Сюжет 3. Храм, Камила и Дарэм

Кажется, что на возвышении замер человек — настолько естественной, живой кажется его поза, столько в ней страсти и напряжения. Но, приглядевшись, поймешь — золотые блики свечей ложатся на мраморную белизну, а неподвижность — признак не стойкости, но не-жизни. Прекрасное лицо, разметавшиеся пряди, воздетые — или же протянутые вперед, к жрицам, — руки, искусно выточенные бедра — невозможно поверить, что это творение рук человека, а не мужчина, однажды, верно, проклятый богами за свою красоту и потому обратившийся камнем. Он сидит на коленях, простирая руки к каждой из своих невест, и в этом застывшем движении чувствуется и страсть, и ожидание, и обещание — защиты, милости, поддержки. Камила вкладывает руки в раскрытые ладони, опираясь, и вздрагивает, чувствуя их холод: несмотря на бесцветность, легко забыть, что это лишь статуя, а не живой человек. Впрочем, эта прохлада приятна, сладка — пряный отвар, который она выпивает перед ритуалом, горячит кровь и рождает жар внизу живота, откуда он растекается по всему телу. Поддавшись порыву, она притирается щекой к щеке статуи, но вскоре отстраняется, будто бы пытаясь поймать взгляд; каменное лицо не меняет своего выражения, и все же невозможно избавиться от ощущения, что Он следит за нею. И это ощущение лишь усиливает жар, но не избавляет от него. Как и чужие взгляды: на возвышение Камила восходит одна, как и полагается невесте Владетеля, но в одиночестве не остается — жрецы и жрицы следят за обрядом издали, между ними десяток шагов, не меньше. Но это расстояние — Камила помнит это по себе, по прошлому году, когда сама была среди послушниц, наблюдающих за тем, как сестра Альена стала младшей жрицей, — не помеха. Тонкая накидка алого шелка соскальзывает с точеных плеч и оседает на пол; рыжие волосы спадают на шею волной, но Камила собирает их, закалывая длинной шпилькой красного дерева с белоснежным жемчугом, — так, чтобы ничто не скрывало ее от взглядов. Ведь жрецы должны видеть, что обряд исполняется по всем правилам. Жар становится все сильнее, и Камила переводит дыхание — а затем опускает ладонь на то, что неизвестный мастер высек из камня с особенным тщанием: каменный член, увитый венками; жрецы говорят — в этом храме мало мужчин, потому что они не могут сдержать зависти к своему господину, к Нему. Облизнув губы, Камила проводит ладонью меж бедер, как ее учили, и вновь оглаживает каменную плоть; а затем приподнимается и, обняв статую за шею, опускается ниже, чувствуя, как округлая головка раскрывает влажные складочки, как входит глубже — медленно, туго, заставляя задержать дыхание. Каждая венка чувствуется столь отчетливо, что Камила не сдерживает все же прерывистого вздоха, когда опускается до конца. Один из жрецов помогал ей подготовиться к ритуалу, и все равно — чувство заполненности оказалось неожиданно ярким, непривычным. И впрямь — не сравнить с пальцами… Тело же, впрочем, отзывается охотно, опаляет жаром; и когда Камила оплетает руками Его шею, приподнимает бедра, почти соскальзывая, и насаживается вновь, сдержать стон — изумленный и протяжный — не удается. Она, впрочем, и не пытается — ведь Владетелю угодны стоны, радость своих невест; ведь каждая из них в эти мгновения становится воплощением Светлой — а разве не пожелает мужчина, пусть и бог, доставить наслаждение своей супруге? Той, что томится во мраке Бездны, нашептывая порочные, сладкие речи неискушенным девицам, пока Он следит за порядком на земле и в небесах. Камила постанывает, двигаясь пока еще неловко, неумело; но даже так она чувствует, какую радость, какое наслаждение приносит это телу: рельефные венки трутся о нежные