20

Оказываясь на грани жизни и смерти множество раз в своей жизни, уже учишься отличать реальность от предсмертных конвульсий умирающего мозга.   Леви видит перед собой пейзаж бесконечной пустыни. Оранжевый песок будто впитывает в себя само солнце и излучает обжигающее тепло, проступающее через все многочисленные слои амуниции. Это свершенно точно Регистан. Чуть южнее города Кандагар, где Аккерману доводилось пару раз бывать с заданиями, можно найти вот такие бесконечные виды, уходящие далеко за линию горизонта. Если долго стоять под солнцем, устремив взор вдаль, то в конце концов начинаешь думать о том, что пустыня бесконечна. Что весь мир вот он — перед тобой, как на ладони. Мертвый, безжизненный и пустой.   Воздух от жары становится осязаемым и заметным. Можно увидеть, как пейзаж преломляется и изменяется с каждым шагом, что мужчина делает вперед. Странно — он и не замечает, что двигается. Не ощущает движение ног, не осознает, что тело в пространстве перемещается. Леви не отбрасывает тени, от него не остается следов на песке. Он весь настолько незначителен, что мирозданию плевать на его присутствие. Оно никак не влияет на естественное течение жизни.   Время тянется так же медленно, как песчинки отсчитывают минуты в песчаных часах. За шагом следует шаг, а за вдохом — выдох, и Леви думает о том, что бесконечный ад выглядит примерно так. Вечное странствие без цели и выхода. Жажда и одиночество: вот и все, что он заслуживает в жизни и после смерти.   В голове должны проноситься картины прожитого, как ретроспектива поступков, хороших и плохих, совершенных жизни. Но вместо этого в голове блаженно и пусто. Аккерману хочется припомнить что-нибудь хорошее напоследок, но ни лица любимых людей, ни ощущение прохладного влажного Вашингтонского ветра не выходит представить. Словно не было всех тех счастливых (и не очень) дней, что он провел с семьей, дурачась и представляя, что они навсегда останутся детьми?   Невозможность воскресить хотя бы даже в памяти лица родителей и брата с сестрой означает также, что и все дурные воспоминания тоже недоступны. Леви почти каждый день перед сном наблюдает калейдоскоп людей, чьи жизни он отнял. Их лица всегда прекрасно видно в прицел винтовки, и такое забыть ему лично невозможно. Но вот ведь благословение небес: он свободен от этих воспоминаний.   Бесконечный пустынный ад разрывается чьим-то истеричным вскриком. Спокойствие осыпается горсткой песка к ногам Леви, и он дергается на звук инстинктивно, как делает это всегда.   Где-то там вдалеке, за гранью истерики, стоит одиноко на песке сгорбленная женщина с темными волосами, полностью скрывающими ее лицо. Крик ее пронзителен и высок, а открытое пространство пустыни создает впечатление, что этот чужой скорбный голос — единственное, что вокруг остается.   Первая мысль, рождающаяся в сознании Леви, связана с Ханджи. На секунду он ловит себя на мысли, что даже если его последняя мысль будет о ней — пусть. Он к этому готов. Она этого достойна.   В силуэте угадываются ее черты: резкие и острые. Исхудавшее тело виднеется под тряпками, в которые она одета, но лица все еще не разглядеть. Слишком уж она далеко.   В своем стремлении приблизиться Аккерман превосходит самого себя. Бежит что есть мочи, борясь против засасывающего песка. Его тянет вниз непреодолимая сила, но бывалый солдат с упрямством сотни баранов движется вперед, не видя пред собой преград. Леви думает, что все равно уже мертв, так что не имеет значение, как сильно он борется и страдает в процессе. Это все уже слишком эфемерно, чтобы вызывать беспокойство. Но образ женщины — реален, и он притягивает, словно магнит, приглашая раскрыть свою загадку.   Почему она кричит? Кто она?   Леви знает, что это Зое. Нет более надоедливого и настырного образа, который мог бы отравить его сознание после смерти. Ее лицо было тем, что приходилось видеть каждый день многие годы при жизни. Нет никаких сомнений, что ее же образ будет призраком преследовать и после смерти. Так много часов, проведенных с Ханджи внутри головы Леви, и так мало времени удалось урвать в реальности, чтобы говорить с ней. Касаться ее….   