21

Вспышки фотокамер ослепляют. Они, подобно надоедливым жучкам, кружат вокруг тебя и вызывают неконтролируемое раздражение, выливающееся в конце концов в акт агрессии. Вокруг вскипают интересом десятки людей, галдящих и все продолжающих щелкать и щелкать затворами камер, пытаясь урвать момент, запечатлеть его, а затем продать подороже. Эти алчные до прибыли и совершенно равнодушные до чужих тягот люди вьются коршунами вокруг Леви, пытающегося пробить себе путь из здания суда к парковке, где его ожидает машина. Он прячет лицо раскрытой ладонью, раздраженно щурясь. Идет напролом, рассекая толпу, как нос корабля разрезает перед собой огромные буйные волны. Щелк, щелк, щелк. Затворы фотоаппаратов останавливают во времени кадры исторических событий. Запечатлевают, не давая возможности забыться; фигуры и образы, так старательно ускользающие от вездесущих вспышек, грозящих лишить зрения. Когда-то Леви думал, что даже его имени не останется в истории. Что ему суждено сгинуть в водовороте судьбы, как никому не нужному отбросу. Но жизнь выстраивается сломанной лестницей с кучей обвалившихся ступеней именно таким образом, чтобы Аккерман сидел сегодня в зале суда и, положа руку на Библию, клялся говорить правду и только правду. Щелк. Это зажигалка издает привычный звук, высвобождая из своих недр небольшое пламя, дарящее Леви Аккерману островок спокойствия в буднях, наполненных суетой и стрессом. Дым привычной струйкой устремляется прямо в легкие одним выверенным вдохом. Кажется, Аккерман выкуривает добрых пол сигареты с одной затяжки, но это нисколько не привносит в его мир душевного равновесия. Здесь, на охраняемой парковке позади Верховного суда, нет посетителей. Толпа надоедливых папарацци остается снаружи, позволяя перевести дыхание и сбросить маску напускного спокойствия. Сколько правды сказал сегодня Леви, прижимая раскрытую ладонь к обложке старого потрепанного Священного писания? Был ли он честен перед лицом того, с кем делит День рождения? Если он не верит в существование Бога, правомерно ли лгать перед лицом суда и зала присяжных? Ведь та складная речь, написанная профессиональной рукой самой Ханджи Зое, имеет почти что полное сходство с реальными событиями, но дьявол всегда кроется в деталях. Маленькие недомолвки и искажения, так славно вплетенные в канву повествования, делают рассказ гладким, без единой шероховатости. Не вызывающим подозрений. Между тем, Леви требуется вся его выдержка, чтобы не сбиться с выученного текста, не запутаться и не взболтнуть лишнего. Он ненавидит лгать, но Ханджи убеждает его, что нет ничего столь уж дурного в том, чтобы сказать нужные слова и в нужное время, ради общего блага. Это уже третье заседание за неделю, и бывалый солдат вымотан настолько, что мечтает лишь о длительном сне и паре чашек чая в абсолютной тишине собственной квартиры. Все его занозы в заднице организовывают штаб в доме Хистории и буквально живут вместе с девушкой, поддерживая каждое ее действие в этом бесконечном и поистине грязном уголовном процессе. Он тоже присоединяется, когда может, но от него мало толку. Способность Леви изворотливо составлять стратегию действий в суде сводится к нулю, а потому он в этом деле абсолютно бесполезен. С другой стороны, он силен в обороне, что делает его бесценным в организации защиты мисс Райсс. Девушка, ставшая сенсацией Вашингтона, находится под пристальным наблюдением и под ударом. Многим не нравится дело Райссов. Многие хотели бы замять данный инцидент. Разворошенный улей кипит дерьмом, нечистоты политических игрищ столицы так и норовят вскипеть и прорваться наружу. Многие приближенные, друзья и соратники четы Райсс спешно прикрывают свои задницы как могут, в попытке скрыть причастность к скандалу. Это вызывает информационное цунами, прокатывающееся по всему восточному побережью страны. Коллапсом ситуации становится тот факт, что Аккерман видит себя в телевизоре и на страницах газетенок так часто, что собственная физиономия доводит до тошноты. Леви выуживает еще