Часть 39 - Мудрый советчик и кожа

— Почему ты здесь? Откуда ты тут взялся?       Откуда же он здесь взялся…       Саске прикрыл глаза и на пару мгновений окунулся в события последних дней.

***

      Он держал путь в страну Железа, где не закончил пару дел во время одной из предыдущих дальних миссий. Ничего важного на самом деле. И даже не обязательно было туда возвращаться. Ему просто нужна была цель. Желательно, как можно дальше от Конохи.       Длинной палкой Саске поправил в костре тлеющие поленья, чтобы огонь не погас. Бросил в огонь пару мелких еловых веток.       Саске не был религиозным. Но тихая, спокойная ночь в тёмном лесу была тем, что всегда служило его личным храмом. Место, где он чувствовал себя спокойно и безмятежно.       Раздался треск бревна, лопнувшего от пыла огня. Запахло жжёной древесиной. Вдалеке ухнула сова. Находящийся неподалёку водоём делал прохладный ночной воздух влажным.       Но, несмотря на умиротворяющую атмосферу вокруг, в этот раз покоя в душе не было.       Безотрывно наблюдая за игрой пламени и искр, выстреливающих из чернеющей и алеющей древесины, Саске замер в напряжённом размышлении.       Оставив Сакуре прощальный подарок, он сбежал из деревни в поисках душевного покоя. Однако, к его огромному разочарованию, одиночество и уход из деревни не принесли ему ровным счётом никакого облегчения. Если быть более точным, то первая ночь всё-таки была действительно спокойной, и он уже обрадовался тому, что оставил свою болезненную тоску в Конохе, как с наступлением утра столкнулся с теми же симптомами, которые мучали его и в деревне. Тоска, грусть, сожаления.       Это было издёвке подобно: чем больше он пытался не думать о Сакуре, тем с большей силой и рвением она просачивалась в его мысли, словно вода, протекающая сквозь щели между камнями. И мыслям этим не было конца и края. Они хаотично носились в его голове, сталкиваясь в беспорядочном порядке, как мечущиеся атомы.       Было попросту невозможно перестать думать о Сакуре. Вся зелень, которая окружала его в лесах, напоминала ему о цвете её глаз. Поэтому в течение дня он решил двигаться не по лесам, а по полянам, чтобы меньше быть окружённым зеленью. Но растущие на полях цветы напоминали о том, как она плела венок, и как он позже собирал для неё букет. Он решил для себя, что не будет рассматривать окружающие его пейзажи и смотрел исключительно вдаль, в небо. Но каждый закат напоминал цвет её волос, а каждый рассвет — о том утре, когда они проснулись вместе.       Это было настолько приторно-романтично, что Саске, обнаружив в себе эту свою новую слащавую сторону, лишь испытывал всё больше раздражения. Сопляк он, что ли, какой-то, наподобие Рока Ли?       Он тяжело вздохнул.       Видимо, да.       Интересно, понравилось ли ей кимоно?       Оно должно было смотреться на ней восхитительно. Саске представил, как шёлк ткани ложился бы на её мягкую кожу, и они бы скользили друг по другу в едва уловимом трении, соприкасаясь при малейшем движении. Ему бы хотелось погладить своей ладонью её тело, чтобы заскользить между этими двумя шёлковыми поверхностями и почувствовать своей кожей это атласное тепло. Но он, наверное, никогда её не увидит в этом кимоно. И уж тем более не заскользит ладонью под него, лаская её кожу.       А может, она и вовсе никогда не наденет его, ведь это был его подарок. А она не хотела больше иметь с ним ничего общего.       Не сочла ли она его подарок обязывающим или обременительным? Возможно, подарок всё-таки был слишком дорогим, и она подумала, что он таким образом пытался подкупить её и задобрить, чтобы получить прощение?       Был риск, что она могла прийти к подобным выводам. Однако дарить что-то более обыденное и дешёвое ему не хотелось: Сакура заслуживала только лучшего. И он мог ей это дать.       