Глава 4. Время делать выбор

Бет медленно открыла глаза. Горло пересохло, тело было ватным, как после долгой болезни. Она сидела на старом продавленном диване, обитка которого пропиталась сыростью. Сначала её сознание не уловило ни места, ни времени — лишь мутные силуэты вокруг и едва ощутимый запах пыли, крови и плесени. Она повернула голову в одну сторону — пустые стеллажи, в другую — смутные движения чужих фигур. Потом взгляд остановился на широких плечах и знакомом жилете. Сердце болезненно дёрнулось: это был Дэрил. — Дэрил?.. — едва слышно прошептала она, словно боялась, что голос предаст её. Он не обернулся. Смотрел вперёд, напряжённо, прямо на Джимми и его людей, которые стояли полукругом, держа оружие наготове. Атмосфера была наэлектризована — любое движение могло стать последним. У него не было плана, но в его взгляде не оставалось сомнений: он вытащит её отсюда любой ценой, даже если придётся умереть. В одно мгновение его рука выхватила арбалет из-за спины. Натянутый тетивой воздух взвизгнул, и стрела вонзилась прямо в грудь ближайшего из людей Джимми. Тот рухнул на пол, как подкошенный. — Не порань девчонку, она живая мне нужна! — взревел Джимми, прячась за перегородкой и открыв огонь. Секунда — и помещение заполнилось шумом борьбы. Двое подручных рванули на Дэрила в упор. Он метнулся навстречу, отбив удар ружейным прикладом, и вонзил нож в горло одному. Второй сбил его с ног, и они покатились по грязному полу. Лезвие скользнуло по ребру, оставив горячую, рвущую боль. Дэрил зашипел, но вывернулся и вогнал нож в живот противнику. Крики, грохот выстрелов, запах крови смешался с запахом дождя, пробивавшегося сквозь щели в крыше. Ещё один бросился на него с мачете — удар пришёлся вскользь по плечу, оставив длинный рваный порез, из которого сразу же хлынула кровь. Дэрил стиснул зубы, не отступая. Его движения были быстрыми и яростными: нож, кулак, удар сапога. Он бил так, будто вся ненависть к этому ублюдочному миру рвалась наружу. Минуты казались часами, но один за другим люди Джимми падали на грязный пол, оставляя за собой лужи крови. Тишина вернулась резко, будто кто-то перекрыл звук. Дэрил тяжело дышал, на его коже блестела кровь — чужая и своя. Он на мгновение обернулся к Бет. Она всё ещё сидела на диване, бледная, с расширенными от ужаса глазами. И именно в этот момент тень скользнула сбоку. Резкий рывок — и холодное лезвие вошло в живот, пробивая кожу и мышцы так глубоко, что дыхание вышло из лёгких со стоном. Джимми, изуродованный злостью, с силой вогнал нож, оставив его в теле, и отскочил назад. Дэрил пошатнулся, опираясь рукой о стену, стиснув зубы так, что скулы побелели. Глаза его полыхнули яростью, но поднять арбалет он не успел. Джимми уже рванул к выходу, растворяясь в ливне за дверью. Он не был трусом — напротив, в этом поступке сквозила хищная хитрость. Он оставил Диксона истекать кровью, забрав время на себя. Исчез в рассветном свету, словно тень, которую нельзя поймать. А в помещении остались двое: Дэрил, у которого под жилетом расползалось пятно крови, и Бет, смотревшая на него так, будто мир рушился прямо на её глазах. Дэрил опустился на одно колено, тяжело дыша, и лишь усилием воли не позволил себе рухнуть лицом в пол. Он знал, что вытаскивать нож нельзя, понимал это каждой клеткой, но и стоять с этой железякой в животе было равносильно пытке. Грудь разрывалась от боли, в глазах темнело, и каждое движение отдавалось оглушающим звоном в голове. Но упасть он не имел права. Не тогда, когда рядом сидела она. Бет смотрела на него широко раскрытыми глазами, губы дрожали, а лицо всё ещё горело от лихорадки. Она не могла ни встать, ни помочь, даже слова давались ей с трудом. Слабость приковала её к дивану, но внутренний крик рвался наружу: она не хотела видеть его таким, искалеченным, согнувшимся от боли. Дэрил медленно поднялся, подошёл к ней и, словно забыв про собственную рану, осторожно склонился, подхватил её и закинул на спину. Девушка прижалась к нему, не сопротивляясь — сил просто не осталось. Она ощущала, как каждый его шаг отдаётся в её теле глухой вибрацией боли, как плечи напрягаются до хруста, будто он несёт не только её, но и всю тяжесть этого проклятого мира. По щекам Бет побежали горячие, бесконечные слёзы. Она не могла остановить их, даже если бы захотела. Всё внутри сжималось, когда она думала о том, что он идёт ради неё, с ножом в животе, несмотря ни на что. Пусть они в ссоре, пусть она злилась и ненавидела его за то, что он сделал, — всё это в один миг перестало иметь значение. Она медленно склонилась ближе и поцеловала его в висок — лёгкое, дрожащие прикосновение. Потом с усилием протянула руку под его рукой и положила ладонь чуть выше рукояти, словно пытаясь остановить кровь, но на самом деле — отдавая ему часть себя. Часть той силы, которой у неё самой почти не осталось. И в этом касании не было ни злости, ни обиды, ни страха — только отчаянное желание, чтобы он не упал, не сдался, не исчез.