одну сигарету, но так и не закуривает. Пальцы подрагивают и в какой-то момент папироса крошится в руках, так и не оказавшись во рту. Напряжение последних дней все-таки берет свое. Садясь за руль своего древнего автомобиля, Аккерман думает о том, как раскручивается вся эта ситуация, и какое отношение непосредственно он сам имеет к этому политическому улью. С одной стороны, лежа в больнице, Ханджи убеждает его пойти на бескомпромиссную ложь, чтобы защитить Хисторию. С другой стороны, все те речи, что Зое готовит для них, пока приходит в себя после взрыва, — ничто иное, как хитрая манипуляция мнениями. Всего лишь тонко сотканное руно неправды и домыслов, способное заставить суд присяжных встать на сторону юной и хрупкой жертвы семейных подковерных конфликтов. Мисс Райсс в этом деле выступает ширмой. Хорошим прикрытием для плохих действий. Ведь, в конце концов, стремясь защитить девочку, Леви просто выстилает красную ковровую дорожку для Эрвина прямо от здания суда в Конгресс. Уже сейчас понятно, что все дела Смита, каждое его слово имеют скрытый смысл, разглядеть которые может, вероятно, только Ханджи. Ей одной будто понятно каждое хитросплетение паутины лжи. Она разбирается во всех инсинуациях и успешно их поддерживает тогда, когда это ей выгодно. Будучи просто сумасшедшей на вид, недалекой и странной до безобразия, в реальности профессор оказывается хитра и расчетлива. Дальновидна и умна настолько, что ей удается в одиночку манипулировать мнением всего Вашингтона вот уже несколько судебных процессов кряду. Сама Зое говорит, что все это ерунда. Всего лишь четко спланированная пиар-акция, чистой воды психология влияния и годы опыта журналистской деятельности. Машина тормозит со свистом около дома Хистории, вокруг которого все также выставлен периметр из охраны, которая гораздо чаще отгоняет репортеров, нежели потенциальных убийц. Леви салютует своим ребятам, беспрепятственно проходит во двор и останавливается перед входной дверью, когда видит на пороге девушку, выпускающую клубы дыма в закатное небо. В их новоиспеченной компании курят только двое: сам Аккерман и Имир. Остальные либо предпочитают убивать себя другими методами, либо брезгливо морщат носы, как Хистория и Ханджи. В любом случае, общность вредной привычки и заставляет Леви проводить куда больше времени наедине с этой занозой в заднице, чем ему бы хотелось. Имир в определенной степени расслаблена, насколько может быть расслабленным человек, всегда находящийся в ожидании угрозы. Все ее действия плавные, но расчетливые. Будто она просчитывает траекторию движения руки в тот момент, когда подносит сигарету ко рту. Девушка ловит взгляд Леви и едва заметно кивает ему, возвращаясь к своим мыслям. Они редко беседуют, но довольно часто молчат вдвоем. Аккерман подмечает в этом их личном молчании гораздо больше, чем мог бы в самой глубокомысленной беседе. Ему на удивление комфортно с Имир, и наличие общих целей все чаще заставляет его думать о том, что они идут по одному пути. Леви тоже выкуривает еще одну сигарету, прежде чем войти в дом и увидеть все тех же Ханджи и Хисторию, уютно сидящих на огромном диване в гостиной. Эта картина уже приелась Аккерману. Сделалась обыденной и совершенно обыкновенной. Нет ничего удивительного или шокирующего в том, как эти две дамы беседуют вечерами, готовясь к очередному судебному процессу. Или в том, как профессор Зое читает бесконечные лекции мисс Райсс, а та с упоением слушает и внимает каждому слову, не забывая конспектировать в процессе. — Эй, сколько вы уже так сидите? Две пары глаз устремляются к Аккерману, удивленно глядя на мужчину. Обычно, после заседаний суда, Леви капитулирует к себе домой, чтобы побыть в тишине и покое. Поспать, выпить чай и провести очередную дискуссию со своей неспокойной совестью. Но сегодня на слушании были только люди Смита, дающие показания о технической части разработки дела Райссов. Так что Леви, вопреки своим же правилам, едет в дом Хистории, чтобы поделиться подробностями дела. Ну