Это внезапное открытие вызывает такую горечь, что Аккерману приходится перебарывать желание сплюнуть на гадкий жаркий песок.   Силуэт оказывается недосягаем. За гранью возможностей Леви. За тонкой непроницаемой завесой, барьером, отделяющим его самого от места, выглядящего, как зазеркалье. Когда Аккерман доходит до цели, то цепенеет всем телом, не в силах сделать ни единого шага навстречу. Будто невидимые силы цепкой хваткой удерживают его на месте, предотвращая любые попытки коснуться женщины по ту сторону.   На таком близком расстоянии ее крик глушит. Он звенит в раскаленном воздухе, и если бы звук можно было осязать, то он бы дрожал и шел трещинами в руках Аккермана - настолько надрывно она кричит. Однако, вопль не лишен эмоций. Тяжело различающий свои собственные чувства Леви, тем не менее хорошо разбирается в других людях. Достаточно хорошо, чтобы уловить печаль, страх и несоизмеримую тоску в звонком женском голосе. Она звучит довольно юно, гораздо моложе Ханджи, и это то, на что Леви обращает внимание слишком поздно.   Пространство схлопывается мгновенно и так стремительно, что становится дурно. Вокруг Аккермана словно начинает умирать все живое: песок чернеет прямо на глазах, обращаясь в прах и засасывая все глубже и глубже; небо из безоблачного и голубого становится черным, почти непроницаемым для солнечных лучей; пекущая пару минут назад жара сменяется леденящим душу холодом.    Инстинкты подсказывают: беги. Спасай свою жизнь любой ценой. Бейся, но не умри.   А сам Леви отстранённо думает: прах к праху. Его время давно прошло.   Смерть — лишь неминуемый исход бытия, и Аккерман и так задержался надолго. Непозволительно на самом деле. Такой ублюдок, как он, должен был сгинуть в детстве.   Женская фигура скидывает голову, являя Леви заплаканное и до сжимающегося сердца знакомое лицо. Она красива в том смысле, что черты ее лица приятны и пропорциональны. Тяжело разглядеть ее истинный лик за искажением из эмоций, но мгновенно становится понятно, что это не Ханджи. Эта леди гораздо моложе и худее Зое, и уж точно куда женственнее. Все ее черты мягкие и миловидные, и Аккерман на миг, на одно короткое мгновение, ловит себя на мысли, что будто бы смотрит в зеркало.   Ему не представляется шанса развить эту мысль, так как он ощущает на физическом уровне, что падает. Свободный полет почти пьянит, но инстинкты все еще кричат: смерть близко. Прежде чем разбиться, женский голос произносит спокойно и ласково:   — Она жива, Ривай. А ты должен очнуться.   Сознание возвращается урывками. Сначала видится вспышка, и Леви кажется, что зыбучие пески засасывают его в саму пучина ада, настолько тяжело становится во всем теле. Кости сдавливает, выгибает, пока все это не заканчивается глухим ударом головы о что-то твердое и жесткое. Затем слышится звон. Беспощадная какофония мерзких звуков, писк, рвущий барабанные перепонки.   Затяжелевшие веки оказывается поднять не так-то просто. Требуется время, упрямство и титанические усилия, чтобы открыть глаза.   Леви дезориентирован настолько, что пару мгновений совершенно не понимает кто он и где находится. Лишь когда натиск в ушах спадает, и он слышит треск сгорающей древесины, Аккерман находит в себе силы повернуть саднящую голову в сторону, чтобы увидеть пламя.   Дом, бывший базой Кенни, полыхает, словно огромный погребальный костер. Огонь так ярок, что тьма небосвода озаряется алым и кажется залитой кровью. Алые всполохи высятся к небу, пожирая и поглощая все вокруг. Леви далеко, но все же может ощущать довольно явно, как жар лижет пятки. В буквальном смысле этого слова.   Мысли в голове находятся в странном хаосе. Вот он стреляет в любимого дядюшку. Затем детонирует взрывчатка. Пустыня. Песок. Афганистан… Женщина воет в дали…. Круговерть образов вихрится в голове, засасывая, и на миг кажется, что вокруг нет ничего реального. Что вот она смерть — тянется пожать руку и принять в свои распростертые объятья. Она ждала так долго, она рада видеть Леви.   