***

Дэрил, спотыкаясь и сдерживая стон, вышел к крыльцу. Дождь наконец стихал, небо постепенно светлело, а его шаги отдавались пустым эхом по мокрым доскам. Он осторожно опустил Бет к холодной деревянной колонне, придерживая её, чтобы та не сползла на землю. Девушка, вся бледная, с дрожащими губами и мутным взглядом, всё ещё цеплялась за сознание. — Эй, хватит, — хрипло сказал он, глядя ей прямо в глаза, — не плачь. Всё будет нормально. Я рядом. Слёзы продолжали стекать по её лицу, но она едва заметно кивнула. Слабая ладонь нашла его руку, прижалась к ней и сжала чуть крепче, чем он ожидал. В этом движении не было сил, только остатки воли — последние искры, что она могла ему отдать, прежде чем снова погрузиться в темноту. Солнце вставало из-за горизонта, разгоняя ночную тьму и окрашивая всё вокруг тёплым золотом. Лучи скользнули по их фигурам — он весь в крови, с ножом в животе, она обессиленная и полубессознательная. Бет уже отключилась, но её пальцы сжимали его ладонь так крепко, что, когда он попробовал освободиться, понял: она не отпустит. И он тоже — не отпустит её. Дэрил тяжело сел рядом, опираясь спиной о колонну, так близко к ней, что чувствовал её дыхание. Голос, рвущийся сквозь боль, сорвался в крик: — Рик! — он закричал снова, громче. — Рик! Силы быстро таяли. Мир вокруг плыл, линии расплывались, а голоса стирались. Его голова бессильно склонилась на плечо Бет, и, будто откликаясь, её голова скользнула на его. В этой позе они замерли — два израненных, почти сломленных человека, прижатых друг к другу словно последний якорь в этом мире. Тёплые слёзы скатились по щекам Дэрила и растворились в мокрых волосах Бет. Он не заметил, как потерял контроль над собственным телом. Перед тем как окончательно провалиться во тьму, сквозь гул в ушах он услышал далекий, но ясный голос Рика: — Сюда! Живо! Они здесь! И это было последнее, что он успел воспринять, прежде чем тьма накрыла его целиком.

***

Прошли долгие сутки, наполненные тревогой. Когда веки Бет наконец дрогнули и начали медленно подниматься, в глаза ударил мягкий свет раннего утра. Потолок собственной комнаты на ферме Гринов казался ей чужим, будто вырезанным из далёкой, забытой жизни. Жар, мучивший её, почти исчез — лекарства сделали своё дело, тело больше не горело, но внутри ещё стояла пустота. Несколько секунд она лежала неподвижно, не понимая, как оказалась здесь, а потом воспоминания накрыли её, как лавина, хлёстко и безжалостно. Всё встало на свои места, как холодные камни: ливень, крики, кровь, Дэрил… Осторожно повернувшись на бок, она замерла, дыхание на миг сбилось. На её кровати, прямо рядом с ней, лежал Дэрил. Его тело было туго перевязано бинтами, и только теперь Бет поняла, почему чувствовала тяжесть и тепло — её пальцы до сих пор сжимали его руку, как якорь, как доказательство, что он рядом. Значит, никто так и не смог разжать её ладонь. Бет едва заметно усмехнулась, уголки губ дрогнули, но пальцы не разомкнулись. Другой рукой она медленно, почти не касаясь, провела выше его раны — там, где ещё вчера торчала рукоять ножа, а теперь лежали бинты. Её прикосновение было лёгким, как дыхание, но в нём чувствовалась не просто забота — будто она и сейчас отдаёт ему остатки своей силы, тех крошек, что у неё остались. Она не знала, что именно связывает их. Да, ей всего семнадцать, и, может быть, она ещё не понимает многого, но эта связь — тяжёлая, глубокая, проросшая в самое сердце — никуда не исчезла, не растворилась, не спряталась за злостью или обидой. С того самого дня, год назад, между ними возникло нечто, что нельзя было разорвать. Мысли роились в её голове, одна громче другой, как шум ветра за окном, но поверх всех звучала только одна, простая и отчаянная, как молитва: «Пусть он выживет. Господи… прошу, я всё отдам. Только пусть он выживет». Тихо, почти неслышно, дверь в комнату Бет скрипнула и приоткрылась. Девушка заранее приготовилась к тому, что сейчас войдёт отец или Мэгги — снова разговоры о том, как она должна держаться, какие выводы сделать, и, конечно же, о том, что Дэрил ей «не пара». Но шаги оказались