и, чего уж душой кривить, увидеть свою подопечную. — Леви? — Голос Райсс удивленный, но она быстро берет себя в руки и подскакивает в нетерпении, бросаясь в сторону своего телохранителя. С недавних пор она ощущает спокойствие только находясь в компании кого-то из присутствующих, и, конечно, Леви для нее является безусловным гарантом безопасности. Аккерман оказывается закован в объятья, к которым уже привык. То, что раньше казалось ему чем-то инородным и странным, вызывающим желание отстраниться и помыться, теперь воспринимается привычно. Вот что делает бесконечная дрессировка с такими одинокими зверьми, как Леви. — Как все прошло? Хистория отстраняется, но не отходит, ожидая ответа. — Как всегда, — коротко отчитывается Аккерман. У него болит голова от подробностей судебного заседания, бесконечной череды показаний, которые он слушал много раз. Сегодня адвокат Райссов молчал, записывая каждое слово за Эрвином и его людьми. Поэтому-то Леви нечего было рассказать. — Все прошло четко по плану Ханджи. Никто даже не заикался, отвечая на вопросы. — Вы с ребятами хорошо потрудились, — улыбается мисс Райсс и тянет Леви в сторону дивана. Перед ним быстро появляется чайник с чаем и тарелка с сэндвичами. Зое молча двигает в его сторону небольшое блюдо с конфетами и ухмыляется, словно знает секрет, недоступный остальным. Может, так и есть. Может, эта женщина вообще знает все на свете? Так и проходит их вечер. В спокойных беседах, тихом смехе и неторопливой подготовке к очередному заседанию суда. Так тянутся месяцы, пока зима не сменяется весной, а весна — жарким летом. Леви посещает здание суда с завидной регулярностью и внутренне ощущает, что вскоре сможет сдать экзамены на факультете права и стать адвокатам — настолько он загружен информацией и погружен в эти правовые вопросы. Хистория тоже держится молодцом и показывает такой внутренний рост, что Леви удивленно вздыхает после ее финальной речи перед присяжными. Эта юная девушка на его глазах превращается в умную и строгую женщину, чьи слова имеют вес и смысл. Она больше не запуганный ребенок, боящийся смотреть в глаза. Мисс Райсс строго обводит взглядом весь зал, останавливаясь на лице Ханджи, чтобы коротко ей улыбнуться и кивнуть. Его подопечная стоит на трибуне, отвечая на вопросы обвинения и защиты, а в конце собирается с мыслями и берет свое последнее слово, совершенно не глядя ни на кого в зале, кроме своего отца и мачехи, сидящих на стороне обвиняемых. На девушке строгий бежевый костюм. Имир убирает ее длинные волосы в изящную прическу с замысловатыми косами, которые делают ее старше на несколько лет. Тренировки с Зое придают голосу девочки жесткость и силу. Она говорит, и все в зале застывают. Ее слова льются свободным горным потоком, и каждый аргумент сносит все противоречия на своем пути. — Я лишь хочу сказать, господа, что произошедшее в моей семье не может быть проигнорировано. — Взор Хистории приковывается к мачехе и покрывается колючим льдом. — Будучи объявленной жертвой в этой истории, пережив несколько покушений и постоянных угроз, я думаю вовсе не о том, что я могла распрощаться с жизнью. Нет, напротив, я думаю, как данные обстоятельства сделали меня сильной и о том, как судьба распорядилась таким образом, что на моей стороне оказались мистер Смит и его сотрудники, спасавшие мою жизнь не раз. Девушка переводит дыхание, и эмоция на ее лице сменяется на более мягкую. Каждая черта лица теперь отражает беспокойство и налет печали, которые невозможно скрыть даже жесткостью и несгибаемым стержнем, которые сейчас видит половина столичного региона. — Но не все так сильны и везучи, как я. Есть люди, которые не смогут себя защитить. Люди, которые были запуганы деньгами и влиянием моей семьи. Которые шли на поводу авторитета моего отца и мачехи, принимая спорные решения, стремясь защитить себя и свои семьи. Таких жертв — множество. Возможно, ни у кого из них не хватит смелости взойти сюда и рассказать свои истории, но я уверяю вас, господа, каждый из них нуждается