Сюжет 1. Часть 3. Камила и Мари

В тот день баронет не уходит сразу, как это делают другие гости, напротив: он не покидает их дом, пока Эдвиг не соглашается уступить ему Камилу навсегда. Когда он спрашивает об этом саму Камилу — согласится ли та уехать с ним, стать его любовницей, — она соглашается почти не раздумывая. С Эдвигом ей хорошо — но Химдор нежен, ласков, смотрит так, что перехватывает дыхание, и, кажется, не собирается ее ни с кем делить… По крайней мере, если Камила не пожелает иного сама. С того дня Камила переезжает в дом баронета и его младшего брата, Гилиора, и жизнь будто бы… налаживается? Вскоре же старший баронет и вовсе делает ей предложение, и Камиле кажется, что никогда прежде она не была так счастлива. Камила спускается в холл, когда слышит, как подъезжает экипаж; она еще не спит — сначала зачиталась, а потом решила уже дождаться возвращения мужа: Химдор пропадал на очередном приеме, собираясь с помощью рек вина и красивых девиц обсудить дела с новым партнером. В его верности она не сомневалась: в крайнем случае за мужем приглядит его младший братец — он клятвенно обещал Камиле, что никаких непристойных слухов на следующий день она не услышит. — Скажи мне, что Гил следил за твоей честью как строжайшая дуэнья, — она смешливо улыбается, обнимая Хима и целуя его в уголок губ, помогает снять плащ. Конечно, для этого есть слуги — но Камила никогда не отказывает себе в удовольствии позаботиться о муже. — Кстати, где Гил?.. Ответ на этот вопрос она узнает быстро — Гил появляется в дверях, неся на руках какую-то женщину, и Камила растерянно смотрит сначала на него, потом на Хима. Потом приглядывается к самой женщине — замечает острые кошачьи уши, выглядывающий из-под плаща — явно с мужского плеча — хвост; наконец видит ее лицо, сосредоточенно хмурится, понимая, что где-то они уже встречались… — Мари? Узнавание наступает быстро, отзывается смущением — сладким — и стыдом, неизбежным спутником прежней ее жизни. Не всей, но тех вечеров, когда Эдвиг приглашал к себе друзей или же брал с собой Камилу… Вечер, на котором ее заметил Химдор, был не первым. К счастью, последним. — Бедная, — Камила мягко касается волос Мари, путаясь пальцами в кудрях, осторожно гладит — так, чтобы не задеть кошачьи уши. О, она прекрасно знает, каким чувствительным становится тело, когда оборотное зелье мешают с амортенцией. А без амортенции подобные вечера никогда не обходятся. — Я скажу приготовить теплую ванну и сонный отвар. Когда хвост исчезает, это… больно. Лучше бы ей спать. Распорядившись насчет ванны, Камила подбирает немного одежды — сорочку, накидку, простое домашнее платье — и передает со служанкой, чтобы после ванны и утром Мари чувствовала себя комфортно. — Кажется, у баронетов это семейное — подбирать девушек на сомнительных вечерах, — Камила тихо посмеивается, когда на следующий день они с Мари сидят в небольшой гостиной, окнами выходящей на сад, и разговаривают. — Но я рада, что ты здесь. Камила касается ее волос — там, где еще ночью были острые ушки, и с сожалением качает головой. — Жаль, всех оттуда не вытащишь. Мне повезло — Эдвиг хотя бы не так часто… делил меня с кем-то. И думать не хочу, каково было тебе. С Мари они знакомятся на одном из вечеров, где из гостий бывают только шлюхи — и такие, как Камила. В тот раз ее не привязывали, но и амортенции, и других развлечений хватало с излишком. При воспоминании об этом невольно накатывает жар, смешанный со стыдом, — Мари ласковая, умелая, и Камила до сих пор помнит, как это было. Эдвиг в такие вечера остается