Сюжет 2. Часть 1. Камила и милорд

Когда Камилу берут на работу в дом барона, она чувствует себя почти счастливой: наконец-то она может сбежать из дома, из-под гнета отчима, наконец может вздохнуть хоть немного свободнее и не бояться… никого не бояться. Ни отчима, ни его сынка, ни матери — даже та, когда накатывает дурное настроение, бывает вне себя. Пощечины — привычное дело, а уж сколько раз ее таскали за косы… Но к этому «счастлива» примешивается ненавистное, изводящее «почти»: цена этой свободы оказывается тяжела. Отчим говорит, что ей нужно будет войти в доверие в доме барона, настолько, чтобы ее допускали к кухне, а лучше — отправляли отнести милорду перекус, ужин, да хотя бы напиток!.. И потом, когда ей начнут доверять, она должна подлить зелье — и что будет дальше, уже не ее забота. А что будет с ней потом — ему плевать. Пусть остается в доме барона, если сможет, ему до нее нет дела. Но если она провалится, если что-то пойдет не так, если она вернётся в его дом… Камилу до сих пор пробирает дрожь, когда она вспоминает об этом разговоре. Но это — шанс свободы, шанс вырваться из этого проклятого дома, и… ведь это зелье — наверняка оно не убьет милорда? Такое дело не поручили бы такой дуре, как она. И она соглашается. Впрочем, будто бы у нее есть шанс отказаться. Как назло, все идет хорошо — словно боги в кои-то веки благоволят ей; ее быстро переводят на кухню — она сметливая, схватывает налету, ловкая; через пару дней она уже знает, кто из господ в какое время предпочитает завтракать, в какие дни господа стараются собраться на обед вместе, в какое время приносить милорду вино или отвары и перекус, если он весь день работает из дома; она быстро запоминает, что миледи, дочь милорда, предпочитает начинать день с бокала воды с фруктами, что ее братья, господа баронеты, иногда подолгу не бывают дома, а если бывают и возвращаются заполночь, утром не откажутся от крепкого горячего напитка из какого-то ореха — у него чуть терпкий, горько-сладкий аромат, но когда Камила украдкой пробует пару ложек, то кривится от его вкуса. Миледи иногда тоже пьет этот отвар — но тогда добавляет в него молоко или сливки… В доме барона на удивление хорошо — и от мысли, что Камиле придется нарушить это спокойствие, ей хочется рыдать. Но она согласилась и уже не отступить — даже если она рискнет и расскажет, то… что? Ее тут же убьют или бросят в темницу, хорошо, если убьют быстро — а если нет? И эти вопросы, это возможное будущее пугают еще больше, чем то, что она должна сделать. И то, что она делает. Но в этот момент, наверное, боги устают благоволить ей. Или же она попросту не способна на это, потому что в секунду, когда милорд уже почти делает глоток (Камила еще не уходит, составляя на поднос оставленные в кабинете в ночи бокалы и графин — кажется, милорд решил поработать среди ночи), она вздрагивает и невольно, словно передумав, дергается к нему. Замирает — и по взгляду милорда понимает, что он догадался. Что если бы она не дернулась, не испугалась, все… всё было бы хорошо. Но она испугалась — и этим выдала себя. Милорд смотрит на нее долгую секунду, а уже в следующий миг поднимается из-за стола и за горло припирает ее к стене. Поднос с грохотом валится из рук, Камила вздрагивает — и дрожит уже безостановочно, — но милорд не обращает на это внимание. В его голубых глазах — странно, что голубых, он ведь дроу, да и у его детей глаза желтые, — плещется ярость, и этот взгляд пугает Камилу по-настоящему. Настолько, что она чувствует, как земля уходит из-под ног, как кабинет милорда внезапно блекнет и словно заваливается набок… Камила приходит в себя уже в другом месте. Но она все еще жива и барон здесь, рядом. Он говорит, что они в горах, что здесь не никто ее найдет и она отсюда никуда не денется. Так начинается странное, непонятное время — про которое Камила вновь может сказать: она почти счастлива. Здесь нет никого, но достаточно еды и питья; есть горячий источник; здесь никому до нее нет дела. И это то, что делает ее счастливой. Дело есть только милорду — и уже это добавляет злосчастное «почти». Он появляется здесь раз в несколько