в защите и правосудии, как и я. В этой речи нет ни слова призыва к вынесению обвинительного приговора. Нет ни единой зацепки, способной вызвать протест со стороны защиты. Только лишь очень аккуратно подобранный ряд слов, проникающий в души простых людей, сидящих на скамье присяжных. Суд берет паузу на вынесение приговора на целую неделю, которую мисс Райсс проводит в приступах тревоги, беспокоясь о результатах их колоссальных трудов. — Думаешь, все получится, Леви? — спрашивает она в один из вечеров, сидя на заднем крыльце ее дома рядом с Аккерманом. — Думаешь, все было не зря? Леви бросает на девушку задумчивый взгляд, делая очередную затяжку и выдыхая дым в сторону, чтобы тот не попал на его подопечную. — Ты пошла против своей семьи, мисс Райсс, — начинает мужчина, ощущая тяжесть в груди от слов, которые он собирается произнести. — Возможно, их ждут большие сроки и годы тюрьмы. Разрушение карьеры и их жизней. Это цена, которую они должны будут заплатить за свои действия. Думаешь, все было не зря? Хистория поникает, шаркая голой ступней по деревянным ступенькам дома. На улице дневная жара уступает место прохладе ночи, а солнце стремится скрыться за горизонтом, давая простор полной луне. Вокруг не слышно ни звука, лишь шелест зарождающейся листвы на деревьях. Вокруг них двоих — умиротворение. Предвкушение скорого окончания этой истории, начавшейся внезапно и раскрутившейся стремительно. Через пару дней грузный судья встанет со своего места и зачитает приговор не только семье Райссов, но и всем им. От этого простого решения будут зависеть не только судьба обвиняемых, но и течение их собственных жизней. Останется ли Хистория под угрозой и дальше, или сможет, наконец, освободиться от своего бремени? Продвинется ли Смит по своей политической карьере и как это повлияет на самого Леви? Каждая из этих тревожных мыслей днями не выходит из головы мужчины, пронизывая все мысли. Юная Райсс озадачена тем же. Леви знает, как на самом деле тяжело дается все это Хистории. Как она тихо плачет ночами, когда остается совсем одна, прокручивая в голове всю свою жизнь и убивая себя размышлениями о том, хорошая ли она дочь. Ведь Род Райсс, если подумать, всегда был для своей дочери единственным надежным взрослым. Тем, кто любил ее безоговорочно. Ее стабильностью и поддержкой в любой ситуации. Однако... Этот же человек одной рукой обнимал свою дочь, а другой жал руку своей супруге, готовящей покушение. И это противоречие создает в Хистории неутихающий ураган размышлений. Девочке сложно смириться с тем, что ее родной отец, в конце концов, ставит на первое место свои деньги и свою карьеру, лишь пассивно пытаясь защитить Хисторию. Возможно, Род Райсс надеялся, что его жена не зайдет так уж далеко. Может, ему хотелось верить, что это лишь мелкие пугалки в сторону падчерицы, с которыми легко справится команда обученных телохранителей. Но когда дело приняло серьезный оборот, сенатор Райсс будто отстранился от ситуации, предпочитая закрывать глаза на то, что Хисторию пытаются убить. Его поведение не поддается никакому объяснению, и Леви не понимает, как человек вообще может действовать подобным образом. Не понимает этого и сама мисс Райсс. Она размышляет долго, прежде чем ответить на серьезный вопрос своего телохранителя. — Ничего в этой жизни не происходит зря, Леви, — заключает она, наконец. — Каждое событие приводит меня в эту точку, где я чувствую запах твоих дрянных сигарет. Лёгкая улыбка касается губ Аккермана, но он спешит скрыть ее за очередным потоком дыма. — Мое рождение, смерть моей матери, ее нелюбовь и любовь отца… Все это кирпичики, выстроившиеся в мост, по которому я прошла свой путь. Это судебное дело тоже будет иметь последствия для меня и для всех нас. Но, в конце концов, это будет всего лишь очередной кирпичик… Леви тушит сигарету и оборачивается к девушке. Выражение его лица как и всегда трудно прочитать. Никто в этом мире, может, за исключением Зое, наверняка не знает, что прячется за напускной холодностью. Какие