прошлого, который должен лежать в могиле, но его оскал совершенно живой и такой инородный, что хочется хорошенько проехаться по нему кулаком. Только чтобы ублюдок перестал улыбаться.   — Что, малец? — хрипло и весело подзывает Кенни, присвистывая между словами. — Ни разу не так хорош, как о тебе пишут в досье.   Поборов желание плюнуть в него, Леви лишь морщится и цыкает, вздергивая голову повыше.   — Достаточно хорош, чтобы выбить из тебя дурь, — бывший снайпер делает шаг вперед, встречая широкой грудью дуло пистолета. – Ублюдок.   Пафоса ситуации не занимать, но это не отменяет того факта, что Аккерман в дерьме. Его обойма почти пуста. Поднять руку, чтобы перехватить пистолет покрепче, означает почти наверняка пару сломанных ребер от выстрела в бронежилет. И в целом, весь вид Кенни не пышет дружелюбием, скорее отдает маниакальным желанием убийства, нарочитой жаждой чужой крови, которая легко читается в его глазах.   Кенни заинтересованно изучает Леви несколько секунд, прежде чем разразиться смехом такой силы, что он отшатывается на пару шагов, вскидывая руки. Безумец все продолжает неистово хохотать, когда роняет фразу, становящуюся причиной его сломанного носа:   — Щенок этого тупого сосунка Ноа. Ты что ли с меня дурь собрался вышибать? Штанишки еще коротковаты.   Остроумное замечание про рост остается проигнорированным. Куда больше Аккермана задевает упоминание имени его приемного отца, образ которого до сих пор граничит со святостью в его голове. Будучи сиротой со дна самой вонючей ямы, шанс вылезти из которой стремится к нулю, Леви благодарен за каждый день жизни, проведенный со своей семьей. И позволить кому-то марать имя его отчима он не позволит.   Прикидывая ровно три секунды траекторию удара, Леви безжалостно бьет кулаком по все еще перекошенному от смеха лицу. Это не порыв ярости, который сопровождается криком и выплеском эмоций. Это спланированное действие, подчиняющееся холодному рассудку. Однако, спрятать мстительную натуру не так-то просто, и прежде чем отступить, Аккерман не сдерживается и прикладывает Кенни еще раз со всей имеющейся у него силы.   Его нужно убить, застрелить на месте, но старик не зря ест свой хлеб. Если бы это было так просто, то Кенни не стоял бы тут, а уже давно гнил бы в сырой земле. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в ответ на удар в Леви летит пуля. Не достигнув своей цели, она пробивает тонкую стену в опасной близости от плеча. Это побуждает к действию, и Аккерман отступает, оглядываясь на своего преследователя, утирающего кровь с лица. Даже несмотря на разбитый нос, тот не перестает дико улыбаться, следуя за ним.   — Леви, малыш!   Выстрел, выстрел, и темнота снаружи дома уже не способна противостоять ослепительным вспышкам. Леви укрывается за диваном из трухи и веток, опрокидывая тот на пол. Делает несколько попыток подстрелить Кенни в ответ, но терпит сокрушительную неудачу. Однофамилец уворачивается, будто точно знает, куда летит пуля. Странным образом предсказывая движения Леви, Аккерману старшему удается вытеснить его на улицу через заднюю дверь с кухни. Маленький внутренний двор уходит в посадку редких деревьев, перерастающих в лес через считанные метры. Идеальный путь к отступлению, речи о котором и не идет.   На ходу меняя обоймы, Леви прикидывает в голове, сколько у него осталось патронов и сколько выстрелов уже сделал его противник. Нехитрые математические подсчеты помогают прийти к выводу, что… он в дерьме. Самое время вызвать подмогу, сообщить Эрвину о ситуации и ждать, когда кто-то поможет ему ликвидировать этого ублюдка.   — Смит, я на заднем дворе, выход с кухни, хорошее место отступления с восточной стороны дома. Объект вооружен, запрашиваю помощь, – подумав секунду, он добавляет: ­— Отправь в подвал кого-нибудь. Он полон информации.   