чужими. Бет моргнула и удивлённо подняла взгляд: это был Гленн. Он вошёл осторожно, словно боялся потревожить её сон, и остановился в шаге от кровати. Несколько секунд просто смотрел на неё, а потом неловко усмехнулся и взъерошил рукой волосы. — Рад, что ты очнулась, — сказал он тихо, но в голосе сквозило облегчение. — Ты даже не представляешь, как Хершел и Мэгги места себе не находили, когда вас с Дэрилом вчера нашли у колонны. Бет приподняла брови, но ничего не ответила. — Джимми… — Гленн выдохнул с явной неприязнью. — Тот ублюдок больше к тебе не сунется, можешь не сомневаться. Он на секунду замялся, словно подбирал слова, а потом встретился с её взглядом прямо и без тени колебаний. — А Дэрил… — он усмехнулся уголком губ, — ты, может, сама этого не замечаешь, но я вижу, как он смотрит на тебя. Он пока не до конца понимает, что чувствует, но, Бет, это очевидно: он влюблён в тебя. Сердце девушки пропустило удар, и она замерла, боясь пошевелиться. — Знаешь, — продолжил Гленн, — я ведь сам через это проходил. С Мэгги… делал глупости, спорил, дёргался, лишь бы не показать, как по уши втюрился. И только потом понял, что уже не могу её потерять. Вот и он сейчас такой. Бет слушала, не перебивая. Слова ложились внутрь, медленно и осторожно, будто проверяя почву. Если это правда? Если Дэрил и вправду… Гленн кивнул, будто подтверждая собственную мысль: — Поэтому не слушай никого. Держись за своё счастье и не отпускай его, что бы ни говорил этот мир. — Он улыбнулся теплее и, словно для уверенности, подмигнул ей. — А я пока никому не скажу, что ты пришла в себя. Тебе нужно время. Он тихо развернулся и вышел, оставив за собой только мягкий скрип половиц. Бет долго лежала неподвижно, словно боялась спугнуть тишину, а потом медленно приподнялась на локте. Она внимательно всматривалась в лицо Дэрила: в его нахмуренные брови даже во сне, в чуть подрагивающие ресницы, в то, как он едва заметно вздрагивает, будто борется с болью даже в забытьи. — Дэрил… — её голос прозвучал еле слышно, почти как дыхание. — Ты правда любишь меня? Или снова играешь… с моим сердцем, как в тот раз? Она не ждала ответа — понимала, что он спит слишком крепко. Но в тот же миг Дэрил слегка поморщил нос, словно в ответ на её слова, и это простое, случайное движение стало для неё яснее любых признаний. Бет тихо выдохнула, уголки её губ дрогнули, и глаза наполнились тяжёлым, но тёплым светом. Ответ был получен — не словами, а этим маленьким, неосознанным жестом.

Месяц спустя

Ноябрь вошёл в свои права, холодный, влажный, цепкий, как сама смерть. Утром над фермой стоял пар — земля ещё дышала, но уже остывала. Деревья сбросили последние листья, и ветер, с тихим посвистом прокатываясь по полям, казался живым напоминанием о том, что всё в этом мире когда-нибудь кончается. Люди всё чаще держались в доме — там пахло дровами, горячим бульоном, человеческими голосами и хоть какой-то безопасностью. Они говорили мало, слушали много, каждый день начинался одинаково, но заканчивался по-разному — кто-то терял надежду, кто-то цеплялся за неё, как за последнюю сигарету в кармане. Но ноябрь принёс не только холод. Он принёс странное, тихое, но настойчивое чувство — то самое, что заставляет сердце стучать быстрее, а руки дрожать, когда рядом тот, кого видеть не должен, но хочется сильнее всего. Бет и Дэрил — две души на разных концах света, вдруг начали всё чаще оказываться рядом. Случайно, вроде бы. Но ведь никто не верил в совпадения в мире, где даже смерть приходит не просто так. Он всё чаще задерживался снаружи под предлогом «проверить периметр», «осмотреть следы» или «понаблюдать за одним идиотом конём, который снова сбежал за амбар». Все верили — ведь Дэрил всегда был один из тех, кто не нуждался в лишних объяснениях. Но на деле, его взгляд искал не следы ходячих, а знакомую фигуру в выцветшей куртке, в которой Бет выглядела слишком хрупкой для этого мира. Они нашли своё место — не так далеко от дома, но и не слишком близко, чтобы кто-то случайно наткнулся. За старыми деревьями, под ковром из сухих листьев, где пахло осенью и жизнью. Там Бет