Ривай…   Сознание резко накрывает оглушительной волной, и это подобно второму взрыву и нехилой контузии, которая у Леви наверняка и есть. Впрочем, это не мешает по-солдатски быстро взять себя в руки и попытаться встать на ноги. Голова еще кружится, и мужчина цепляется пальцами за свою каску, понимая, что из-под нее стекает струйками вязкая теплая кровь.   — Черт…, — ругается Леви сквозь плотно сжатые зубы, стягивая каску и отбрасывая ту куда-то в сторону. Туда же летит и часть амуниции, сковывающая движения.   Быстро оценив ситуацию, бывший солдат делает неуверенный шаг в сторону пожара, начиная слышать, словно сквозь толщу воды, крики и вопли, замечая мечущихся вокруг людей. Вот кто-то пробегает мимо него, задевая плечом и совершенно не обращая на это внимания. Откуда-то доносится вой сирен прибывающих пожарных подразделений. Люди снуют туда-сюда, некоторые лежат совершенно неподвижно на земле, не подавая признаков жизни.   Это походит на ад, в котором любой человек, участвовавший в войне хоть раз, но оказывался. Момент, когда операция подходит к завершению, одна из сторон повержена, и ты стоишь на пепелище места, которое когда-то служило кому-то домом, и смотришь на то, во что ты его превратил собственными руками. Леви бывал в таких местах. Нечасто, но все же оказывался в ситуации, когда приходилось стоять и смотреть на погибших гражданских, на детей, которые совсем недавно играли на этом месте в прятки, а сейчас лежат, приняв судьбу сопутствующего ущерба. И хоть данная ситуация ничего общего с его воспоминаниями о прошлом не имеет, его мозг явно поврежден настолько, что смешивает все в кучу.   Это плохо, думает Аккерман, но несмотря ни на что движется в сторону наибольшего скопления людей и медиков, которых легко узнать по белым халатам. Несмотря на явно контуженые мозги, легко можно понять, что сдетонировал именно подвал в доме Кенни. То место, где хранилась вся важная информация по их делу, данные, за которыми они, собственно, и пришли. Вся эта операция была сформирована и создана лишь из-за призрачной надежды добыть сведения, которые помогли бы спасти Хисторию и, конечно же, пригодились бы Эрвину в его политических интригах. Именно он инициировал все это, зная все риски и принимая на себя последствия. Смит получил разрешение от официальных властей на подобный беспредел почти в центре страны, в считанных километрах от столицы их родины. Но отчего тогда именно Леви — тот, кого тошнит от сложившихся обстоятельств? Или это сотрясение мозга? Аккерман должен был быть тем, кто приносит мир в места, где появляется, но отчего-то в конце он всегда тот, кто смотрит на хаос, горящий под его ногами.   Запоздало Аккерман вспоминает, что доложил-таки о чертовом подвале и даже попросил отправить туда кого-то, чтобы вытащить нужные файлы.   Есть ситуации, в которых наше тело реагирует гораздо быстрее, чем наше сознание. Мозг мгновенно передает сигнал мышцам, даже раньше, чем успевает в полной мере обработать информацию. Именно это и происходит сейчас, когда Леви срывается с места и бежит так, что все звуки вокруг вновь превращаются в свист, а конечности, утомленные дракой, начинает сводить судорогой.   «Отправь в подвал кого-нибудь. Он полон информации», — говорит он Смиту. Он так занят местью и своими счетами с Кенни Аккерманном, что даже и не задумывается над своими собственными словами. Леви в тот момент совершенно не ведает, что творит.   Кого-нибудь… Может звучать нейтрально и вполне уместно в такой ситуации. Кого-нибудь подготовленного и обученного. Кого-нибудь из их команды, с боевым опытом и в полной амуниции. Но Леви точно знает, кто отправился в подвал дома Кенни. Он знает это, потому что интуиция редко подводит таких людей, как Аккерман.   