дней и каждый раз задает одни и те же вопросы. Кто ей приказал. Зачем. Почему она согласилась. Почему не рассказала. Вопросы одни и те же, но он залает их по-разному, и иногда злится настолько, что щека немеет от пощечины. Но даже когда милорд в порыве злости поднимает на нее руку, он бьет и вполовину не так сильно, как бил ее отчим: после его оплеух (и слава Светлой, если он обходился только ими, нередко он бил совсем иначе) еще два дня кружилась голова; после пощечины милорда на щеке остается красный след и несколько царапин от колец, а звон в ушах проходит через пару минут — и только. Он не щипает ее до синяков, не дергает за волосы так, что, глядишь, еще немного — и вырвет с корнем, не бьет ногами. Он зол, он в ярости, в бешенстве — и все равно пугает не так сильно, как одна лишь мысль: если Камила расскажет, кто заставил ее подлить зелье в его вино, он в тот же миг вышвырнет ее на улицу и ей не останется ничего, кроме как вернуться домой — если будет, куда возвращаться. Если же нет — только в бордель и дорога. Кто же даст рекомендации девке, посмевшей отравить господина? Когда-то отчим хотел даже продать ее в бордель, но матушка отговорила: сказала, мол, а что подумают соседи… Иногда Камила думала — лучше бы и впрямь продали, — но быстро себя одергивала: в борделях долго не живут. В борделе тебя трахнут несколько мужчин за вечер — и хорошо, если не каждый из них будет конченным отморозком, — а дома… Дома их всего двое — отчим и старший брат — и бьют, сильно, до того, что все тело ноет, ее не так уж часто. А оплеухи… оплеухи можно пережить, как и все остальное. Главное, угадать, чего отчим хочет в этот раз — чтобы она скулила под ним и покорно подставлялась или упрямилась и пыталась сбежать. Если угадает — значит, долго это не продлится. С братом сложнее — но он и лезет к ней в разы меньше… Поэтому и теперь Камила упрямится и молчит — от этого зависит ее жизнь. А жить хочется страшно, до слез, и здесь, в этом полуразрушенном домике среди гор, она впервые живет, а не выживает. Милорд — известное, понятное зло. Его, по правде, и злом-то не назвать… Может быть, когда она наконец сдастся и все расскажет, он даже будет достаточно милостив, чтобы убить ее быстро — или позволить ей самой покончить с жизнью. Здесь, в горах, множество скал и обрывов — и отовсюду вид открывается чарующий. Когда милорда нет, Камила подолгу сидит на самом краю, кутаясь в одеяло, найденное в доме, и смотрит на небо. Рассветное, закатное, ночное, дневное — оно прекрасно всегда, и даже в полдень, если нет облаков, можно разглядеть луну. Иногда она думает, что ей нужно сделать лишь один шаг, но так и не решается: здесь слишком красиво, чтобы так все заканчивать. Когда милорд уходит в очередной раз, Камила наливает себе воды и садится поближе к очагу; на улице сегодня холодно и моросит, у камина же тепло — и вскоре тело охватывает приятный жар. Правда, вскоре он становится сильнее и… страннее? Ее словно бы жжет изнутри, внизу живота все сжимается в тугой узел, наливается непонятной тяжестью, и чем больше воды она пьет, тем сильнее становится это ощущение. Она выходит на улицу, но быстро промокает и возвращается в дом; тогда Камила снимает платье, оставаясь в одной сорочке, но и это не помогает, ей все жарче и жарче, тело странно ноет, будто чего-то хочет, но чего… А потом возвращается милорд, притискивает ее к стене и вжимается коленом в промежность. Камила чувствует себя голой под его взглядом, но не может — и даже об этом не думает — сдержать изумленный долгий стон. Она ерзает, он сильнее, жестче давит коленом — и этого оказывается достаточно, чтобы узел наконец исчез, чтобы накатило долгожданное облегчение. Милорд что-то говорит, о чем-то спрашивает, но в мыслях такая тишина, что Камила не может выдавить и звука. Лишь кивает, когда наконец цепляется за какой-то вопрос — что, была ли она с мужчинами? — и растерянно, несдержанно стонет снова: колено исчезает, она почти теряет опору, но милорд обхватывает ее запястья и прижимает — почти прибивает — их к стене, его ладонь — мозолистая, широкая, усыпанная холодными кольцами — ныряет ей меж