стеночки, заставляя их подрагивать, а когда Камила подается чуть вперед и притирается самым чувствительным местечком к гладкому мрамору, всякие мысли исчезают вовсе. Жрицы были правы — если правильно устроиться, сладость происходящего сводит с ума. Спиной она по-прежнему чувствует взгляды — и все знакомые, кроме одного: нескольких мужчин, что пару дней назад добрались в их храм сквозь разошедшуюся метель, прежде она не видела. Но его появление — добрый знак. Ведь говорят, что в обличии чужаков порой в дома приходит сам Владетель, чтобы одарить милостью людей честных и хороших — или же наказать тех, кто идет против Его слова и не чтит Его законы. А потому чужаков на подобных обрядах привечают — и после, когда Владетель получит и ее кровь, и ее наслаждение, Камила придет в келью этого чужака, чтобы разделить с ним ночь — или ночи, покуда не утихнет метель. И если Он будет милостив, то она понесет — и родившийся ребенок будет одарен Его милостью. Камила вздрагивает при этих мыслях — чужаки по-своему красивы, особенно тот, с темно-серой кожей, кажущийся главным среди них, — и сжимается теснее, жарче. Двигается быстрее, сильнее, и жмется к Нему ближе, чтобы притереться налитой грудью, прильнуть нежно, ластясь. Когда она целует Его приоткрытые губы, ей даже кажется, что Он ответит — но этого не происходит, и Камила всхлипывает, содрогаясь опустошенно и облегченно. Переводит дыхание, еще подрагивая, и поднимается, чувствуя, как слабы ноги; впрочем, не уходит, ведь ритуал еще не закончен: разве же достаточно Ему одного раза, чтобы насытиться, чтобы поверить в ее любовь? Жрецы говорили, что три — хорошее, правильно число. И Камила опускается на колени вновь, но в этот раз повернувшись к Нему спиной, опирается о раскрытые ладони снова и подается бедрами назад. В этот раз каменный член заполняет ее легче, но ощущается по-прежнему ярко; распирает, растягивает — в таком положении ей приходится прогнуться сильнее, шире расставить колени, — и давит так странно, необычно, что хочется плакать — ей не больно, о нет, наоборот, но ощущения… Камила краснеет жарко от стыда и возбуждения, когда начинает двигаться: она стала еще мокрее, и каждое движение хорошо слышно. Так и должно быть — она помнит, как было с другими, — и все же столкнувшись взглядом с чужаком, Камила краснеет жарче прежнего и не может сдержать сладких, просящих стонов. Так — хорошо. Но, верно, когда распирает не каменная плоть, согретая твоим же теплом, а напряженный член настоящего, живого мужчины, это и того слаще… Дарэм — Камиле он позволяет называть себя господином — задерживается в их храме на несколько дней, и почти не отпускает от себя Камилу: лишь на обязательные службы, да и на те, бывает, приходит сам, чтобы, когда все разойдутся, подсадить девчонку, помогая ей устроиться в руках Владетеля, словно в кресле, и взять ее вновь — все еще мокрую, распаленную, готовую открыться для него в любую секунду… Для него или для его спутников — ведь иногда даже самым натасканным собакам надо бросать кость. В этом храме, где есть лишь два правила — не калечить девок и не пить — приятно скоротать несколько дней, пока не кончился затянувшийся ливень. Дороги развезло, и даже шайке отчаянных наемников по ним не пройти. Впрочем, было бы на что жаловаться, не так ли? Дарэм занимает отдельную келью, одну из тех, что полукругом опоясывают просторную купальню. Камила оказывается здесь впервые в жизни, когда вечером после посвящения переступает порог его комнаты и, опустившись на колени, замирает. Таких мужчин прежде она не видела никогда — с серой, почти черной кожей, острыми ушами, хищными, словно волчьими, чертами лица… Есть