мысли буравят этот больной разум и какие действия непредсказуемый бывший солдат собирается предпринять. Вот и сейчас его жест кажется неожиданным настолько, что Хистория рвано выдыхает, застигнутая врасплох. Крепкой рукой Аккерман обнимает подопечную за плечи, стискивая ту в крепких отеческих объятьях. Отгораживая юную беззащитную душу от мира, готового разорвать ее в клочья. Будучи натренированным убивать, последние дни все чаще заставляют Аккермана думать о том, ради чего он готов отнимать чужие жизни пачками. Он уже давно не тот человек, готовый спустить курок по приказу. Однако… Если угроза нависает над его близкими, старая, видавшая виды, снайперская винтовка окажется очень быстро выужена из сейфа и приведена в боевую готовность. Хистория против воли самого Леви и совершенно не имея на то личных намерений, проникает в список «близких» сама по себе. Просачивается туда, становясь из «объекта защиты» и «работы» тем, кого обычные люди назвали бы семьей. — Твоя ублюдочная мачеха сядет, чего бы нам это не стоило, — изрекает, наконец, Аккерман. — И каждый, кто имел отношение к черным схемам, взяткам и покушениям на твою жизнь, понесут наказание. Ты хочешь от меня ответ на свой вопрос? Я отвечу, — небольшая пауза звенит между девушкой и мужчиной, но лопается, когда Леви роняет окончание фразы: — все было не зря. Больше слов не требуется, и двое застывают, провожая взглядами уходящий день и готовясь к тому, что принесет им будущие. Хистория размышляет о том, что сможет получить окончание своей прогнившей семейной драмы и освободиться от пут, становясь совершенно свободной. Ее переполняют желание и жажда жизни без гнета и правил, без страха и нескончаемой ненависти. Леви знает каждую мысль в этой светлой головушке, тонко чувствует все желания своей подопечной, но не разделяет ее предвкушения. Его жизненный опыт, то дерьмо, через которое приходилось проходить, научили мужчину лишь одному: у жизни нет плохих или хороших концов. Ты не можешь победить везде, нигде не проиграв. Что бы не принес завтрашний день, это будет лишь началом нового пути. Новым кирпичиком… В день, когда должно было быть оглашено решение суда, они выезжают из дома Райсс большой компанией, конвоируемые двумя машинами полиции. Леви едва удается проснуться после нескольких часов сна и вести ровно машину, постоянно удерживая внимание на том, что и впереди, и сзади едут копы с мигалками, становится для него пыткой в такую рань. Все его пассажиры мирно дремлют, неимоверно раздражая этим своего совсем уж не бодрого водителя. Ханджи сидит на переднем сидении, уронив голову на плечо и зябко подергиваясь во сне. Она тоже не спала всю ночь, переполняемая тревогой и нервозностью. Просто ворочалась под боком Леви до самого утра, дергая конечностями и тяжело вздыхая. Позади Зое — Хистория и Имир дремлют, оперевшись друг на друга. Они выглядят во сне юными и незащищенными, и даже хмурая Имир, всегда сохраняющая строгость, позволяет себе показать свою уязвимость, когда подле нее находится мисс Райсс. На всех них надеты деловые костюмы и галстуки, что делает женщин в машине похожими на каких-то секретных агентов. Это забавно, но профессор Зое думает, что подобные наряды — неплохой ход, который будет хорошо смотреться на обложках утренних газет и интернет-изданий. Щелк, щелк, щелк. Им приходится отбиваться от репортеров на входе в суд, но, когда приговор оказывается озвучен, остервеневшие газетчики и журналюги пытаются разорвать их на части, вырывая для себя пару эксклюзивов. «Миссис Эву Райсс признать виновной во вменяемых ей преступлениях». «Мистера Рода Райсса признать виновным во вменяемых ему преступлениях». Череда приговоров звучит добрых полчаса, пока все виновные и причастные не оказываются удостоенными внимания судьи, зачитывающего монотонным голосом решение суда присяжных. Свои наказания получает даже те, кто просто следил за Хисторией за деньги, передавая информацию ее мачехе. Никто не остается без положенного ему наказания, и, покидая зал