бедер, и Камила чувствует столь желанную, столь нужную ей сейчас заполненность: милорд толкается двумя пальцами сразу, и сначала идет туго, она сжимается лишь сильнее, а потом он пробирается к горячему, мокрому, такому нежному — и становится так сладко, так хорошо, так… — Ты слишком тугая для такой продажной девки, — слова милорда звучат словно сквозь воду, но обжигают не хуже прикосновений. Камила вздрагивает и неожиданно для самой себя стонет лишь громче: милорд разводит пальцы, давя на нежные стеночки, и эти ощущения перекрывают все, сметают прочь все мысли и напрочь выключают способность думать. — Но мы это исправим, — его пальцы неожиданно исчезают, мозолистая ладонь тяжело, со звучным шлепком ложится на истекающее теперь лоно, и новый стон срывается короткий, тонкий, почти испуганный — и вместе с тем сладкий. И становится еще слаще, дольше, когда милорд почти вбивается в нее тремя пальцами, грубо притирается основанием ладони к нежному, набухшему от притока крови комочку нервов. — Растрахаю тебя так, девочка, что тебе и двух членов мало будет. — М-милорд!.. — Камила почти скулит, тесно, жадно сжимаясь на его пальцах, трепыхается, беспомощно пытаясь насадиться сильнее, глубже. Пальцы исчезают вновь — и теперь он поглаживает ее губы, давит на нижнюю и толкается пальцами глубже, гладит язык, щеку, заставляя Камилу попробовать свой собственный вкус. Она не видит, но чувствует, как жарко пылают щеки, чувствует, как пусто стало внутри, как тянет, как сильно хочется большего… — Расскажешь? Тогда на этом всё прекратится, — его шепот обжигает ухо, и Камила вздрагивает, мотает головой. Нет, нет, нет — что угодно, она расскажет ему все, пусть только не прекращает, пусть… — Тогда ты сама напросилась. Милорд взбешен, зол — и возбужден не меньше самой Камилы. Она чувствует это, когда он отпускает ее запястья, разворачивает спиной к себе и, почти заломив руки за спину, давит ей на поясницу. Камила ахает, покорно прогибаясь, подставляясь, и вжимается в стену щекой, притирается к ней грудью — даже сквозь ткань сорочки это ощущается ярко, остро, до боли сладко… — Я использую тебя, как должно использовать таких сладких девочек, — он вжимается в ее лоно бедрами, проставляет головку и толкается, заполняя ее целиком, сразу, одним движением. Наваливается всем телом, крепче стискивая ее запястья одной рукой, а второй подхватывает под живот, давит на самый низ — и это неожиданно не больно, совсем нет: тесно, горячо, узел скручивается еще туже, еще жарче; так Камила чувствует его в себе еще лучше, и это сводит с ума. — Таких строптивых, непокорных, упрямых сучек… Он выдыхает все это ей на ухо, на каждом слове вбиваясь сильно, с оттяжкой, и Камиле кажется, ее попросту размажет по стене от избытка всего: слов, чувств, ощущений… Ей должно быть страшно, как всегда это было с отчимом, но страха нет. Вместо него — неутолимая, злая жажда, и каждый раз, когда милорд втрахивает ее в стену, давит на живот, ей хочется плакать от того, как этого мало — и как это хорошо… — М-милорд, прошу!.. — Камила всхлипывает и, не сдерживавшись, бесстыдно крутит бедрами, подаваясь навстречу, неловко расставляет шире дрожащие ноги. — Я… я все расскажу, я б-буду вашей шлюшкой, только… только не прекращайте… — Шлюшкой, говоришь? — дроу усмехается, вжимаясь плотнее, и так и замирает — не втрахивает ее в стену, не шевелится, лишь крепко держит ее и все сильнее вдавливается. Камила дрожит, беспомощно сжимаясь на нем, бессмысленно ерзая — все пытается насадиться сама, раз он ничего не делает, только ждёт, изводит, — но милорд удерживает ее на месте. — Ты уже шлюшка, Камила. Мокрая, распутная… но удивительно тугая для такой сладкой девочки. Или, — он отпускает ее руки и проводит ладонью меж округлых ягодиц, притирается ребром к тесно сжатому колечку мышц, — я зашел не с той стороны? Камила всхлипывает, а его рука скользит ниже: пальцы отлаживают растянутые вокруг члена складочки, протискиваются рядом с ним — а потом снова прижимаются к тугим мышцам, мокрые от ее смазки. Милорд выдавливает фалангу плавно, но сильно, неотступно, и Камила может только хватать воздух