Потом придется объяснять в отчетах, какого черта он не делает этого раньше, но личные счеты это что-то, что нужно решать один на один. Даже если ситуация и глупая. И даже если она опасная.   — Что, ссыкун, зовешь подмогу? Я-то надеялся на старую добрую ковбойскую перестрелку.   Леви даже цыкнуть не успевает, как приходится уворачиваться от удара.   — Видишь, даже создал нам приватную обстановку, — старший из Аккерманов картинно обводит двор руками, подмечая, что они остались одни.   Этот факт какое-то время уже занимает мысли бывшего снайпера, и он на периферии сознания прикидывает конфигурацию своих ребят, их примерное местоположение и число противников. Дуэль с мнимым родственников захватывает все внимание, и становится сложно полагаться на что-то, кроме своих умений и навыков. Может им и правда стоит решить проблемки один на один? Кулуарно, чисто по-семейному.   Это чушь и полнейшее нарушение протокола, но в Леви плещется такая ярость, какой он не испытывал, может быть, и никогда. Этот человек убивал и продолжает убивать людей за деньги. Он безумен, жесток и беспринципен. И носит его, черт подери, фамилию. Пусть и доставшуюся от приемной семьи, но все же. Аккерман — единственное имя, с которым Леви хочется ассоциироваться, другого он не знает. К тому же, убийство ублюдка для него является прямо-таки священным долгом, и если он может это сделать, то он выстрелит.   Уверенно держа пистолет в руках, Леви стреляет подряд несколько раз, точно зная, что один из них попадает в цель. Кенни приглушенно вскрикивает, что в ночи кажется самым громким звуком на планете, но это не останавливает бывалого киллера от наступления. Будто не чувствуя боли вовсе, он прыгает на Леви в рукопашную, успевая на ходу убрать пистолет. Удар приходится в руку, заставляя выронить собственный пистолет, но это не смертельно. У бывшего снайпера припрятан еще один, конечно же.   Бой, переходящий в уличную драку и отдаленно не походит на «ковбойскую перестрелку», скорее напоминает двух бешеных уличных псов, вцепившихся друг в друга. Леви такое не близко, он хорош и в ближнем бою, но все же боец дальний: тот, кто наносит удар с расстояния, отнимает жизнь с восьмиста метров. Но Кенни напирает так активно, что времени и пространства для ответных маневров совсем не остается, как и на то, чтобы достать оружие. К тому же, старикан оказывается хорош и силен, вопреки первому впечатлению. От его ударов становится трудно уклоняться и каждый, наверное, третий бьет в цель, доставляя определенные неудобства.   — Маленький ублюдок, хорошо держишься, — шипит между выпадами Кенни, даже не запыхавшись.   — А ты слишком много пиздишь, — выплевывает Леви в ответ, не имея желания вести разговоры.   — Какие мы нежные. Что, даже не пообщаешься с родственниками?   Аккерман осекается и рычит сквозь плотно сжатые зубы, впечатывая кулак в челюсть Кенни. Та хрустит под пальцами, кость явно крошится, но этот подонок просто сплевывает на землю, усмехаясь.   — Ты, блять, мне не родственник.   – Да что ты? – смеется Аккерман-старший. — Я твой дядюшка, если Ноа твой папашка. И эта его сердобольная сука Валери тебе мамашка. Все так? Ниче не упустил?   Руки вновь сжимаются в кулаки от подобных речей, и приходится пару раз вдохнуть полной грудью, чтобы не позволить ненависти затуманить разум целиком. Захваченный эмоциями боец – херовый боец, и это именно то, чего Кенни и добивается. Вносит смуту, приводит к дисбалансу, который ведет к краху.   — Ты знать не знаешь ничего про мою семью, — лишь выдает в ответ Леви.   — Да что ты? Просто мой братишка показывал людям только то, что считал «достойным». Такие части своей истории, как я, он предпочитал держать в секрете.   Ни один здравомыслящий человек не станет ходить по городу и кричать: «Смотрите, мой родственник — киллер», однако у Ноа Аккермана сокрытие его родственников выходило филигранно. Никто из его приемных детей понятия не имел о фигуре Кенни. Хвала небесам.   — Он, кстати, всегда бы в курсе, чем я занимаюсь. И пускал в свой дом на чай, — усмешка перекашивает лицо мужчины, и он скалится, демонстрируя ряд неровных зубов. — Был у вас прямо перед тем, как девчушка откинулась. Как ее звали?   Леви двигается вперед, как сорвавшийся с цепи бешенный пес, ведомый только одним стремлением — не дать этому существу произнести имя его покойной сестры. Но у него нет шанса успеть, потому что ровно в ту секунду, когда он достает из ножного крепления нож и устремляется к шее Кенни, тот выуживает из кармана брюк маленький пультик, совершенно меняющий расклад их драки.   Приходится так и зависнуть с лезвием, прижатым к шее, переводя взгляд от устройства в руке на лицо Кенни, искаженного ухмылкой.   — Изабель, — выплевывает он по слогам.   В критических ситуациях, подобной этой, такие бойцы, как Леви Аккерман, становятся собранными и способными принимать любые, даже самые сложные решения. Разум проясняется, адреналиновая гонка по венам ускоряется, стремясь достичь своего пика. Мысли холодным медленным потоком струятся по сознанию, каждая отдельно от другой, не пересекаясь и не смешиваясь. Эдакое состояние ледяной готовности к любому пиздецу.   Но все же не к такому.   Пульт в руке уж больно похож на детонатор. Леви такие самодельные штуки видел в Афганистане, и не раз. Самопал, который любили использовать местные умельцы-подрывники. Вроде тех, кто виновен в его последней контузии и шрамах на теле Зое.   Предвидеть заминирование не представлялось возможным. Не было совершенно никаких предпосылок к подобному, к тому же, саперы изучили местность перед началом операции. Такое вот непредсказуемое изменение обстоятельств, которое предрекать не представляется возможным. В следующий раз стоит взять с собой на операцию экстрасенса с хрустальным маятником, чтобы подобного избежать.   — Ну же, короткий, мы оба знаем, как это будет, да? — Кенни встряхивает рукой с пультом, будто та затекает в поднятом состоянии, но пальца с кнопки не снимает и крепко стискивает устройство в ладони. — Ты меня прирежешь — я нажму. Отпустишь — и разойдемся с миром.   Брехня, думает Леви.   Шестеренки в голове крутятся с колоссальной скоростью, грозя сломать механизм.   Думай, думай, думай.   Кенни — псих, который не боится боли и готов немного подраться, чтобы увидеть страдания своего соперника. На его лице написаны все признаки психопатии, прям как из учебника по психиатрии. Но он не похож на самоубийцу, из чего можно сделать вывод, что взрывное устройство находится за пределами поражения того участка, на котором они находятся.   Но если под удар не попадет задний двор, значит взрыв может произойти только…   Леви переводит взгляд от Кенни к дому, находящемуся позади него. Они стоят достаточно далеко: драка приводит их к тому месту, где редкие деревья уже переходят в густые заросли.   Понимание, видимо, отражается на лице Леви, потому что его так называемый дядюшка очень ясно и громко усмехается. И все, что происходит дальше, видится большим и смазанным клубком событий, происходящих одновременно.   — Умный мальчик, — насмешливо выдает Кенни, пользуясь внезапным замешательством племянника. Он отталкивает Леви свободной рукой, ныряя вниз и уходя от удара ножом.   Кнопка на детонаторе оказывается нажатой и пройдет ровно десять секунд, прежде чем слышится взрыв и следующая за ней ударная волна.   В критических ситуациях, подобной этой, такие бойцы, как Леви Аккерман, могут совершать невероятные по своей глупости поступки. Поэтому, вместо того, чтобы потратить мгновения на то, чтобы хотя бы попытаться укрыться от взрыва и его последствий, Леви хватает пистолет из нагрудной портупеи и бесприцельно выпускает целую обойму в ту сторону, куда побежал Кенни.   А следующее, что ощущает Леви, — это звенящая пустота и болезненный удар головой обо что-то очень твердое.   Бесконечная тишина, шум в ушах, смутно знакомый запах и пара карих глаз, мерещащаяся во тьме.