садилась рядом с ним, вытянув ноги и болтая о прошлом — о маминой кухне, где по утрам пахло булочками, о своей старой гитаре, о том, как мечтала увидеть море. Дэрил слушал, не перебивая, лишь иногда бросая короткие, будто рваные фразы, больше похожие на хрип, чем на слова. Иногда он позволял себе обнять её — неловко, осторожно, будто боялся раздавить. Бет смущалась, но потом просто замирала в его руках, чувствуя, как вместе с его дыханием уходит тревога. Она улыбалась, глядя куда-то в сторону, а он ловил себя на мысли, что ради этой улыбки готов выйти хоть против всего этого мира. Но всё это было их тайной. Их маленьким куском света, тщательно спрятанным от чужих глаз. Рик, конечно, не был дураком. Он всё видел — и видел давно. Случайно выглянув из окна второго этажа, он заметил, как Дэрил сидит внизу под деревьями, а рядом, почти прижавшись к нему, — Бет. Её волосы светились в лучах тусклого солнца, а он, вечно настороженный, суровый, вдруг выглядел... мягче. Настолько, что Рик впервые за долгое время усомнился, действительно ли этот человек когда-нибудь спал спокойно. Он долго стоял у окна, глядя на них, потом тихо выдохнул и отступил вглубь комнаты. — Чёрт... — только и сказал он, потирая лицо ладонью. Рик знал, что будет, если Хершел узнает. Знал, что будет, если узнает Шейн. Да и сама Лори наверняка выскажется в своём «спокойном, рассудительном тоне». Но Рик ничего не сказал. Ни слова. Пусть это останется между ними и небом, что всё видит, но никому не рассказывает. Он лишь подумал, что, может, в этом мире, где смерть ходит рядом, где каждый день — как игра на выживание, два живых сердца, нашедших друг друга, — это не грех. Это, чёрт возьми, чудо. В тот день Дэрил пришёл первым. Тропа за старыми деревьями была укрыта хрустящим ковром из опавших листьев, а в воздухе висел запах сырости и скорой зимы. Он прислонился к шершавому стволу и закурил — одна затяжка, вторая. Курить он бросал десятки раз, но всегда возвращался. Курево было хоть какой-то заменой тишине, что разъедала мозги. Минуты тянулись вязко, пока не послышались шаги — лёгкие, осторожные. Бет вышла из-за деревьев, и, прежде чем сказать хоть слово, обняла его крепко, так, что у него в животе болезненно дёрнулась ещё не зажившая рана. Дэрил стиснул зубы, но ничего не выдал — только прижал её в ответ, словно боялся, что если отпустит, всё исчезнет. — Как ты думаешь… — хрипло начал он, отстраняясь и опускаясь на землю, — у этого мира ещё есть будущее? Бет медленно села рядом, так близко, что ткань её куртки коснулась его плеча. Она улыбнулась — просто, тихо, без пафоса: — Пока остаётся хоть искра света… у этого мира есть шанс стать другим. Лучше. — И положила голову ему на плечо. Он хотел усмехнуться, но получилось только выдохнуть, будто воздух застрял в груди. — А я думаю… что этот свет — ты. И мне, если честно, больше ничего и не надо. Слова сами вырвались, слишком прямые, слишком личные. Он резко отвернулся, будто нашёл что-то интересное в коре дерева, и выругался про себя за слабость. Бет не убрала голову, наоборот, чуть плотнее прижалась и сказала спокойно, почти шёпотом: — В тебе тоже есть свет. Ты думаешь, что всё внутри тебя — тьма, но это не так. Я вижу больше, чем ты хочешь показать. Он ничего не ответил. Только смотрел вперёд, на поле, где ветер гонял сухие ветки. Но его молчание сказало больше, чем любые слова. И вдруг — пошёл первый снег. Сначала редкие, неуверенные снежинки, таявшие при касании земли. Потом больше. Бет задрала лицо к небу, и белые точки падали ей прямо на ресницы и нос. Она засмеялась — чисто, неожиданно, будто сама природа решила подарить им короткий миг детства посреди мёртвого мира. Дэрил смотрел на неё и почти рассмеялся сам. Почти. Внутри что-то сдвинулось, словно мир на секунду стал не таким тёмным. Они просидели ещё немного, в тишине, которую нарушал только шорох ветра и мягкий звон падающего снега. А потом, не сговариваясь, поднялись и пошли обратно к дому. Шли порознь, каждый по своей тропе, будто их ничего не связывало. Но снег всё падал, и на миг, мир вокруг казался чище, чем вчера.