поблизости, но в стороне; никто не увечит шлюх, не делает того, что может быть противно остальным гостям, — это одно из правил подобных «приемов», а ничто иное не запрещено. Камила полулежит на оттоманке — залюбленная, утомленная, мокрая: в комнатах душно, несмотря на высокие потолки и распахнутые окна. Под спиной — несколько подушек, ноги разведены — один из гостей сжимает ее бедро, сильно впиваясь пальцами в кожу, отводит его в сторону, так, чтобы раскрыть посильнее, и толкается пальцами. Гладит ее изнутри, раскрывая, основанием ладони притирается к чувствительному комочку нервов, и Камила только вздрагивает, постанывая, когда становится особенно хорошо. Он ласкает ее, терзает, не давая дойти до конца, получить свое удовольствие, и вскоре Камила вьется под его руками, льнет ближе, теснее; облизывает пересохшие губы и сдается — просит больше, сильнее… Тогда мужчина отстраняется вовсе, напоследок отвесив звонкий шлепок по самому нежному, горячему, и на его месте появляется кто-то другой. Другая. — Кажется, наши малышки заскучали, — раздается чей-то голос, и девушка — тонкая, изящная, словно статуэтка, с теплой, словно светлый шоколад, смуглой кожей и вьющимися темными волосами — делает шаг вперед, еще один, пока коленями не опускается на оттоманку, не оказывается совсем близко. Кто-то подталкивает ее — на мгновение она теряет равновесие, почти падая на Камилу, нависает над ней, и Камила, поймав взгляд отчима, несмело обнимает ее за талию. От девушки пахнет цветущим лугом, знойным летом — и потом, мужчинами, которые ее брали. Они обе взмокшие, теряющие голову от возбуждения, накатывающего новыми волнами. Прикосновения к женскому телу непривычны, отличаются от того, как Камила касается мужчин, но приятны. В касаниях незнакомки нет жестокости, боли, они нежны, пусть и порывисты. — Я Мари, — выдыхает девушка, и Камила чувствует ее дыхание на шее; стонет, когда от этого все тело пробирает дрожь, и бормочет в ответ свое имя. Впервые за этот вечер ее целуют — и Камила охотно, податливо раскрывает губы, принимая ласку, ластится в ответ. Тонкие пальцы касаются ее груди, ребер, мягкого живота и скользят ниже. Нежно касаются покрасневших, припухших нижних губ, оглаживая и изучая, узнавая, как ей нравится. Камила повторяет за ней, поначалу неловко, жарко краснея от стыда и смущения, но вскоре прикосновения становятся увереннее, умелее. Это странно — касаться так не себя, а другой девушки, но приятно. Сладко. Так же сладко, как сжать ладонями ее ягодицы, притискивая к себе, накрыть губами темный твердый сосок, затем второй; щекотно лизнуть кожу под аккуратным ушком, поцеловать… Краснея жарче, Камила думает, что хотела бы взять ее языком, как ее иногда берут мужчины, но почувствовать ее вкус — а не других гостей… Мари ерзает, на мгновения притираясь сильнее, жарче, а затем отстраняется; подхватывает ее под колено, заставляя приподнять ногу, отвести ее в сторону, помогает устроиться как-то иначе… и садится сверху, седлая ее бедро. — Что… — Тебе понравится, — Мари успокаивающе целует ее за ухом, накрывает свободной ладонью грудь, поглаживая, лаская, и странно ведет бедрами — и Камила всхлипывает, стонет от неожиданности и нахлынувших ощущений. Мари прижимается лоном к ее лону, горячая, нежная, и трется сильно, почти жестко — но они обе мокрые, распаленные, и это приносит не боль, а удовольствие. Камила захлебывается стоном, жмурясь, чувствуя, как слипаются мокрые ресницы. Нежные губы касаются ее лица — собирают влагу с щек, накрывают ее губы, терзая, мучая; Мари целует