в них нечто первобытное и жесткое, но прекрасное, что заставляет поверить: господин — Его посланник, и сомневаться в этом грешно. Тогда, в тот вечер, он щедро одаривает ее своей милостью: устроившись на постели, подзывает девчонку к себе и, путаясь пальцами в рыжих прядях, насаживает горячий, нежный рот на член — сразу глубоко, сильно, так, что рыжая давится, а на глаза наворачиваются слезы, — и вскоре отпускает. Девчонка совсем неопытная, но старательная, схватывает быстро и сосет жадно, берет глубоко. Лишь иногда задевает зубами, но тогда достаточно несильно сжать волосы, чтобы она исправилась и хорошенько извинилась. Раскрасневшаяся, растрепанная, она вся горит от возбуждения — дроу не сомневается, что особых зелий ей подлили немало, не найдет член — так заново своего Владетеля оседлает… Девчонка славная, нежная, да только дурная — впрочем, местных жрецов послушаешь, еще удивишься, что не совсем отупела. Даже жалко ее — правда, она другой жизни не узнает и сама не пожалеет. Значит, и ему об этом думать не нужно. Да и мысли держатся в голове с трудом, когда рыжая принимает глубже, постанывая, цепляется за его бедра и глотает, пока вновь не давится. Тогда он позволяет ей отстраниться, вжимается еще твердым членом в розовую от возбуждения мордашку — белесые капли оседают на лице, мокрый след остается на щеках. Губы у нее красные, припухшие, раздраженные в уголках — с непривычки-то… Он затаскивает ее на колени, укладывает к себе на грудь и целует долго, даже нежно поначалу — рыжая ничего не умеет, право слово, словно ласкучий щенок… Жрецы заверяли, что восемнадцать зим девке сравнялось — да и по ней видно, что не ребенок, фигуристая, мягкая, с широкими бедрами — такая родами не умрет; окажись такая в борделе — гости бы давку устроили. Но она не в борделе, она в каком-то затерянном в горах храме, где поклоняются Владетелю и сажают девственниц на мраморный член, и ей нужно понести, желательно от гостя — иначе бы не опаивали зельями так усердно. Он и не против — может быть, даже заглянет сюда через полгодика, посмотрит, как она… Говорят, женщины в тягости до ласки еще более жадные. Ради такой — нежной, рыжей, сладкой, — можно и сделать крюк. Рыжая — Камила, словно цветок какой-то, — на нем почти растекается, постанывает в поцелуи и притирается лоном к паху. Дарэм оглаживает ее ягодицы, приподнимая выше, и обхватывает ладонью плоть; нескольких движений достаточно, чтобы вновь почувствовать возбуждение, и он насаживает девчонку сильно, сразу до конца: мягкие стеночки туго сжимают член, поначалу неохотно, но все-таки уступают. Камила ерзает на нем, жмурясь, почти дрожа — то ли от боли, то ли от удовольствия, сама поди не разберет. Толчок, другой — и он входит в нее легче, она становится мокрой, еще нежнее и горячее, постанывает — и боли в голоске нет. Такая не подделает, не умеет же ничерта… — Ты еще такая тугая, Камила, — он поглаживает ее по спине, прижав к себе крепко, сильно, и шепчет на самое ушко: — Такая тесная. Но это ненадолго. Такую сладкую девочку нельзя взять один раз — ведь ты должна понести… А для этого придется постараться, милая. И тебе, и мне… и моим парням. Они ведь видели, как хорошо ты умеешь принимать, нежная. И еще не раз увидят, какая ты жадная, ненасытная, как не можешь быть пустой… Он говорит это — и вбивается бедрами медленно, сильно; ладонью накрывает и стискивает грудь, потирая сосок, щелкает по нему — девчонка тихонько всхлипывает, сжавшись на нем, — и скользит рукой ниже; впивается пальцами в округлую ягодицу — и одновременно поддает бедрами вверх, глубже; отпускает и ребром ладони притирается к напряженному колечку мышц. — А сейчас ты еще