***

Ночью всё стало гораздо тревожнее. Луна спряталась за тучами, и тьма легла на ферму плотным, вязким слоем, будто сама земля решила скрыть от чужих глаз то, что происходило у сарая. Хершел стоял неподвижно, словно камень, в его руке дрожал слабый луч фонаря, выхватывающий из темноты массивные двери сарая. Там, за ними, скрывалось то, о чём Гленн случайно узнал несколько дней назад, когда хотел ускользнуть с Мэгги подальше от чужих глаз и на секунду остался наедине с её тайной. Тогда он увидел внутри нечто, от чего кровь застыла в жилах: целая дюжина ходячих, запертых в тесном пространстве, бьющихся о стены и пол, словно жаждущих выбраться наружу. Сначала он говорил только с Мэгги, но та отмахнулась, умоляя его молчать. Гленн мучился этим знанием, но долго молчать не смог — несколько дней спустя он рассказал всё Рику. Однако сейчас, когда Хершел сам стоял так близко к сараю, держа фонарь, будто специально проверял его содержимое, никто не заметил, куда он направился. Никто не проследил за ним. И это стало ошибкой. Резкий женский вскрик разорвал тишину, как удар ножа по натянутой струне. Все, кто был в доме, выбежали наружу, вскинув оружие и глаза к темноте. Это была Бет. Она стояла у амбара рядом с отцом, её лицо освещал дрожащий свет, а глаза метались в панике. Дверь сарая дёрнулась изнутри, доски заходили ходуном, и Бет снова вскрикнула — негромко, но пронзительно, так, что этого хватило, чтобы Дэрил сорвался с места первым. Он подбежал к ней, обнял сзади, прижимая к себе, и даже не думал о том, кто может их увидеть. Его руки крепко держали её, и в этот момент было ясно: для него важнее всего её безопасность, а не его привычная гордость или замкнутость. Рик уже был у дверей. Он замер, когда из щели между досками выскользнула гнилая, изъеденная плоть, шаткая рука мертвеца. Все разом поняли — там действительно они. Внутри сарая был целый рой ходячих. Но никто не понимал, зачем Хершел держит их там. Почему он не избавился от них? Зачем рисковать жизнями всех, ради этих мертвецов? — Папа, что происходит?! — голос Бет дрожал, но она не могла заставить себя отвести взгляд от сарая. Сердце било в висках, будто пыталось вырваться наружу. Она уже знала ответ — просто не хотела в него верить. — Это… — Хершел проглотил сухой ком. — наша семья. — Слова сорвались глухо, как будто выдавленные изнутри, и застыли в воздухе вместе с паром его дыхания. Он стоял, не моргая, глядя в щель, где из темноты тянулись гнилые, дрожащие руки. — Папа, — Мэгги шагнула вперёд, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — нам нужно признать правду. В сарае — не семья. Их больше нет. Они умерли тогда, когда на них напали. Хершел не шелохнулся. Лицо побледнело, будто вырезанное из воска. — Нет... — прошептал он, качнув головой. — Нет, Мэгги. Они не умерли. Они… больны. Мы найдём способ, Господь поможет. Всё станет как прежде. Слова звучали почти умоляюще. Он не спорил — он молился. Бет стояла рядом, чувствуя как холод впивается под кожу. Она понимала отца — этот взгляд в щель был не безумием, а отчаянной надеждой человека, который уже потерял слишком много. Но она понимала, и Мэгги: правда не лечит, но хотя бы не лжёт. — Ты совсем ёбнулся, старик?! — сорвался Шейн, шагнув ближе, так что фонарь Хершела дрогнул в его руке. — Ты хочешь, чтоб нас всех тут порвали твои родственнички, а? Они мертвы, мать их! Это не люди, а ходячие! И никакой, блядь, лекарь их уже не спасёт! Он кричал так, что даже мертвецы за стеной ожили сильнее — гулкое грохотанье врезалось в уши, будто вся темнота внутри сарая окончательно проснулась. Доски затряслись, цепь натянулась, снаружи кто-то из группы инстинктивно вскинул оружие. Рик шагнул вперёд, голос у него был ровный, но в глазах — тревога, как перед бурей. — Хершел, мы понимаем. Правда. — Он поднял ладонь, будто пытаясь удержать старика от безумия. — Но то, что там — не больные. Это мертвецы. Если дверь рухнет, они перебьют всех, кто здесь есть. Хершел резко обернулся. Лицо побелело, но в глазах — фанатичная убеждённость, на грани боли. — Вы не имеете права! — выкрикнул он, голос его дрогнул, но не ослаб. — Это мой дом! Моя земля! Моя семья! Вы забыли, кто вас приютил? Я проявил милосердие, а теперь вы учите меня, как хоронить своих близких?! Они… — он запнулся, глотая воздух, будто слова резали горло. — Они не мертвы. Они больны. Господь не оставит их. Шейн усмехнулся зло, криво, и шагнул ближе, в упор глядя в глаза старику. — Господь тут ни при чём, старик. — Он ткнул пальцем в сторону сарая, где гнилые руки всё сильнее били в доски. — Это не вера. Это грёбанное отрицание. Рик резко выставил руку, удерживая его от нового