Ханджи Зое безумная женщина, которую может остановить разве что сама смерть. Оторви ей конечности, и она поползет как знает и умеет к своей цели, выгрызет зубами все, что ей нужно, создаст об этом репортаж и лишь потом умрет со спокойной душой. Она дотошна и уперта до такой степени, что порой кажется, что не одному Леви нужна помощь профессионального психотерапевта.   В этом злосчастном горящем доме профессор Зое совершенно точно была в момент взрыва. Никто другой не рванул бы за файлами с доказательствами вперед нее, и Леви знает, что он прав. И эта простая мысль пугает его настолько, что руки начинают мелко дрожать.   Его контузит, что заметно невооруженным взглядом по шаткой, некрепкой походке. Подобно пьянице со дна мира, Леви валко бредет в сторону дома, хоть ему и кажется, что его тело несется в пространстве со скоростью света, не меньше. Все искажено: фигуры вокруг больше напоминают белые пятна, а всполохи огня – лишь брызги размазанной алой краски на фоне белесого неба. Однако этот стойкий солдатик идет. Потому что точно знает, куда стремится и, пожалуй, впервые в жизни у его действий есть четкая цель. Это осознание эфемерное и не вполне сформированное, и Аккерман слишком истерзан, чтобы думать об этом дольше пары секунд. К тому же, путь ему преграждает что-то.   Каменная стена возникает из ниоткуда, заставляя остановиться окончательно. Замыленность во взгляде никуда не исчезает, а пульсирующая боль в затылке, которая до этого почти не ощущалась, внезапно становится такой интенсивной, что с уст Леви срывается то ли стон, то ли рык. Все это похоже на умирающего зверя и мужчина инстинктивно тянется рукой к голове, пытаясь онемевшими пальцами нащупать рану и зажать ее. Выходит паршиво. Конечности не слушаются.   — Эй, Леви, — зовет голос откуда-то сверху, но поднять взгляд — невыполнимо, поэтому Аккерман лишь смотрит куда-то в одну точку перед собой. — Ты ранен.   — Отойди, — на грани слышимости отвечает он, стараясь продолжить свой путь к пожарищу, в поисках ее.   — Черт бы тебя подрал, — рычит мужчина так зло, что эмоции читаются и в буквах, и в паузах между словами. — Немедленно идем к врачу!   Этот тон смутно знаком, и через долгих две минуты анализа, Леви понимает, что эта стена-человек, никто иной, как Майк.   Блондин дергает Аккермана за руку грубо, таща за собой его тело, не оказывающее никакого сопротивления. Последствия взрыва сказываются на состоянии, и Леви с трудом может собрать свои растекающиеся по черепушке мысли. У него явное сотрясение мозга, никакой врач не нужен, чтобы это диагностировать. И все же…   — Пусти меня, блять! — рычит он, вырывая руку из крепкого захвата Майка.   Огибая Захариуса, Леви проходит мимо, продолжая двигаться к группе пострадавших, окруженных стайкой медиков в белых халатах. Они совсем близко — можно увидеть людей, лежащих прямо на траве, кого-то уже погрузили на носилки. Кто-то даже может сам сидеть.   Это дикость, — проносится в его голове. То, что так до боли напоминает эпицентр военных действий, не должно было произойти в центре округа Колумбия, в сотне километров от Белого дома. Не может весь этот ужас происходить дома, там, где все они должны чувствовать себя в безопасности.   Я ведь к этому причастен, — думает Леви. Он, тот кто клялся самому себе, стоя над могилой родителей и думая о собственной смерти, что больше никому не причинит вреда в этой жизни. Именно с его подачи этот план рождается в голове Смита, Леви помогает на всех этапах. Аккерман всегда стоял по колено в чужой крови, теперь же ощущение, что он потонул по самый пояс. Еще чуть-чуть и начнет захлебываться.   — Мать твою, Леви, ты не в себе! — вопит Майк, все еще разъяренный. — Тебя ж контузило, да? Башка совсем отлетела.   В ответ на это Аккерман медленно и чуть заторможенно оборачивается к старому другу, застывая. По его виску стекает кровь, вся одежда в грязи и листве. Руки дрожат, а ноги подкашивается, но единственное, что его беспокоит, он выдает без утайки:   — Где профессор Зое?   