сладко, жадно, требовательно — и Камила почти сходит с ума от мысли, как они могли бы ласкать друг друга. Быть друг с другом, без всех этих людей вокруг… Камила слышит звучный шлепок, и Мари вдруг взимается сильнее, резче, тонко вскрикивает. И отстраняется — не сама, кто-то обхватывает ее за пояс, тянет к себе. Камила всхлипывает — почти обижено, жалобно: так мало, так хочется еще — так хочется Мари… — Не скули, — мужская ладонь накрывает ее лоно, трет, толкается тремя пальцами. — Таким шлюшкам совсем без ствола нельзя. Тебе понравится. И вытаскивает пальцы, а вместо них толкается нечто иное — твердое, рельефное, пока еще холодное, но быстро нагревающееся от тепла ее тела… Камила протяжно стонет, принимая игрушку, и снова чувствует знакомый вес, знакомые, такие нежные прикосновения. Обнимает Мари за талию, когда та наклоняется к ней, и прерывисто выдыхает, когда та отстраняется, садится иначе — почти как прежде, но теперь насаживаясь на другой конец игрушки, одной на двоих. Камила даже не знала, что такие бывают. Даже не знала, что может быть так. Игрушка не длинная, но крупная — когда Мари опускается до конца, Камила чувствует, как гладкое дерево распирает ее, растягивает; и вместе с тем — нежность чужого лона. Мари движется мягко, глубоко, целует ее снова — и Камила хочет лишь одного, чтобы это никогда не заканчивалось… — Все еще кажется, что я брежу, — Мари неловко усмехается, но выдыхает облегченно, когда видит в глазах Камилы понимание. — Знаю. Но скоро привыкнешь, — Камила улыбается, притягивая девушку в объятия, откидывается на подлокотник дивана. Гладит Мари по волосам, спине, и почти не удивляется, когда слышит сорванный вздох. Она от таких вечеров отходила долго, порой по два дня, — и ее Эдвиг еще берег… — Амортенция? — спрашивает она, и Мари кивает; льнет ближе, носом утыкаясь в тонкую шею, и Камила обнимает ее крепче, сильнее. Гладит теперь мягче и даже не замирает, когда вместо дыхания чувствует на шее нежные губы. Только ерзает, устраиваясь поудобнее, и ласково оглаживает ее талию, поясницу, ведет ладонь ниже. Домашние платья у нее тонкие, летящие, и сквозь ткань отчетливо чувствуется жар чужого тела. — Если ты хочешь… я думаю, баронеты не будут против, если я помогу тебе, — Камила лукаво улыбается, вжимаясь ладонью теснее, жарче, и Мари невольно притирается к ней, выдыхает громче, жарче. — Пожалуйста, Ками. — Так? — она притирается ребром ладони, пока сквозь ткань платья, но даже от этого Мари вздрагивает и закидывает ногу на бедро Камиле, открывается сильнее, подставляясь. — Д-да. Да. Ками… Рука ныряет под подол, скользит по обнаженной коже — выше, жарче. Белья на Мари нет, и преград Камила не встречает. Ласкает лоно кончиками пальцев — обводит влажные складочки, раздвигает их и толкается глубоко, мягко: сначала одним пальцем, потом двумя. Проворачивает кисть, поглаживая чувствительные стеночки, и прикусывает губу. Так непривычно касаться тела женщины, а не мужчины — так похоже на ее собственное, но все равно другое… Это заводит, горячит кровь не хуже амортенции. — Какая ты мокрая там. Так… так странно, — Ками прерывисто выдыхает, целует Мари под ухом; прикусывает тонкую кожу и одновременно вводит еще один палец, замирает, когда слышит приглушенный стон. — Не больно? — Н-нет, — Мари мотает головой, вжимаясь лицом в ее шею, прогибается сильнее. — Продолжай… Мари не узкая, не тугая — податливая, растянутая, мягкая; неудивительно, учитывая, как она провела вчерашний вечер, но все равно боязно сделать больно. Впрочем, пока, кажется, все хорошо: Мари