рывка — и в тот же миг из сарая раздался глухой удар. Цепь жалобно скрипнула, доски выгнулись. Кто-то вскрикнул, кто-то передёрнул затвор. Дэрил стоял чуть в стороне, но его взгляд был прикован не к сараю, а к Бет. Она дрожала, хотя пыталась держаться. Он положил ладонь ей на плечо, крепко, уверенно — будто одной рукой мог защитить от всего этого безумия. — Не смотри туда. — тихо сказал он, и в его хриплом голосе прозвучала неожиданная мягкость. — Это не они, Бет. Поняла? Не они. Но она всё равно смотрела. На сарай. На цепь, что могла не выдержать. На отца, чья вера рушилась прямо у неё на глазах. И в тот момент, когда напряжение достигло предела, цепь жалобно скрипнула — и со звоном лопнула. Металл отлетел, будто не выдержал тяжести грехов, и створки сарая распахнулись с хрипом, выпуская наружу гнилое дыхание смерти. — Назад! — рявкнул Рик. Все разом подняли оружие. Мэгги схватила отца за руку и потянула прочь, к дому. Дэрил шагнул вперёд, перекрыв собой Бет, его плечи распрямились, как у зверя, готового к броску. Шейн стоял справа, сжимая винтовку так, что побелели пальцы. И тогда тьма в сарае ожила. Первые ходячие вывалились на свет, шатаясь, но с жуткой силой. Кожа на них висела лоскутами, глаза пустые, как прогнившие орехи. Воздух наполнился их влажным хрипом. — Дерьмо… — выдохнул Дэрил, и уже через секунду натянул тетиву арбалета. Болт вонзился прямо в глаз ближайшему мертвецу. Второй шагнул вперёд, Дэрил вбил ему нож под челюсть, выдернул, ударил снова. Его движения были выверены — будто танец смерти, грубый, но точный. Бет позади сжимала дробовик, руки дрожали. Но когда один ходячий метнулся к ней, она, не думая, выстрелила. Выстрел гулко разорвал ночь, запах пороха смешался с вонью гнили. Дэрил резко обернулся, увидел, что она цела, и снова всадил болт в очередного. — Так держать, девчонка! — крикнул он хрипло, отступая шаг назад и встав рядом. Рик и Шейн открыли огонь почти одновременно. Грохот выстрелов перекрыл стоны мертвецов, и всё вокруг превратилось в ад из пыли, гари и криков. Пули выбивали из тел гниющие ошмётки, кровь хлестала на сухую землю. Один из ходячих рухнул прямо к ногам Бет. Она отпрянула, но Дэрил схватил его за ворот и вогнал нож в череп, не дав твари дотронуться до неё. — Я же сказал, не отходи! — процедил он, вытирая нож о рукав. — Поняла? Не отходи! Она только кивнула, не находя слов. Глаза её блестели — страх, растерянность, и всё же в них была сила. Последние трое мертвецов вывалились наружу. Шейн всадил им пули в головы, и всё стихло. Только пар изо рта да тихое эхо выстрелов над пустым полем. Казалось, кошмар закончился. Но из глубины сарая донёсся тихий, едва различимый звук — не стон, не рычание. Что-то другое. Слишком... человечное. Из мрака показалась фигура — низкая, тонкая, почти детская. Девочка лет десяти, со спутанными волосами и лицом, по которому можно было различить черты. Она медленно шла вперёд, пошатываясь, словно вспоминала, как ходить. Кэрол застыла. Мир будто выдохнул вместе с ней. — София… — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: надежда, боль, ужас. — Кэрол, стой! — Дэрил шагнул к ней, но она уже двинулась вперёд, как загипнотизированная. — София! Это я, милая… — её голос дрожал, ломался, будто каждая буква была криком сердца. София подняла голову. В пустых глазах не было ничего — ни узнавания, ни жизни. Только голод. Кэрол бросилась к ней, но Дэрил успел. Он подскочил, схватил женщину, повалил на землю, обхватив руками, удерживая, пока она билась в истерике. — Пусти! Это моя дочь! Пусти, Дэрил! София! — кричала она, а он, стиснув зубы, только шептал ей в ухо: — Не смотри… ради Бога, не смотри. Слёзы текли по её лицу, она рыдала, вырывалась, но он не отпускал. Рик вышел вперёд. Медленно, тяжело. Между ним и девочкой было шагов десять. Он поднял пистолет. Рука дрожала. Все замерли. Выстрел. Один. Чистый, короткий. София упала. Всё, никто не шевелился. Только тихие всхлипы Кэрол и сиплое дыхание Дэрила, который всё ещё держал её на коленях, как будто боялся отпустить. Рик опустил пистолет. Голос его прозвучал глухо, но уверенно, как у человека, который взял на себя чужую боль: — Сегодняшняя ночь… была тяжелее всех прежних. Но нам нужно продолжать держаться, ради тех кого нет с нами. — Он посмотрел на всех, кто остался стоять под ночным небом, измученных, выгоревших, но живых. — Заходите в дом, холодно. И… нам больше нечего делать здесь. Он повернулся и пошёл первым, а остальные медленно последовали. Бет, проходя мимо, оглянулась. Снег снова начал падать — белыми, тихими хлопьями, ложась на мёртвую землю, будто пытался укрыть её от того, что люди творят ради надежды.