ртом, постанывая на выдохе. Все тело горит, плавится, и ей плевать на всё — лишь бы милорд не прекращал, лишь бы не бросил ее так… — А здесь ты еще туже. Расслабься, милая, — его дыхание обжигает ухо, когда он обхватывает ее за бедра и отстраняется. — Ты мне чуть пальцы не переломала. И вбивается снова — и уже не останавливается: трахает сильно, с оттяжкой, и толчки становятся все быстрее и грубее, пока не прекращаются вовсе — и тогда милорд замирает, вжавшись в нее в последний раз, прихватывает зубами тонкую кожу на шее. Он так и не отстраняется, кончая в нее, а Камила может только дрожать, чувствуя, как подкашиваются ноги, когда накрывает волна облегчения. Удовольствием это не назовешь — это сладко до стонов, то потери всякой способности мыслить, но вслед за облегчением вновь приходит жажда. Но только к ней — милорд выскальзывает из нее, отпуская (семя вытекает толчками, пачкая бедра, когда она прогибается сильнее, чтобы удержаться на ногах, прижаться к стене), и выглядит… скучающим? Он ложится на постель, закидывая руки за голову — по-прежнему в одежде, только скидывает сапоги и застегивает ремень, — и окидывает ее насмешливым взглядом. Знакомый жар накатывает снова, красит щеки алым, и Камила осторожно приближается к кровати. Замирает под его взглядом, растрепанная, взмокшая, залюбленная — и явно жаждущая большего. — Хорошая шлюшка должна уметь развлечь своего господина, Камила, — в голосе милорда звучит ленная утомленность, и она невольно вздрагивает, облизывает губы. — Тебе придется постараться, если хочешь, чтобы я тебе поверил. Докажи, что ты хорошая шлюшка, — голос дроу становится ниже, в нем звучит непривычная, возбуждающая хрипотца, — и я позволю тебе принять мой член еще раз. И если ты хорошо со всем справишься, — Камила вздрагивает снова, зачарованная его голосом, не смеющая отвести взгляд, — и расскажешь мне всю правду, я растрахаю тебя так, что эта жажда наконец отступит. Милорд называет ее шлюшкой — хорошей, мокрой, распутной, — но отчего-то это не пугает Камилу, не вызывает в памяти часы, проведенные с отчимом. Отчима Камила не хотела никогда — а сейчас приходит в ужас от мысли, что милорд откажется от своих слов, что больше он не притронется к ней… Камила встает на колени на край постели, стягивает сорочку вовсе. Она измятая, мокрая и только мешает. Так милорд будет видеть ее всю — быть может, это ему понравится?.. На новую свечу, лежащую на полке с другими, взгляд натыкается случайно. В первое мгновение Камила пугается собственных мыслей, краснеет жарко, лихорадочно, но внутри все ноет, тянет, просит — и она решается. Свеча белая, немного желтоватая, из хорошего воска; гладкая, немного неровная — Камила невольно бросает взгляд на пах милорда, вспоминая, как отчетливо чувствовались толстые венки на его стволе — и приятной тяжестью ложащаяся в руку. Толщиной чуть меньше трех пальцев — кажется, у милорда больше… — короткая, не длиннее ладони Камилы, но плотная. Камилу бросает в жар, но она садится в изножье кровати, откидываясь на спинку, широко раздвигает колени — о, сколько раз отчим заставлял ее показывать себя ему… — и приставляет основание к лону. Свеча входит плавно, туговато — в такой позе, кажется, даже пальцы ощущались бы иначе, — но почти до конца. Дыхание сбивается, Камила жмурится сладко и запрокидывает голову, дышит через рот. Напрягается — и свеча чуть выскальзывает, упираясь концом в постель, и Камила едва ощутимо, насколько получается, двигает бедрами, пытаясь насадиться, пытаясь получить свое. Дыхание милорда меняется тоже, она чувствует его взгляд; а когда открывает глаза, видит, что скуки на его лице уже нет. Взгляд невольно скользит ниже, она представляет, каково это — снова почувствовать его в себе, быть наполненной упругой живой плотью, а не… По комнате разносится громкий протяжный стон — милорд, — и Камила не сразу понимает, что он принадлежит ей. Усмешка милорда согревает — и заставляет все внутри сжаться, задрожать. — Не знал, что ты настолько охоча до члена, Камила, — милорд похлопывает по бедру, подзывая ее к себе, и приподнимает бровь, когда Камила встает на колени и