не заполнена везде, Камила. Но мы это исправим. Наполним тебя так, что ты и шага сделать не сможешь, чтобы из тебя не текло. Толкнуться — и поцеловать, прикусывая нижнюю губу, отвесить ощутимый, обжигающий шлепок по бедру — чтоб натужилась, пытаясь вытолкнуть, соскочить, чтобы сжала еще теснее. — Но это будет потом, сладкая, если я поверю, что ты действительно этого заслуживаешь. Что ты действительно готова принять мою милость. Девчонка на нем буквально извивается, особенно когда Дарэм замирает, насадив ее сильно, жестко, а затем притягивает выше: откинувшись на стену, укладывает Камилу к себе на грудь так, что головка едва-едва раздвигает мокрые от смазки складочки. Поглаживает ее по пояснице, удерживая, и выцеловывает раскрасневшуюся мордашку, тонкую шею, белые, в веснушках, плечи. Поцелуи то легкие, едва ощутимые, то жадные, требовательные: нежная кожа расцветает следами, Камила почти хнычет, ерзая нетерпеливо, силясь то выскользнуть из-под тяжелой ладони, то притереться лоном к его торсу. Он держит крепко, не пускает — знает, как мучительно это сейчас и как сладко, до умопомрачения хорошо ей будет потом. — Господин, — Камила выдыхает тихо, на самое ухо, и Дарэм, дразнясь, толкается чуть глубже. — Пожалуйста… — Пожалуйста что, милая? — свободной рукой он гладит ее припухшие губы, толкается пальцами глубже — рыжая податливо принимает его, смыкая губы, но он отстраняется. Шлепок короткий, ощутимый — щека нежно розовеет, и Камила всхлипывает почти обиженно, но в следующий раз не глупит — он толкается тремя пальцами, поглаживая язык, щеку, и лишь затем опускает руку ниже — чтобы вновь притереться к напряженным мышцам, поглаживая, дразня, и толкнуться одновременно членом и пальцем, насаживая ее, натягивая, словно слишком узкую перчатку. — Ты сладко просишь, милая, — шепчет он, прижавшись к ее уху, и вдавливает палец сильнее, глубже, до самой костяшки. Тугая, невинная — недолго ей такой быть. Вон как дрожит, принимая его, как выгибается — и стонет нежно, тонко, пусть по щеке и мажут соленые капли. — И заслуживаешь награды. Кажется, даже всади он ей рукоять кинжала, она бы так и скулила на нем, так и просила всем телом — зельем ее накачали изрядно, ничего не скажешь. Зельем — и той дурью, что у нее вместо мозгов… Дальше Дарэм не затягивает, не мучит — трахает ее сильно, с оттяжкой, тесно сжимая, разводя пошире округлые ягодицы. У него еще будет время распробовать девчонку — и поделиться с парнями. Здесь полно и других Его невест, но ведь слаще этой — не найдешь. Позже он понимает: девчонке, кажется, можно приказать что угодно — и она послушается. Они сидят в купальне — просторной, теплой, с бьющей ключом водой (верно, где-то под землей горячий источник); пар заволакивает потолок, рыжие пряди вьются от влаги и липнут к спине, а Дарэм лениво, расслабленно поглаживает Камилу по животу. Девчонка сладкая, здесь оставлять ее не хочется; не то чтобы Дарэм страдал любовью к ближнему своему — скорее был бы не против, чтобы его и парней дома ждала такая… Камила. Сейчас она разнеженная, уставшая, мягкая — так и льнет к нему, едва ощутимо покачивая бедрами: пару дней спустя она принимает его везде, сжимает его пока еще туго — растянуть не успели, но то ли еще будет… Дарэм придерживает ее за живот, заставляя замереть, откинуться ему на грудь, и одобрительно целует в шею, плечо, оглаживает мозолистыми от меча ладонями набухшую грудь: нетрудно догадаться, какие дни выбираются для посвящения — наверняка совсем недавно у девчонки шла кровь, она была слабой от боли и дерганой. Не то что сейчас — разомлевшая, податливая, слабая не от боли, а от удовольствия и нехватки сна: ведь так