постанывает, насаживаясь на ее пальцы, притирается грудью к груди — и Камила чувствует, как ей самой становится жарче, горячее. Тонкая ладонь ныряет в вырез ее платья, сдвигая ткань, обхватывает и сжимает грудь, трет напряженный сосок. Рыженькая вздрагивает, сжимая бедра, ерзает сама. В прошлый раз вела Мари, и это было сладко до безумия; оказывается, вести самой, брать, а не отдавать, не менее хорошо. Краска смущения и возбуждения трогает бледную кожу, когда Камила толкается пальцами глубже, разводит их, и обжигает дыханием аккуратное ушко: — Знаешь, тогда… тогда я думала, что очень хочу попробовать тебя… языком. Ты позволишь? Мари медлит, краснея так же жарко, горячо, и кивает. Облизывает губы. — Если ты позволишь мне. Я видела… Как другие делают. Одновременно. Попробуем? И с тихим стоном соскальзывает с ее пальцев, прежде насадившись сильнее, глубже; садится — и тянет прочь платье, чтобы не путаться в ткани, забирается руками под платье Камилы, помогает раздеться ей. Тянет прочь белье — светлое кружево врезается в нежную кожу, оставляя следы, и каждый из них Мари целует, прикусывает бедренную косточку; оглаживает ладонями бедра — они с Камилой похожи, но та чуть мягче, округлее, — и на несколько мгновений приникает ртом к лону, толкается языком, сжимает влажные складочки губами, едва ощутимо прикусывает. Камила всхлипывает, зажмурившись, и тянет Мари к себе, целует — горячо, жадно, почти вылизывая нежный рот. Она чувствует собственный вкус на ее губах, языке, и притягивает Мари ближе к себе, привставая на коленях, притискивает тесно, горячо, стонет, когда бедром вжимается в ее промежность — и когда сама чувствует ее бедро. Все внутри сжимается, дрожит, и они притираются друг к другу, глуша стоны поцелуями; Камила сжимает ее ягодицы, притискивая близко, почти жестко, Мари путается пальцами в ее волосах, и думать ни о чем другом не получается. Но Камила заставляет себя остановиться; на мгновение втирается бедром сильнее, грубее, чувствует, как ее бросает в жар, когда Мари стонет, несдержанно хватая воздух ртом. — Хочу тебя попробовать, — шепчет Камила, прижимаясь губами к аккуратному ушку, и улыбается, замечая яркий румянец Мари. — Покажи мне, как правильно… Мари кивает — не сразу, несколько секунд уходит на то, чтобы вдуматься, осознать происходящее. Это сложно: действие амортенции уже почти прошло, но остаточный эффект сохраняется. Все еще горячит кровь, обостряет ощущения и замедляет мысли. — Я… я лягу, — она облизывает губы, глядя на Камилу, и прикрывает глаза, вспоминая. — А ты… Тебе надо сесть сверху. Спиной ко мне. Камила скомкано кивает и делает, как сказала Мари, стоит лишь той улечься на софу. Она достаточно широка, чтобы две хрупкие женщины могли расположиться с удобством; главное, чтобы сюда никто не зашел — но на втором этаже слуги бывают редко, особенно во второй половине дня… Но думать об этом сейчас невозможно; Камила тихонько ахает, когда руки Мари ложатся на ее бедра, тянут назад и вниз, заставляя опуститься, сесть… — и всхлипывает, стонет изумленно, когда Мари касается ее губами. Стыдно, невыносимо стыдно представлять, как все это выглядит для Мари, и Камила краснеет жарче прежнего, невольно подается назад, притирается — и вместе с тем склоняется ниже, зарываясь лицом меж мягких бедер Мари. Та вздрагивает, постанывая, крепче сжимает бедра Камилы, толкается сначала языком, а потом и пальцами, вылизывает ее жадно, мокро, притираясь подбородком, носом, снова толкаясь языком и едва ощутимо покусывая нежные, набухшие складочки… Камила стонет, теснее вжимается