обхватывает конец свечи пальцами, вытягивая ее. Под этим взглядом Камила замирает и, помедлив, проталкивает свечу обратно, прерывисто выдыхает. — Разве я сказал, что ты уже заслужила член? — Н-нет, милорд, — Камила прерывисто выдыхает, облизывая губы, и пододвигается к нему. Повинуясь его рукам, сжавшим ее бедра, садится, седлая его бедро, опускаясь так низко, как может: основание свечи упирается в его ногу, и она дрожи все сильнее, все слаще; жажда становится лишь сильнее, и от переизбытка ощущений почти разрывает. — Ты быстро учишься, девочка, — он поглаживает ее подбородок, цепляя пальцами, проводит подушечкой большого пальца по припухшей нижней губе. — А теперь тужься. Хочу узнать, насколько ты жадная, — и сильнее вжимает бедро в ее лоно, вдавливая свечу обратно. Камила всхлипывает, напрягаясь изо всех сил, и этого вновь оказывается достаточно, чтобы она снова — в который уже раз за этот вечер — кончила. Милорд наверняка это понимает — иначе не объяснишь, почему он притягивает ее ближе, почти усаживая на скрытый тканью напряженный член, а затем его рука ныряет меж ее бедер, поглаживает растянутую, чувствительную здесь кожу, почему его пальцы вновь протискиваются в ее лоно — и ее соки пачкают его ладонь, он вытаскивает, на мгновение протолкнув глубже, свечу, сажает Камилу еще ниже — и боги, она течет так сильно, что пачкает его всего. — Ты еще более жадная, чем я думал, Камила, — милорд говорит негромко, насмешливо, и Камила вся пылает, не в силах оторвать взгляд от его паха. Ей должно быть стыдно, должно быть мерзко от самой себя — но в голове лишь одно желание, одна мысль. — Настоящая шлюшка. Посмотри только, — он проводит ладонью по ее бедру, оставляя мокрый след, — какая ты мокрая. Как ты испачкала нас обоих. Он снова цепляет ее подбородок, гладит губы — и накрывает ладонью затылок. — Не хочешь убрать этот беспорядок, Камила? Раз ты все еще не заговорила — используй свой сладкий ротик по назначению. Голос милорда низкий, хрипловатый, давящий — от него пробирает дрожь сжимается все внутри; не от страха — страха Камила все еще не чувствует, будто бы ей просто отключили это чувство. То, как милорд говорит, как он смотрит, как обращается с ней, — все это возбуждает лишь сильнее, и внутри Камилы словно просыпается нечто темное, порочное, грязное… Как слова милорда. Камила торопливо — насколько сейчас может — кивает, и в этот миг милорд впервые ее целует: властно привлекает к себе, накрывает ее губы своими. Поцелуй жесткий, подчиняющий, мокрый; его пальцы сжимают ее волосы, его язык почти трахает ее рот; бедром же он вновь вжимается в ее лоно, притирается такой грубой сейчас тканью штанов сильно, тесно. И в этот миг Камила чувствует себя по-настоящему использованной — и вместе с тем невероятно возбужденной и счастливой. Дыхание милорда сбивается тоже, когда он отстраняется, откидываясь на изголовье постели, и поглаживает ее Камилу по щеке, шире — ей на ум приходит странное слово «вольготно» — расставляет ноги. — Начинай, сладкая. И хорошенько постарайся, иначе только это, — он вымешивает в ладони мокрую после Камилы свечу, — тебе и достанется. Камила медлит, соображая, как лучше начать, что лучше сделать, а потом понимает — милорд ведь уже все сказал; и она встает на колени меж его бедер, склоняется низко — тяжелая ладонь вновь ложится на затылок, поглаживая, направляя, — и притирается к паху сначала щекой, даже так ощущая, насколько милорд уже тверд, потом проводит кончиком носа, накрывает ртом — прям так, сквозь ткань, — пытаясь сжать губами. Это странно, непонятно, но когда милорд давит на затылок сильнее, вжимая ее лицом в пах, притираясь грубо, бесстыдно, нетерпеливо, Камилу накрывает новая волна жара, и она стонет просяще, протяжно, глухо, не решаясь поднять голову. Теперь щека красная не только от пощечины, но и от трения, но это неважно. Важнее то, то милорд смягчается: отпускает ее затылок и расстегивает ремень; вновь поглаживает ее по волосам, обводит большим пальцем припухшие губы. — Думаю, теперь ты заслужила попробовать мой член, Камила, — он давит на нижнюю губу, толкается пальцем, и Камила понятливо