Захариус останавливается и тупит взгляд, не смея посмотреть Леви прямо в глаза. Подобное поведение ему не свойственно, вечно прямолинейный и стойкий, Майк не тот, кто будет увиливать от ответа и прятаться. Однако, именно это он и делает, затягивая тишину настолько, что у Леви сдают нервы.   — Где она, Майк? — С каждой буквой тон становится все более нервным и к концу фразы переходит в крик. — Отвечай!   — В госпитале.   Внутри что-то холодеет, по-мертвецки, могильно. Будто зашел в морг и вдохнул этот неприятный сладковатый запах. Давление, нараставшее все то время, как Леви пришел в себя, достигает своего предела и лопается, оставляя за собой лишь боль такой силы, что дышать в то же мгновение становится невыносимо. Каждый глоток воздуха лишь дерет глотку, а Аккерман даже не осознает, что начинает вдыхать слишком часто и резко.   — Эй, эй…   Майк подлетает стремительно, подхватывая Леви под руку, не давай тому даже накорениться. В его взгляде мелькает что-то, что куда чаще можно заметить в глазах его супруги Нанабы. Понимание и беспокойство, страх и сожаление. Ядреное сочетание, за которое Аккерман съездил бы ему по роже в лучшие времена. Но не сейчас, когда мир окончательно теряет очертания.   — Давай... Найдем врача, и тебя тоже госпитализируют. В ту же больницу. Ну же…   Череда картинок сменяет друг друга с такой скоростью, что довольно быстро начинает тошнить. Это последствия сотрясения мозга, Леви это известно, но легче от этой информации не становится. Он видит перед собой лицо Эрвина на какой-то миг. Старый друг что-то говорит, но все его слова сейчас настолько незначительны, что бывший снайпер игнорирует их, лишь качая головой и указывая пальцем на огромную рану на собственном затылке. Возможно, Смит говорит что-то о Кенни, из его уст совершенно точно звучит их общая фамилия, но все это остается лишь пустым звуком, сливающимся с шумом в ушах.   Проходят, кажется, часы, прежде чем мужчина оказывается в центральном госпитале. Дорога запоминается урывками и то лишь из-за того, что медсестра весь путь дергает его каждые несколько минут, что Леви не потерял сознание. Отключаться с такими повреждениями мозгов — плохая идея, опытный пациент это и сам прекрасно осознает.   Ему делают МРТ, обрабатывают все раны, накладывают швы, пичкают таблетками и заставляют лечь под капельницу. Грозного вида врач грозит ему так серьезно и строго, что Леви подчиняется, не способный к спорам. Все-таки, когда женщина ростом выше тебя в два раза и угрожает привязать к кровати, становится не по себе.   Больничная одежда свободная и комфортная, но очень быстро покрывается кровью. При каждом движении изрезанные руки начинают кровить прямо сквозь повязки. Как оказалось, взрыв в такой близости не проходит даром. Какое удивительное умозаключение для человека, которого контузило как минимум три раза в жизни. Адреналиновая лихорадка под воздействием внутривенных лекарств сходит на нет и сознание возвращается на место, а с ним и мысли о ней.   Когда медсестра отключает от него, наконец, множество трубок и датчиков, Леви выпрашивает у женщины, не поступала ли с ним женщина лет тридцати пяти, высокая, худая, в очках. Точное описание становится ключом к получению разгадки, к тому же, их привозят буквально друг за другом. Только вот «дама», как степенно обзывает ее медицинская работница, куда в более плачевном состоянии.   Несколько неискренних улыбок и пара добрых слов позволяют узнать номер палаты. Кто-то позаботился о Зое, оплатив для нее частную палату, и у этого кого-то имя наверняка созвучно с «Эрвин».   Зое лежит на этой огромной медицинской кровати, напичканной датчиками и приборами, такая маленькая и незначительная, что ее едва ли видно из-под покрывала. Отмытая от крови, она все равно выглядит почти что мертвой в этой атмосфере. Вокруг слишком стерильно, до бликов в глазах бело и идеально. Вокруг этой женщины так быть не должно, и Леви не вполне понимает, когда начал вообще это осознавать. Как должно быть вокруг Ханджи? Когда он успел понять ее настолько, чтобы отделять инородные вещи, совершенно ей неподходящие.   