приятно, проснувшись до рассвета, подгрести ее под бок, заполнить — еще мокрую от прошлой близости, переполненную его семенем… — От такой близости не бывает детей, малышка, — Дарэм вновь гладит ее по животу, ощутимо надавливая на самый низ, чтобы она сполна почувствовала его присутствие. — Но мои парни позаботятся о тебе. Просто доверься и не сдерживайся. Тебя так и хочется растрахать посильнее, когда ты скулишь на члене. Камила кивает — будто бы замедленно, тихонько, неровно вздохнув, — и вздрагивает, когда вода идет мягкой волной, когда ее бедер касаются чьи-то руки: разводят шире, раскрывая, и Дарэм — его прикосновения словно въедаются под кожу — придерживает ее коленки. Он все еще в ней, но ноющая пустота тянет, сжимает все внутри, и когда один из парней Дарэма наполняет ее, раздвигая головкой набухшие от возбуждения складочки, Камила не сдерживает протяжного, удовлетворенного стона. Сам Дарэм не двигается — он словно дразнит ее, наполнив и замерев, словно ему так просто удобно — и когда незнакомец — такой же серокожий, но посветлее, — начинает двигаться, Камила может только стонать. За ним приходят еще трое — и каждый наполняет ее до конца, и Камила пошевелиться не может от того, насколько это хорошо и мучительно одновременно. Господин благословляет ее щедро, не скупясь, и под вечер второго дня у Камилы горло хрипнет от стонов. В голове у рыжей, кажется, пух вместо мозгов — иначе не объяснишь, почему она так доверчива, так легко ведется и даже не пытается задуматься, когда Дарэм предлагает ей сбежать с ними. Они возвращаются домой, путь здесь близкий — девчонка, конечно, к дороге непривычна, но за неделю доберутся. Рыжая — Камила — красивая, сладкая, дурная, жаль оставлять такую местным сектантам. Дарэм — да и парни возражать не станут — был бы не против, встречай его из каждой поездки «женушка». Красивая, ласковая, заглядывающая в рот — кто ж от такого откажется?.. Дарэм такую породу знает хорошо — долго будет свежей, миленькой, с таких все как с гуся вода. Дорога дается непросто — они чаще останавливаются (и в трактирах, а не чистом поле), Камила спокойно сидеть не может: то устала, то спина ноет, то сил нет терпеть… Зелье местные жрецы ей дают крепкое, забористое, не отпускает оно ее долго — и девчонка то и дело ерзает, притираясь теснее, кажется — только разреши, и тут же его оседлает… Иногда он поддается, дразнит ее: сдвигает вперед, тесно вжимаясь бедрами в ее ягодицы, обнимает за пояс, чуть подсаживая — так, чтобы лоном притерлась к луке седла. Камила притирается, почти поскуливая, и Дарэм усмехается ей на ухо: дай волю, она не только его оседлает… Когда они останавливаются в очередном трактире, он зажимает ее у лестницы — нагибает девчонку над перилами так, что сам остается в тени, зато ее раскрасневшуюся мордашку при должном желании кто-нибудь да разглядит. Ему любопытно — смутится ли Камила хоть немного, но, кажется, ей плевать: она подставляется послушно, принимает его податливо, жадно, и течет так, что голова отключается. Может, Камила и не слишком умна — но для наемничьей девки ум и не главное. — Тебе нравится, когда тебя видят, сладкая? — Дарэм прикусывает розовое ушко, задирая ее рубашку и обнажая грудь, мнет ее и сжимает сильно, жестко. — Или так сильно хочешь мой член, что позволила бы взять тебя на одном из тех столов?.. — Г-господин! — Камила всхлипывает, прогибаясь сильнее, цепляется за перила так, что белеют костяшки. — Все… Как пожелаете… Дарэм усмехается, щипая ее за сосок, и подхватывает под живот, надавливая на самый низ. Впереди у них целая ночь — и Дарэм хорошо знает, как сладко будет, когда Камила начнёт просить, чтобы он