***

Прошла неделя с того дня, когда мир на ферме рухнул окончательно — вместе с цепью, дверью сарая и последней надеждой на старые времена. За эти семь дней все, даже Рик, поняли: теперь они не просто люди, случайно выжившие рядом. Они семья — странная, израненная, с тайнами и сомнениями, но связанная одной нитью: выживанием. Хотят они того или нет. Эта неделя будто выжгла каждого из них изнутри. Лори молчала, стала тенью самой себя. Она просыпалась по ночам, садилась на краю кровати и долго смотрела в темноту, словно искала ответ, который не приходил. На третий день она попросила Гленна достать кое-что из аптеки, тихо, чтобы никто не знал. Тест. Он оказался положительным. Когда две бледные полоски проступили на пластике, Лори долго не шевелилась. Сидела, вцепившись в колени, слушая, как за окном воет ветер, и не могла решить — радоваться или кричать. Ребёнок в этом мире — это не жизнь, это приговор. И всё же, когда она взяла в руки горсть таблеток, холодных, белых, будто снег за окном, — не смогла проглотить. Сначала попробовала. Потом выплюнула. Желудок сводило от страха и отвращения к себе. Она спасла жизнь ребёнку, хотя не знала, от кого он — от мужа, который стал чужим, или от того, кто когда-то спас ей жизнь, но разрушил всё остальное. Рик узнал. Конечно, узнал. Он всегда всё замечал — взгляд, дрожание рук, то, как она избегает его прикосновений. Разговор между ними был долгим, тяжёлым, без криков, но с болью, от которой воздух на улице стал густым. И всё же к вечеру они нашли общий ответ: неважно, каким стал мир. Если жизнь всё ещё может зародиться, значит, за неё стоит держаться. Это будет их общее чудо — единственное, что осталось светлого в этом холоде. Мэгги тем временем всё больше времени проводила с Гленном. Они прятались от всех в амбаре, где раньше держали корм, теперь — их тайны. Она смеялась его шуткам, впервые за долгое время улыбаясь не из жалости к миру, а потому что жива. Иногда они просто шли по территории фермы, молчали и слушали, как снег скрипит под ногами. Хершел знал. Всё знал. Но не вмешивался — Мэгги уже взрослая, и он понимал, что нельзя удержать человека в разбитом мире. Он просто наблюдал, сдерживая боль и гордость, как отец, который слишком многое пережил, чтобы ещё кого-то терять. Кэрол по-прежнему сидела у окна. Каждый вечер. Она не плакала — слёзы закончились ещё в тот день, когда София вышла из сарая. Теперь в ней осталась только пустота, тихая, как утро перед рассветом. Дэрил часто сидел рядом, не говоря ни слова. Просто молчал вместе с ней. Иногда приносил ей кружку горячей воды, иногда — просто своё присутствие. Он не умел утешать, не знал, что говорить, но Бет как-то сказала, что иногда молчание — единственное, что по-настоящему помогает. Бет старалась поддерживать Кэрол, рассказывала о своей маме — как та умерла ещё до всего этого ада, как Хершел пытался держать семью, когда земля вокруг уже рушилась. Она говорила тихо, почти шёпотом, но в каждом слове чувствовалась правда, которую не подделаешь. Боль узнаёт боль. И две женщины, хоть из разных миров, понимали друг друга без слов. Но самое страшное поджидало их не в сарае и не в ночных кошмарах. Оно пришло утром — холодным, ноябрьским, когда снег лёг на землю плотным покрывалом, укрыв следы, кровь и следы шагов, будто пытался стереть память. Небо было серым, низким, воздух звенел от холода. Казалось, сам мир затаил дыхание. Снег падал мягко, почти красиво, но в этом белом покое не было ни капли радости. Никто не смеялся. Никто не говорил громко. Ферма стояла в тишине, будто знала — впереди будет ещё хуже. Хершел вышел из дома, удерживая Дэрила за ворот, будто тащил провинившегося мальчишку, а не взрослого мужчину. Другая рука