лицом сама, лижет так же мокро и широко, целует тонкую кожу на внутренней стороне бедра, прикусывает, оставляя яркий, заметный след. Дыхание сбивается, голова идет кругом: вкус Мари, ее ласки, то, как она ерзает под ней, срывается на стоны, — все это сводит с ума. — М-Мари… — Камила почти скулит, не в силах сдержаться, и прогибается сильнее, выпрямляется, теснее вжимаясь лоном. У Мари нежные губы, юркий язык, умелые пальцы — и Камила цепляется за ее колени, дрожа, начинается двигаться сама, так, как объезжает Химдора. Мари же, кажется, и не против — сама притягивает ее ближе, крепко сжимая бедра, ласкает жарче, сильнее, почти целует, сжимая ее губами, покусывая, толкаясь языком глубже. Воздуха не хватает, желание остается лишь одно — еще, еще немного, совсем чуть-чуть!.. — …какая ты громкая, — Мари целует ее напоследок, мягко поглаживая пышные бедра, и лижет снова, дразня такое чувствительное сейчас, истекающее соками лоно. — И мокрая. Ты всегда такая?.. Камила подрагивает, тихонько застонав, и неловко отстраняется, нависает над любовницей. После такого хочется только лежать — но Мари еще не получила свое… Она целует ее иступлено-нежно, вновь притирается бедром к промежности и заставляет перевернуться, меняясь местами, сама ложится на спину. — Ты ведь так и не кончила, — Камила облизывает припухшие губы, глядя на любовницу жадно, жарко, и улыбается, когда та неожиданно смущается, краснеет, и этот румянец делает ее невинной и порочной одновременно и становится еще ярче, стоит Камиле добавить: — Объезди меня, Мари. Хочу… почувствовать тебя так же. Мари сдвигается вперед, опираясь руками о спинку софы, аккуратно опускается ниже… и стонет громко, несдержанно, когда Камила обнимает ее за бедра, притягивая к себе, вновь зарывается лицом в нежное, чувствительное. Чуть отстраняется, чтобы поймать взгляд любовницы, и притирается кончиком носа, прижимается ртом, растрахивая ее языком, вылизывая жадно, мокро — хотя Мари и так мокрая, куда уж больше… Она обхватывает ладонями ее ягодицы, сжимает, разводя их шире; звонко шлепает — и притирается ребром ладони к тесно сжатому, но совсем не девственному колечек мышц. Мари содрогается сильно, резко вжимаясь бедрами, и дышит прерывисто, хватает воздух ртом. Долгожданное облегчение опустошает — и Мари льнет к Камиле, вытягиваясь рядом. Они обнимают друг друга, поцелуи — утомленные, ленивые, сладкие, — ложатся на губы и щеки, шею, обнаженные плечи… — Я знала, что мне понравится, — Камила прикусывает мочку аккуратного ушка, притискивает Мари к себе крепче, нежнее. — Ты вкусная, Мари. Так странно… но приятно. — Мне тоже, — Мари утомленно улыбается, притирается кончиком носа к ее шее и невольно напрягается. — Ты… твой муж… он разозлится? Он же… он же не будет бить тебя слишком сильно? — Думаю, Химдор совсем не разозлится, — Камила фыркает, успокаивающе поглаживая ее по спине, смотрит в высокое зеркало на стене и лукаво улыбается, когда сталкивается с таким знакомым, любимым взглядом. Их все-таки видели — но Мари знать об этом не надо. — Тебе было хорошо? Вот и славно. Об остальном не переживай. Тебе нужно отдохнуть. — Хорошо. Если ты так говоришь, — Мари устало прикрывает глаза, прижимаясь теснее, расслабляется. — Спасибо, Ками. — Обращайся. С радостью повторю, — с губ срывается тихий смешок, и Камила тоже закрывает глаза, устраиваясь поудобнее: эта близость разительно отличается от того, к чему Камила привыкла, и теперь им обеим не помешает немного отдыха. Просто полежать — но веки тяжелеют, и вскоре дрема переходит в крепкий сон.