Леви подходит осторожно, почти крадучись, слово Зое может вскочить прямо сейчас и накричать на него. Он вымеряет каждый шаг, стараясь двигаться так, чтобы не причинить и себе самого еще больше боли. Эта женщина не обрадуется, когда узнает, каким безрассудным по отношению к себе он был.   Вокруг пахнет лекарствами и спиртом, что неизбежно ассоциируется у Леви только со смертью. Полевые госпитали, наполненные грязью и умирающими людьми, пахли примерно так же. Те места, где ему доводилось просыпаться после особо плохих заварушек, пахли так же. И его истерзанный мозг подтягивает вспышками неприятные воспоминания, основываясь лишь на ничтожных едва уловимых запахах. Картинки начинают мелькать перед глазами словно у сумасшедшего и Аккерману требуется что-то, что помогло бы от них избавиться. Какой-то другой триггер, более сильный. И он совершенно точно знает, что ему поможет.   Подходя к кровати Зое, Леви аккуратно опускается на стул, придвинутый вплотную к ней. Пару секунд охватывает взглядом масштаб катастрофы, прежде чем нагнуться вперед, укладывая голову на покрывало и осторожно обнимая женщину руками. Ханджи под его пальцами теплая, совершенно точно живая и дышащая. Леви может ощущать, как размеренно двигается ее грудная клетка при каждом вдохе и выдохе. Это дарит определенное успокоение. Ритм тихонько бьющегося сердца, писк приборов, подключенных к Зое, приглушенный свет ламп — все это помогает в моменте заземлиться и укротить тот вихрь чувств, что вздымался в груди с того самого момента, как Леви пришел в себя.   Ему неизвестно, чем закончилась эта провальная, очевидно, миссия. Убил ли он Кенни, удалось ли им выудить необходимые данные? Все это меркнет в этой большой для них двоих больничной палате, где Ханджи не может прийти в себя из-за ранений и количества седативов, а Леви больше не может ощутить такой надоедливый, но до одури желанный цветочный аромат. Возможно, когда этот бравый бывший солдат посмотрит в глаза Хистории, он подумает иначе. Поймет, что игра стоила свеч. Но прямо сейчас, все за пределами этих нескольких квадратных метров теряет значение.   Все эти мысли неумолимо засасывают остатки сознания, утягивая совершенно против воли в некую полудрему, которую сном можно назвать лишь с натяжкой. Аккерман дрейфует на грани сознания, то погружаясь так глубоко, что не осознает мира вокруг, то вздрагивая резко и распахивая глаза, чтобы убедиться, что он все еще в больнице. Что все еще жив.   Когда он просыпается окончательно, солнце за окном так и не поднимается. Сложно отследить сколько времени прошло с момента взрыва, но кажется, будто за окном около пяти часов утра. Сумрак комнаты развеивают лишь неяркие всполохи света с улицы и мерно потрескивающие лампы на стене у изголовья кровати.   Отрывая больную голову от кровати, Леви замечает запоздало, что до этого самого момента его укрывали чужие руки, трепетно оглаживающие забинтованную голову. Это осознание заставляет подняться чуть резче, чтобы точно убедиться в том, что мозг в очередной раз его не обманывает.   Ханджи совершенно точно не спит, хотя и выглядит так, будто именно сон ей необходим больше всего в жизни. Она смотрит на него совершенно затуманено, один ее глаз перевязан, и Леви знает, что это именно тот, которого она чуть не лишилась в Афганистане. На ней, кончено, нет очков, но женщина совершенно точно понимает, кто перед ней находится.   На нее тяжело смотреть. Хочется инстинктивно спрятаться от ее взора, увернуться от немого вопроса, застрявшего на губах, скрыться так глубоко, чтобы гроздья гнева в груди прекратили цвести пышным цветом. А Леви абсолютно, совершенно точно, зол. Его переполняет тлеющая ярость, при взгляде на Зое, которая раздувается в большое зияющее пламя. Даже пожарище дома Кенни меркнет по сравнению с этим огнем.   Они выжидают секунды, воруют тишину до тех пор, пока могут.   