сжимает его губами, лижет, сосет — и едва ли не стонет от наслаждения, когда он толкается им так же, как совсем недавно заполнял ее лоно. — Ты хорошо умеешь просишь, девочка. Но этого пока недостаточно. Я ведь, — он отстраняет руку и сжимает пальцами ее покрасневшие щеки, — так и не попробовал твой рот. Исправь это. Милорд приказывает — и Камила подчиняется, чувствуя, как напряжение внутри становится все сильнее, словно сжимается невидимая пружина. Невыносимо хочется притереться лоном к чему-нибудь — его бедру, постели, подушке, — но сейчас это невозможно, и оттого желание кажется еще безумнее. Но милорд приказал — и она подчиняется: распускает завязки штанов, запускает ладонь в белье и вскоре уже, помешкав секунду, притирается щекой к напряженному члену, в этот раз кожа к коже. Несмело накрывает головку ртом (пальцы в волосах скользят плавно, мягко, одобряя), пропускает ствол в горло, насколько удается, и с непривычки почти не дышит. Отстраняется — и повторяет все снова, и снова, и снова… и сдавленно, глухо стонет, когда в очередной раз ладонь милорда давит на затылок тяжело, сильно, и он насаживает ее так, что головка упирается в стенку горла, и толкается сам — грубо, сильно, так, что на глаза наворачиваются слезы, а сладкая тяжесть внизу живота становится лишь ощутимее. Тогда милорд отпускает ее — Камила хватает воздух ртом, жмурясь, облизывает припухшие губы, — и давит на затылок снова, снова вжимает раскрасневшееся, мокрое от слез личико в пах — так, что кончиком носа Камила упирается в основание члена. — Постарайся здесь, — приказывает милорд, — и смотри на меня. Камила неровно выдыхает, сдерживая очередной стон, и накрывает губами самое основание, старательно лижет, целует — а затем скользит чуть ниже, чтобы обхватить ртом тяжелую мошонку. Это проще, чем целиком принять в рот весь ствол, и Камила почти увлекается — настолько, что забывает о втором приказе. Тогда милорд напоминает — тянет ее за волосы, и Камила распахивает глаза; сглотнув, обхватывает ладонью основание члена, сжимает едва ощутимо, мягко, и двигает ею в такт. Милорд же занят свечой и будто бы не обращает внимания на свою шлюшку — сначала Камила не понимает, а потом приглядывается: форма свечи меняется под его пальцами, она становится уже, но длиннее, на конце появляется навершие (Камила бросает взгляд на головку, сглатывает, но продолжает сосать), а основание… — Не отвлекайся, — бросает милорд, когда Камила замедляется, и снова путается пальцами в ее волосах, снова давит ладонью и вжимается в ее лицо, словно помечая — запахом, смазкой, остатками семени… От этого в голове становится пусто-пусто, мысль остается одна — и все та же, и Камила работает ртом еще старательнее, пока милорд не тянет ее за волосы, отстраняя — Камила, увлекшись, найдя, как можно притереться лоном к его колену, получить свою долю удовольствия, протестующе стонет, но милорд даже не злится. Усмехается, поглаживая ее по затылку, цепляет за подбородок пальцами. Разглядывает раскрасневшееся, мокрое от ее слез и его смазки личико, поглаживает щеку. — Ты умница, Камила. Хорошая девочка, которая быстро всему учится. Теперь же расскажи мне все, что я хочу знать, и я выебу тебя так сильно, что ты еще пару дней встать не сможешь. А если будешь все такой же хорошей девочкой, — он наклоняется к ней и выдыхает на самое ушко: — То и в эти дни я позволю тебе принять мой член. Договорились? Вот и отлично, — он мягко похлопывает ее по щеке. — Теперь повернись так, чтобы я видел твою тугую щелку, и говори. От этих слов румянец становится жарче прежнего, а лоно ноет и тянет так, словно она умрет, если милорд ей не вставит. Но она подчиняется — если она будет хорошей девочкой, он возьмет ее еще раз — и поворачивается спиной. Ладони милорда ложатся на ее бедра, устраивая ее поудобнее, и Камила чувствует, как его член прижимается к мокрым складочкам. Но пока не входит — только давит, дразнит своим присутствием. — М-мне… мне приказал отчим. Еще давно, до… до того, как я устроилась в ваш дом. — Тяжелая ладонь ложится на поясницу, одобрительно поглаживая, и Камила сглатывает, продолжая: — Я