суда, загораживая дочь осужденных, Леви думает лишь о том, что после этого дела хочется помыться. Вся эта история – выгребная яма с нечистотами, в которую пришлось нырнуть с головой почти на год, чтобы вынырнуть другим человеком. — Эй, Аккерман, я увезу ее домой, ладно? — Имир вопросительно поднимает бровь, прижимая белокурую макушку девушки к своей груди, стараясь оградить ту от всего проклятого мира. Леви бы хотелось поспорить или что-то возразить. Сказать, что Имир тоже должна бы сидеть там, на скамье подсудимых, со своими дружками. Что Бертольд Гувер получил свой условный срок за гораздо меньшие преступления. Но бывший военный сдерживается. Вся его нелюбовь и недоверие к Имир рушатся за несколько месяцев наблюдений за ней и ее отношением к Хистории. Каким бы подозрительным говнюком Аккерман не был, он признается сам себе, что Имир можно доверять. Хоть и скрепя сердцем. — Будьте осторожны, ладно? — излишне серьезно просит Зое где-то из-за спины Леви. Профессор обнимает Хисторию и спешит утащить их с Аккерманом из толпы куда-то в безопасное место. Женщина бесцеремонно хватает хмурого Леви за руку и тащит прочь, рассекая толпу ее бывших коллег с гордо поднятой головой и насмешливым оскалом на сумасшедшем лице. Даже строгость костюма и редкая опрятность прически не способны скрыть блеска безумия за стеклами очков. Эта женщина опьянена своим успехом. Горда и в меру высокомерна, чтобы знать, что она гораздо лучше любого желтого писаки в этой толпе журналистов. Поэтому она идет, держит шаг и ведет за собой на редкость покорного Леви. Они оказываются в дверях кофейни через десяток минут торопливой прогулки по залитому солнцем Вашингтону. Ханджи выбирает это место не просто так, заключив, что никто не станет до них доматываться, особенно, если выбрать уединенный столик в углу, который они делили уже бесчисленное количество раз, проводя вечера за праздной беседой, чередой рабочих часов и бессонных ночей. Тут они ругались, делали домашку с Хисторией, перебрасывались неуместными шутками с Ханджи, спорили, молчали и кричали во все горло. Леви присаживается за стол, стремительно стаскивая с себя душащий его вот уже несколько часов галстук. Зое зеркалит его движение, освобождая и свою шею тоже, попутно расстегивая несколько верхних пуговиц белоснежной рубашки и сбрасывая с плеч пиджак. Профессор в мгновение ока преображается, становясь привычной версией себя. Снимая элементы одежды, она словно избавляется от всей шелухи, делающей ее другим человеком. Вишенкой на торте становится разрушенная прическа, которую Ханджи удается растрепать всего парой изящных движений. На стол перед ними ставят две чашки кофе, и резкий аромат бьет по носу Аккермана, заставляя сморщиться. Но он пьет ненавистный напиток маленькими глотками, зная, что только американо способен привести его в чувство после такой бессонной ночи и выматывающего утра. Взгляд скользит по задумчивому лицу Ханджи, которая полностью поглощена своими размышлениями и созерцанием струйки дыма, поднимающейся над ее чашкой, зажатой в руках. В женщине угадывается напряжение, хотя оглашенный приговор должен был скинуть камень с плеч, а груз с души. Но этого, ожидаемо, не происходит. Зое вдруг подает голос, неслышно проговаривая: — Место Райсса в сенате займет генерал Дариус Закклай. Это еще не огласили, но птичка мне уже напела. Леви безразлично хмыкает, пожимая плечами. Его эта новость может и удивляет, но не шокирует. Он прекрасно помнит Закклая как сурового и безжалостного начальника Эрвина, который за времена их службы помог Смиту пролететь по карьерной лестнице со свистом вверх. Их грязные и темные дела никто никогда не обсуждал, зная уровень извращенной жестокости Дариуса и беспринципности самого Смита. Леви лишь закрывал глаза и выполнял приказ, а сейчас это заставляет его ощущать себя использованным. Он знает, что был хорошей пешкой. Солдатиком, выполнявшим любые поручения своего начальника. Своего друга. А Эрвин хорошо играл, вплетая Ханджи – его самую большую