остановился. Впрочем, может быть, он даже поделится с парнями — они растянут ее хорошенько, но и после их ласк она будет разнеженная, уставшая, неспособна сдвинуть ноги… К счастью, до дома им остался день пути, несколько часов в седле она переживет. Камила приживается у них легко, быстро, словно была здесь всегда. Встречает их всегда ласковая, изголодавшаяся, нежная — и тем нежнее становится, чем больше времени проходит: через три месяца, после очередной долгой поездки, Дарэм замечает, что те ночи в храме в горах не прошли впустую — рыжая явно в тяжести. Округлившийся живот уже не скрывает платье, и Дарэм даже чувствует к ней какую-то трогательную, щемящую нежность — если она понесла от него, возможно, он даже будет не против. — Хочешь прочувствовать, что принадлежишь нам, сладкая? — Дарэм целует тонкую шейку, прикусывая светлую кожу, оглаживает ее живот и мягко поддерживает его, позволяя девчонке передохнуть от тяжести. — Я привез тебе небольшой подарок. Хочешь его? — Хочу, Д-Дарэм, — Камила тихонько выдыхает, неровно, облегченно, и прижимается к нему всем телом. — Я… так скучала по вам. По тебе… — С моим подарком скучать будешь поменьше, — обещает Дарэм, посмеиваясь, и плавно отпускает ее живот, шлепает по бедру. — Приходи ко мне через часик. Когда Камила приходит к нему, Дарэм приказывает ей раздеться и помогает встать на четвереньки на постели. — Д-дарэм? — Камила тихонько охает, когда он прижимает к набухшим губам что-то холодное, твердое, округлое — и продавливает глубже, заполняя ее, пока основание не упирается в напряженные мышцы. — Что это?.. — Это пробка, Камила. Расслабься, это еще не все, — шлепок обжигает бедро, и Камила послушно затихает, ждёт — и тоненько постанывает, когда чувствует, как к тесно сжатому колечку мышц Дарэм приставляет горлышко склянки, чуть проталкивает его — чтобы и капли мимо не пролилось. — Прогнись посильнее и сожмись. Вот так, умница… тебе только ушек не хватает, настоящая кошка по весне. Он усмехается, огладив лоно и отвесив тяжелый шлепок. Может быть, и стоит найти ей такое зелье — рыжая кошечка из Камилы получится чудесная… Парням понравится. — А теперь иди в гостиную, Камила. И позови парней. Я скоро приду. Нет-нет, сладкая, не одевайся. У нас ведь все свои. Когда он приходит в гостиную, все уже там — Камила уже устроилась меж разведенных колен одного из парней, и тот поглаживает ее по затылку, мордашкой притиснув к паху; по его лицу явно видно, что Камила хорошенько старается — сосет усердно, жадно… Аста — так зовут парня — к ним прибился недавно и Дарэма иногда подбешивает; но сейчас он не возражает — последний заказ выдался непростым, пусть расслабятся. …Камилу они не просто трахают, они накачивают ее семенем — так, словно она еще не понесла, словно ей только предстоит. Дарэм помогает ей устроиться в кресле, связывает за спиной тонкие запястья — Камиле приходится прогнуться посильнее, чтобы удержать равновесие. Связанная, она совершенно беспомощна — но едва ли соображает хоть что-то. Дарэм не скупится на пару капель амортенции, чтобы вечер прошел поинтереснее. Камила раскрасневшаяся, возбужденная, кажется, вся в смазке и семени, но до сих пор изнывающая. Дарэм берет ее жестко, грубо, накручивая на руку рыжие косы, и на контрасте удивительно нежно, ласково оглаживает ее живот, поддерживая, склоняется к самому ушку: — Каждый раз удивляюсь тому, какая ты жадная, Камила, — хотя уже понесла… Тебе не говорили, что нельзя быть такой распущенной, когда носишь ребенка, сладкая? — он прикусывает мочку, скользит ладонью ниже — и сжимает в ладони нежные, набухшие складочки, мокрые от смазки и семени. — Но мне нравится. Теперь ты еще больше