Первым не выдерживает, конечно же, Зое. Она подается вперед на доли сантиметра, но быстро замирает, ощущая, как боль пронзает ее кости. Лицо сразу перекашивается гримасой, и женщина спешит прикрыть глаза и закусить губу, чтобы сдержать вскрик.   — Леви…   Голос ее звучит глухо и тускло. Плоско настолько, что даже на самых примитивных граммофонах прошлого столетия звук был живее.   Злость в Леви диктует проигнорировать болезненный стон Зое. Злость требует отстраниться и остыть или наоборот, выплеснуть все, что чувствуешь, прямо ей в лицо. Но Аккерман не может… Он просто не в состоянии ни кричать, ни браниться. Единственное, чего ему хочется — это положить голову обратно на постель Зое и забыться сном, где никто из них не умирает.   — Я знаю, что ты зол, Леви.   Возможно, это одна из самых смелых вещей, которые Леви делал. Может быть, ему просто не хватает рассудительности, чтобы хоть на секунду задумываться о своих собственных действиях. Но когда он вскидывает голову слишком резко с полным намерением выплеснуть, наконец, свою злость, он сдувается быстрее воздушного шарика, напарываясь на легкую полуулыбку Ханджи, которую та выдает сквозь плохо скрываемую боль. Эта эмоция ранит так глубоко, что в Аккермане не остается ничего, кроме плоского и далекого воспоминания.   Они сверлят друг друга взглядами пару мгновений, прежде чем Леви сдается. А, быть может, в эту игру играет только он один? В конце концов, Ханджи видит дерьмово, тем более одним глазом. Тем не менее, мужчина выдыхает тяжело, будто делает над собой какое-то усилие, проталкивая воздух по легким. Движения все еще даются тяжело, но вовсе не это вызывает в Аккермане беспокойство.   — Ты умудряешься попасть в передрягу всегда, да? — устало спрашивает мужчина, двигая стул, на котором сидит уже некоторое время еще ближе к койке больной.   — Ну, возможно в этой области знаний у меня тоже есть докторская степень.   Леви жутко хочется пошутить что-то про «докторскую помощь», но он сдерживается, лишь цыкая в ответ на беспечное замечание Зое.   — Все вокруг тебя постоянно твердят, что ты умная женщина, — ему требуется время, чтобы собраться с мыслями, но Аккерман не позволяет паузе затянуться, добавляя: — Это утверждение переоценено.   Женщине не удается сдержать смешка, стремительно перерастающего в хохот, отзывающийся в ее наверняка сломанных ребрах. Она смеется так, что не понятно: слезы на глазах проступают от веселья или все же от боли? Больших усилий стоит успокоиться, но Ханджи все-таки парирует выпад.   — Знаешь, в жизни для меня у людей приготовлено только два эпитета: умная и… — Зое вздыхает, но не обречено, а так, будто давно смирилась с порядки вещей. Затем добавляет, ставя точку во всех рассуждениях, касающихся ее персоны: — Безумная.   — Довольно справедливо, не находишь?   Леви не удается сдержать скромной и совсем уж убогой улыбки. Уголки губ слегка приподнимаются вверх, и это все, на что он способен по жизни вообще, а в подобных обстоятельствах в частности. Смех, вопреки распространенному мнению, конкретно ему — не к лицу. И Аккерман совершенно не умеет обращаться с этой эмоцией: всегда выглядит донельзя неуклюжим и нелепым, когда пытается выражать радость. Но рядом с Ханджи сдерживать себя не имеет никакого смысла.   — Никто не мог знать, что дом заминирован. — Серьезный тон Зое прерывает всякий мыслительный процесс в голове Леви. — Мы проверяли местность с саперами до начала операции. Это было исключено.   — Исключено, но ты подорвалась в доме, а меня снова контузило.   — Но мы ведь живы, так? — Рука Ханджи накрывает его собственную, нервно перебирающую край покрывала. — Невероятная удача.   Вероятно, погибни Ханджи Зое сегодня, то то, что осталось от Леви Аккермана, окончательно бы разрушилось, и он познакомил бы свою голову поближе с автоматной очередью. Это было бы красиво. Так чертовски красиво — снайпер, тот, кто отнял десятки жизней, погибает от собственной пули.   