старика крепко сжимала дробовик, палец был опасно близко к спуску. Снег под сапогами скрипел, дыхание обоих превращалось в пар, стелющийся между ними как туман между добром и злом. — Я предупреждал тебя, Диксон. — голос Хершела был хриплым, сорванным, но твёрдым, как старая древесина. — Я говорил: держись подальше от моей дочери. Не тронь её, не морочь ей голову! — Он резко отпустил ворот, и Дэрил, не успев удержаться, покатился по ступеням, глухо рухнув в снег. — Но теперь я узнаю, что вы… встречаетесь? Ты вдвое старше её, мать твою! Тебе не противно смотреть на себя по утрам, а?! С несовершеннолетней, Диксон! — Хершел поднял дробовик, ствол смотрел прямо в грудь охотнику. — Я говорил, что не позволю. И не позволю! Дэрил поднялся, выдохнул, снег осыпался с плеч. Взгляд — жёсткий, но без страха. Он уже видел, как умирают люди. Но в этом взгляде Хершела — боль отца, готового стрелять ради дочери. Он понимал: Хершел не блифует. — Старик. — тихо выдохнул Дэрил, но в его голосе уже закипал гнев. — Как ты узнал? Кто язык распустил, а? Кто сдал нас? — Не твоё это дело, Диксон! — Хершел шагнул ближе, между ними теперь всего ладонь. — Сейчас ты идёшь к моей дочери и говоришь, что ты ублюдок, который обманул её, разбил сердце и не достоин ни её, ни этой семьи. Либо я сделаю это сам. — Голос его дрожал не от страха — от ярости. — И не смей сомневаться: я уже потерял всё. Терять мне больше нечего. — Угрожаешь? — хрипло бросил Дэрил, делая шаг вперёд. — Это я уже проходил, Хершел. Придумай что-нибудь получше. — Он усмехнулся криво, почти безрадостно. — Я не откажусь от неё. Хоть сто раз наставь этот грёбаный дробовик мне в грудь — я не сделаю того, чего ты хочешь. Хершел сжал приклад, лицо посерело. — Пеняй на себя, охотник. Можно было договориться по-хорошему… но, похоже, ты забыл, что я тоже умею защищать свою семью. Дробовик дрогнул — но прежде чем напряжение прорвалось, на крыльцо выскочила Мэгги. На ней — тонкое пальто, пижама и ботинки наспех натянуты. За ней выбежали Гленн, Рик, Андреа, Ти-Дог, Кэрол. Дом понемногу ожил — словно весь лагерь почувствовал запах грядущей беды. — Папа, что происходит? — Мэгги всмотрелась в них — двоих, застывших напротив друг друга, как в дуэли на закате. — Профилактика, Мэгги. — не глядя на неё, произнёс Хершел. — Тот, кто сделал больно нашей семье, решил повторить. — Он перевёл взгляд на Дэрила. — Разбил сердце моей девочке, а теперь снова подбирается к ней. Считает, что раз спас пару жизней — может делать, что хочет. Мужчина вдвое старше ребёнка… Ты хоть понимаешь, насколько это низко? — Чего ты несёшь?.. — пробормотала Андреа, растерянно глядя то на Дэрила, то на Хершела. — Мне сказали, — голос старика стал громче. — что Диксон слишком часто шляется рядом с моей дочерью. Считает это развлечением. Или, может, утешением после очередной своей слабости… в амбаре! — он резко повернул голову, и на секунду во взгляде мелькнула отсылка к прошлому — к тому, о чём знали немногие. Дэрил напрягся, будто ударили в лицо. Но прежде чем он успел ответить — послышался знакомый, дрожащий голос: — Хватит! — крикнула Бет. — Она стояла на крыльце, бледная, с непокрытой головой, в тёплом свитере поверх ночной рубашки. Снежинки оседали на короткие волосы. — Папа, ты не тот, кто должен решать, кто мне нравится! Ты всегда учил меня верить людям, а теперь сам не можешь! Разве ты не видишь, он не враг?! — Бет, не вмешивайся! — голос Хершела стал почти рыком. — Это между мной и ним! — Нет. — тихо, но твёрдо ответила она, спускаясь по ступеням. — Это между нами всеми. — Она подошла к Дэрилу и встала перед ним, закрыв его собой. — Если хочешь стрелять — стреляй. — сказала она отцу. — Но тогда придётся попасть в меня первой.