принадлежишь нам, милая. Если бы ты еще не понесла, я бы привязал тебя к креслу, как текущую суку, чтобы каждый из нас мог в любой момент взять тебя… А ты бы плакала от удовольствия. Я же вижу, как тебе нравится принимать нас, как ты любишь, когда мы растягиваем тебя… Настоящая шлюшка. Камила под ним дрожит — то ли от усталости, то ли от возбуждения, — и Дарэм сжимает, оглаживает ее набухшую грудь; Камила постанывает — чуть громче, резче, когда раздается звонкий шлепок: щека у нее теперь красная, на глаза навернулись слезы. Но амортенция сильна — если сейчас он прекратит, она хоть свечей себя трахнет, лишь бы кончить… — Умница, девочка, — Дарэм оглаживает ее поясницу и вновь поддерживает под живот, толкается сильнее, жестче. — Потужься, сладкая… Позже, когда девчонку уже не держат ноги, Дарэм развязывает покрасневшие от ленты запястья и подхватывает ее на руки. Она хорошо постаралась и заслуживает награды; нежная, сладкая, послушная — Камила славная, и обижать ее лишний раз он не собирается. С ее появлением возвращаться сюда стало приятнее, и на нежность Дарэм не скупится, даже если потом, позже — уже когда помогает Камиле привести себя в порядок и, устроившись с ней в бадье, полной теплой воды, ласкает и нежит, чтобы девчонка расслабилась, отошла от вечера. — Я так тебя люблю, — шепчет Камила, прижавшись щекой к его груди, и он обнимает ее крепче, гладит тонкое плечико, накрывает ладонью округлый живот. — Я тебя тоже, сладкая, — отвечает он. Это конечно ложь, но безобидная и во благо — пусть немного приободрится, прильнет теснее. Целуя ее в висок, Дарэм думает, что если она понесла от него, он даже позволит ей оставить ребенка. Камила рожает тяжело, долго, хотя бедра у нее широкие; повитуха больше пугает, чем помогает, но Дарэму на это плевать; он держит Камилу за руку, позволяя той со всей дури сжимать его ладонь так, что едва ли не хрустят кости, и целует в висок. Его заботит не столько ребенок, сколько сама Камила — жалко будет потерять такую ласковую, нежную шлюшку. — Тужься, сладкая. Еще немного, — он гладит ее по взмокшей спине, помогая встать на четвереньки, массирует поясницу. — Ты так старалась тогда, постарайся и сейчас. Будь умницей, сладкая. Камила плачет, сжимая его руку, дышит едва-едва — и кричит, когда терпеть становится невмоготу. Дарэм уже видит, что ребенок не от него — он рыжий, розовенький, ребенок чистокровного дроу таким не будет. Он ловит взгляд повитухи — та понятливо кидает и, дождавшись, когда Камила наконец разродится, быстро закрывает ребенку рот. Ублюдок от Аста Дарэму не нужен — и на монеты повитухе он не скупится. Заранее договорился – если не от него, пусть унесет, в приют пристроит. А Камиле солжет. — Мальчик. Мертвый, — говорит повитуха, и Дарэм, заметив ужас на лице Камилы, приобнимает ее за плечи и притягивает к себе, укладывая на грудь. — Не смотри, сладкая, — шепчет он ей на ухо, поглаживая по дрожащей спине, и подтягивает одеяло, укрывая ее — тепло девчонке не помешает. Она взмокшая, в крови и поту, но плевать — одеяло и новое достать можно. — Все будет хорошо, милая, — Дарэм баюкает ее, прижимая к себе, и взглядом указывает повитухе на дверь. — Так бывает, сладкая. Давай, поплачь, если хочешь. Через пару дней Дарэм приносит ей щенка — а потом, через несколько лет, заметив на ее руке незнакомое кольцо и поняв, что она приводила кого-то в их отсутствие, ядовито спрашивает — не обрюхатил ли этот ублюдок ее снова? Если и обрюхатил — так ничего, прошлого выродка ведь придушили, и с этим справятся. Это ложь — только избиением младенцев Дарэм не занимался, — но Камила стала позволять себе слишком многое, надо бы приструнить.