волновалась, что тогда и узнают, но… сказала, что боюсь, что меня не возьмут и мне придется вернуться домой. К отчиму. А он… он бьет меня. — Это правда, сладкая? — Д-да, милорд. И… мужчина, с которым я была, это тоже… тоже он. И его сын… — Хорошо, — голос милорда становится будто бы острее, почти режет; Камила невольно сжимается, и тогда милорд усмехается, обхватывает ладонями ее бедра, вздергивая их выше — и ладонью давит на поясницу, так, что Камиле приходится прижаться грудью к постели. — Продолжай. — Так в-вот, отчим. И был… был еще один мужчина… Камила рассказывает об этом мужчине, с трудом облекая воспоминания в слова: когда он приходил, как долго они разговаривали, почему она его запомнила… — когда на складочки давит что-то твердое и рельефное, теплое, но не такое, как плоть или пальцы. Другое. Словно… свеча?.. Камила тихонько ахает, хватает воздух ртом, когда эта свеча толкается глубже, до конца, заполняя ее, и почти обиженно хнычет: милорд обещал совсем другое!.. — Не скули, — он усмехается, отвешивая звучный шлепок по ягодице, вдавливает свечу в лоно — слишком, слишком глубоко! — и лишь в последний момент цепляет ее основание пальцами, не давая ему скрыться за складочками, приказывает «Тужься, девочка!» — и вытягивает свечу вовсе. — Я помню, что обещал, Камила. И держу свои обещания. Ты хорошо постаралась, милая. А хорошим шлюшкам полагается награда. Камила прерывисто выдыхает, облизывая губы, и растерянно, изумленно стонет: головка воскового члена давит на тесно сжатые мышцы, растягивая колечко, входит глубже… Воск мокрый от ее смазки, и твердый ствол идет медленно, туго, Камила чувствует каждую выпуклую венку, но все-таки принимает его до конца. Это странно, немного пугает — и страшно, до дрожи возбуждает: она не получает физического удовольствия, ей скорее неудобно — рельефный ствол распирает ее, растягивая, и она невольно сживается, пытаясь его вытолкнуть, и милорд даже позволяет ей это — почти до конца… а потом постель прогибается, когда милорд встает на колени, и тогда он наконец подхватывает ее под низ живота, как держал прежде, вбивается в нее сам — глубоко, сразу до конца, — и одновременно вдавливает обратно свечу. Камила вскрикивает — вскрик переходит в протяжный сладкий стон — и сжимается на нем, кончая: этой острой, резкой заполненности везде (свеча давит на стеночку, отчего член милорда чувствуется еще лучше, и распирает, так распирает…), давления оказывается достаточно. — Кажется, ты останешься тугой, даже если тебя трахнет девять человек подряд, — милорд склоняется к ее ушку, наваливаясь всем весом, и вбивается бедрами сильно, жестко, медленно — так, что Камила ощущает каждый дюйм… — и от переизбытка ощущений кружится голова. — И тебе все равно будет мало. Я подлил в твою воду зелье, девочка, — он прикусывает кромку ее уха, целует в шею. — Но, кажется, ты и без него настоящая жадная шлюшка. Проверим завтра? — Милорд!.. — Камила тоненько всхлипывает, подаваясь бедрами назад, и притирается грудью к грубой льняной простыне. — Как… Как вам угодно… Только возьмите меня, прошу… Милорд усмехается — и выполняет ее просьбу: он трахает ее жестко, с оттяжкой, и каждый толчок становится быстрее и резче; он по-прежнему поддерживает ее за живот (иногда Камиле кажется — еще немного, еще чуть глубже, и ладонью он почувствует собственный член), не давая хоть немного сдвинуться с места. Он растрахивает ее, растягивая, и невыносимое ощущение заполненности, растянутости вновь подводит к краю. Но в этот раз милорд кончает первым — вновь вбивается в нее и грубо сжимает бедра, насаживая; прерывисто, неровно выдыхает, поглаживая ее по спине, но Камиле этого мало, слишком мало — и тогда он проталкивает пальцы, растягивая ее сильнее прежнего, как-то давит, гладит изнутри, и Камила всхлипывает, сжимаясь теснее, когда волна облегчения накрывает с головой. Стонать уже нет сил, их нет ни на что — и когда милорд отпускает ее, она устало ложится на бок, дыша неровно, тяжело, словно загнанная лошадь. Постель проминается — милорд садится рядом, кладет ее голову себе на колени и гладит по волосам, за ухом, словно чешет