новоприобретенную уязвимость. Это заставляет Леви думать о себе, как о непроходимом дураке, который идет на поводу у любого близкого человека. Является ли его слепая вера Эрвину проклятьем или так выглядят преданность и дружба? Больше этого вопроса беспокоит лишь моральная сторона судебного разбирательства над Райссами. Виновные, безусловно, виновны. Нет ни одного шанса оправдать, по совести, Эву Райсс за ее действия, ненависть и сумасшествие. Однако… Может ли Аккерман оправдать самого себя за все те гнусные и маленькие недомолвки в его показаниях? За откровенную, местами, ложь? Ведь все, что касалось взрыва в доме почившего Кенни, прошло мимо его племянника в суде, будто тот и не принимал участие в штурме. Будто не Леви лично убил проклятого дядюшку. Паутина лжи окутала по рукам и ногам, и шанс освободиться из нее стремился к нулю. — Правильно ли я поступил? — вдруг спрашивает мужчина, переводя взгляд на Ханджи. Это тот вопрос, который вертелся на языке последние недели, и на который Леви отчаянно хочет получить ответ от кого-то со стороны. От кого-то, чьи моральные принципы куда более гибкие, чем у него самого. — Те, кто делал грязные делишки, сели, — глубокомысленно отзывается женщина. — С чего ты думаешь, что мы поступили неправильно? Она намеренно не отделяет его от себя и остальных. Ханджи делает такое ударение на слово «мы», что это даже звучит комично. Но Леви благодарен. Профессор таким образом снимает с него вину, акцентируя внимание на общей ответственности, а не индивидуальной. Намекает всеми силами Аккерману, что каждый из их дал показания. Каждый солгал или приукрасил, чтобы Хистория сегодня уехала домой в обнимку с Имир без топора, занесенного над ее головой. «Все было не зря?» – звучит к голове тоненький голосок юной Райсс. — Все было не зря, — озвучивает уже вслух и гораздо более твердо Леви. Ханджи уцепляется за руку Аккермана, лежащую на столе, и сплетает их пальцы как бы между прочим. Сжимает крепко свою ладонь на чужой и улыбается самыми уголками губ. За окном кофейни бурлит жизнь. Муравейник бегущего города кипит новостями и грязными подробностями, вырывающимися из каждой трещины и щели. Самые ушлые уже ищут пути возвыситься на чужом горе. Бывшие соратники рвут на части все то, чем годами занималась чета Райсс, наращивая свои капиталы. Выигравшие в это время празднуют победу в самом дорогом ресторане Вашингтона, поднимая бокалы виски многолетней выдержки за получение новеньких должностей и возможностей. А Леви просто цепляется за руку Ханджи, глотая дрянной кофе, который он ненавидит. Солнце слепит его, заставляя щуриться, а женщина напротив улыбается, излучая спокойствие. Вокруг них образуется мыльный пузырь, состоящий из чего-то, что Аккерман мог бы назвать счастьем. Словно невидимый барьер отделяет их двоих от всего того дерьма, что происходит вокруг прямо сейчас. — Что мы будем делать дальше? Мужской голос несмелый, но настойчивый. Он тоже дает понять очень много одним простым словом. Профессор вскидывает голову, глядя немного удивленно, но это быстро проходит, уступая место глупой счастливой гримасе на ее смуглом лице. Ханджи улыбается слишком широко, скулы трещат под натиском радости, но она ничего не может с собой поделать. — Черт его знает, коротышка. Отдохнём? Я бы убила за несколько дней спокойного сна. Тяжело не согласиться. Измотанность читается на их лицах, проступая сквозь выражение блаженного счастья синевой под глазами. Подумав немного, Ханджи добавляет задорно: — А знаешь, я бы съездила к океану. Давно не видела большой воды. Леви знает, что за этим глупым выражением лица Ханджи прячется умная, открытая и смелая душа. Настолько смелая, чтобы выбрать остаться с ним. И если эта женщина просит отвезти ее к океану, Аккерман сядет за руль прямо сейчас и не будет спать еще пару дней, чтобы увидеть свет в этих темных глазах. Однажды Леви Аккерман видел, как эти глаза за стеклами очков закрываются навсегда. Теперь он готов на все, чтобы ловить взгляд Ханджи так долго, как сможет.