Но судьба милосердна, а обстоятельства складываются так, что они оба живы и будут здоровы через очень короткий промежуток времени.   — Ничего ведь не окончено, да? — Леви поднимает на нее взгляд, но так и не отстраняет руку от ее руки. Лишь сжимает крепче.  — Нам снова нечего предъявить Райссам.   — Вообще-то, — усмехается Зое, — я отлеживаюсь тут не просто так.   Аккерман успевает лишь вопросительно вскинуть бровь, как поток информации выливается на него, как из ведра холодная вода. Ханджи коротко рассказывает, как ей удалось вынести часть документов, а часть укрыть собой во время взрыва. Несколько папок, но достаточно, чтобы наскрести на хорошую обвинительную базу в суде.   — Ими займутся федералы, — подытоживает профессор. — Но они вызовут нас давать показания в суде, и это будет спектакль, достойный Бродвея.   — Еще бы, — хмыкает Леви. — Не все наши действия были чисты и «по протоколу».   Аккерман дразнится, повторяя тон одного из копов, работавшего с ними.   — Эрвин работает грязно. Но это не значит, что его методы менее эффективны или легальны.   — Легальны? Не знаю сколько федеральных законов мы нарушили, — скептически говорит Леви тоном, полным усмешки.   — Важно сколько бумажек подкрепляют наши действия. Сколько подписей высокопоставленных сенаторов и судей на этих бумажках.   Большие игры, которые Аккерман ненавидит и в которые совсем не готов играть.   За своими размышлениями Леви совершенно не замечает, как атмосфера между ними меняется, и как рука Зое в его руке сжимается до хруста костей: его и ее собственных. Женщина нервно кусает губу, нерешительно бросая взгляд за взглядом на Аккермана, пока наконец не находит в себе сил заговорить.   — Тебе удалось выполнить свою цель? — В предложении расставлены все акценты так, что только знающий догадается о скрытых смыслах сказанного. — Я знаю, что у тебя были личные мотивы.   Леви хочется знать ответ на ее вопрос не меньше, чем самой Ханджи. Когда Эрвин приходил проведать его, он что-то говорил, но будучи раненным, у Леви не было ни малейшего шанса разобрать или запомнить хоть слово.   — Я не уверен, что смог довести дело до конца, но я сделал все, что было в моих силах, — уклончиво отвечает бывший солдат.   Они юлят, обходя тему, будто их могут подслушать. Словно кто-то стоит над ними, ловя каждое сказанное ими слово, с намерением использовать против них.   Может быть, дело в том, что они оба изранены. Или, быть может, усталость становится осязаема теперь, когда действие коктейля обезболивающих постепенно сходит на "нет". Или дело в первом луче солнца, пробивающегося в окно этой самой палаты прямо из-за горизонта? Трудно назвать точную причину того, что Ханджи, в конце концов, сама сворачивает тему, которую начала. Совершенно не свойственное ей действие.   — Мне нужно поспать, — очень правдоподобно зевая, профессор суетится, пытаясь принять более лежачее положение на кровати. Одеяло ее немедленно соскальзывает вниз, и Леви приходится выпустить чужую руку, чтобы укрыть женщину вновь.   — Отдыхай, мы поговорим позже, — с полуулыбкой соглашается Леви. — Наверняка разговор нас ждет в большой компании.   — Может быть, кто-то менее раненый расскажет нам, что произошло после того, как нас вывели из строя, — Ханджи едва держит открытыми веки, поворачивая голову к Леви и добавляя: — умнейшая женщина и сильнейший воин. Они тебя так называют, знаешь? Зеленые бойцы.   Леви знает, но ничего не отвечает. Ему известно, что до звания «лучший» и любых других лестных эпитетов в превосходной степени ему далеко, примерно, как до Марса. Поэтому он упорно молчит, укутывая Зое в одеяло так, чтобы у него не было ни единого шансы куда-то свалиться во время сна.   — Отдыхай, Хан, — шепотом произносит Леви, видя, как Зое прикрывает глаза.   Прежде чем покинуть чужую палату, Аккерман оставляет в волосах женщины легкий поцелуй и задергивает шторы, через которые через час будет продираться яркий солнечный свет, совершенно не типичный промозглым зимним дням в Округе Колумбия.