любимую кошку. Поймав его взгляд — довольный, сытый, на удивление не злой, — Камила краснеет жарко, горячечно, поворачивается набок, чтобы вжаться лицом в его живот, спрятаться от взгляда, и сглатывает, облизывается. Решается — и накрывает пухлыми, раздраженными в уголках губами еще немного напряженный член, пропускает в горло так глубоко, как может, и чуть отстраняется, выпуская его; слизывает остатки семени и смазки, притирается щекой. Взгляд милорда становится будто бы мягче — он поглаживает ее по щеке, задевая губы, путается пальцами в влажных от пота и духоты волосах. — Настолько жадная, сладкая? — Д-да, милорд. — Хорошо, — он усмехается и, наклонившись, целует ее в висок. — Ты замечательно справилась, Камила. А теперь нам не помешает освежиться. Заодно решим, что делать с тобой дальше. Домой ты не вернешься, — он помогает ей сесть, целует в уголок губ и накрывает ладонью грудь. Поглаживает напряженный сосок, замечая, как меняется ее дыхание, и прикусывает кромку розового от смущения и возбуждения ушка. — Такую хорошенькую шлюшку нельзя возвращать тем, кто не может оценить ее сладость. Камила неровно выдыхает, бросая на него жаркий взгляд, и милорд подхватывает ее на руки, прижимает к себе — крепко, надежно, и отчего-то в этих объятиях Камила чувствует себя спокойно, как никогда прежде. — Все будет хорошо, милая. А если зелье еще не выветрилось… — он целует ее в висок, зарывается носом в рыжие волосы. — Я помогу тебе. Я привык держать свои обещания. Милорд держит свое обещание — он помогает Камиле освежиться, когда они спускаются к горячему источнику, а потом берет ее, уставшую, изможденную, но еще тлеющую возбуждением, прямо там, на камнях, пока их обволакивает горячая вода; в этот раз он нежен, терпелив, ласков — но его слова по-прежнему порочны, и Камила постанывает на каждом толчке, откинув голову на плечо милорда. Он усаживает ее к себе на колени, прижимает к себе спиной и заполняет медленно, плавно; накрывает ладонями ее груди — тяжелые, мягкие, так удобно ложащиеся в руки — и гладит, растирает соски; целует ею шею, оставляя укусы и засосы, а потом подхватывает ее под колени — и входит под новым углом; заполняет и плавно покачивает ее, словно они не движется вовсе, словно ее качают волны… — Милорд, — Камила выдыхает это на стоне, и дроу усмехается ей в самое ухо, прикусывает мочку. — Эмиль, милая. Теперь — Эмиль. Но, конечно, — его усмешка становится лукавее, — моя маленькая шлюшка может звать меня так, как пожелает. Эмилем. Милордом. Господином… На каждом слове он толкается резче, жестче, и Камила замирает, распятая, растянутая на нем. Он отпускает ее колено, мозолистая ладонь ложится на нежное, истерзанное лоно. — Я беру тебя в третий раз, а ты все еще тугая, словно в первый. Все такая же тесная — но стала еще мокрее. Сожми меня крепче, Камила. И расслабься. И еще раз… Он берет ее медленно, плавно, сильно — и шепчет на ухо, какая она тесная, какая мягкая, какая она умница — и завтра он ей покажет, как это хорошо даже без зелья… — Милорд… Эм-миль… — Камила выдыхает его имя тихо, но сладко-сладко; вздрагивает опустошенно и закрывает глаза, дышит тяжело, хватая воздух ртом, но постепенно дыхание выравнивается. Эмиль кончает в нее снова — в который раз за вечер? Третий? — и тепло, успокаивающе гладит по мягкому животу. Девчонка наверняка не пьет отвар — здесь его даже нет, — но об этом он подумает позже, когда они вернутся отсюда в дом. Камила он здесь не оставит и отчиму не вернет — впрочем, будет ли кому возвращать? Камила почти спит в его руках, утомленная очередной близостью, но вздрагивает и тихо постанывает, когда он выскальзывает из нее и мягко, плавно толкается пальцами, раздвигает их, позволяя семени вытечь. Оглаживает ладонью лоно, складочки, ее бедра, смывая следы их близости горячей водой. — Засыпай, сладкая, — Эмиль целует ее в висок, укладывая в постель, и обнимает со спины. Камила льнет к нему сквозь сон, словно ручная кошка, притирается всем телом в поисках тепла, и дроу невольно усмехается. Ласковая, разнеженная, податливая — и жадная, жаркая, бесстыдная. К отчиму она не вернётся точно.