Идея с кимоно пришла неожиданно в один из дней, когда он затворником сидел в доме. Он помнил, что обещал ей купить платье на замену тому, которое порвал, и хотел подарить такое, которое её бы порадовало. Да и как помнил Саске, в детстве, когда Микото злилась, Фугаку преподносил ей подарки. И ей это нравилось. Её гнев тут же утихал, и на губах появлялась привычная улыбка. Саске тогда не понимал этой магии, но теперь, оказавшись в опале у любимой девушки, он отчаянно надеялся, что в Сакуре жила та же женская отходчивость, что была присуща его матери.       Утих ли пыл Сакуры?       Он бросил ещё пару веток в костёр, и тот разгорелся ярче и сильнее. Глаза безотрывно наблюдали за танцем из пламени и искр. Запах дыма от костра смешивался с влажным запахом ночного леса и елей. Его плащ пропитался этой смесью ароматов, впитав её нитями, подобно губке. Волосы наверняка пропахли тоже. Нужно будет с утра искупаться в водоёме, чтобы смыть эти лишние запахи с тела. Саске любил чистоту и всегда поддерживал тело в опрятном состоянии. Его раздражали лишние запахи и нечистоплотность.       Мозолистая ладонь с наслаждением стиснула крупную ветку, пока та не хрустнула и не сломалась на две части, которые Саске в тот же миг бросил в самое сердце огня.       Отойдя от Конохи на приличное расстояние, он остался с чувствами один на один, и те безжалостно атаковали его, подобно рою пчёл, не позволяя спрятаться. Можно было убежать из деревни, но убежать от своих мыслей, как оказалось, было нельзя. Те оказались быстрее.       Всё ли с ней было в порядке? Вернулась ли её память?       Точно ли помыслы Орочимару были чисты?       А вдруг он был заинтересован в её способности филигранного контроля чакры и планировал тайно проводить над ней эксперименты?       Саске резко поднялся на ноги, сбросил с себя плащ и небрежно бросил его на бревно, на котором сидел. А затем нервно сломал ещё несколько веток.       Какаши не позволит причинить ей вред на территории Конохи.       Но вдруг Орочимару тайно проводит исследования, о которых никто не узнает?       Саске помнил все ужасы, которые происходили в лабораториях Орочимару. Больной учёный, который не гнушался самых кровожадных и жестоких методов в целях достижения желаемого, порой часто походил на самого обыкновенного мясника.       Несколькими часами ранее Саске прошёл мимо одной из заброшенных лабораторий Орочимару, и с тех пор назойливая мысль о нависшей над Сакурой опасности не покидала его голову.       Нет, ему пора было уже начать больше верить в Наруто и Какаши. Те не позволили бы ей навредить.       И всё же у Какаши дел невпроворот на посту Хокаге, а Наруто был занят миссиями. Могут и не заметить сразу пропавшую Сакуру.       Но там же были ещё Ино, Сай и остальные. Ему стоило больше доверять товарищам.       Структурированное и организованное мышление Саске пришло в полный хаос. Мысли и вопросы прыгали в его голове, словно шарики для пинг-понга, теряя логическую последовательность.       Что она испытала, когда узнала, что он ушёл?       Саске было стыдно признаваться в этом, но ему хотелось, чтобы ей было не всё равно на его уход. Чтобы она, возможно, сожалела о том, что между ними всё закончилось так? И чтобы испытывала хотя бы часть той грусти, которую испытывал он.       А что, если она уже нашла утешение в руках Наруто?       И вслед за этим пришёл ещё более ужасный вопрос.       А что если Наруто наконец получит желаемое и будет встречаться с Сакурой? Что если они поженятся?       Сакура и Наруто… вместе? Поженятся, заведут быт, родят детей?       И Саске придётся, возвращаясь в деревню, общаться с ними и их детьми, словно ни в чём и не бывало?       От этой мысли у него спёрло дыхание, в животе завязался болезненный узел, пережимая все органы и диафрагму. Поднявшаяся тошнота отдала горечью на корне языка.       Представив себе картину, как Наруто приглашает его в гости, и Саске приходит в просторный светлый дом, где Сакура готовит ужин, а вокруг бегают мелкие сорванцы — их дети, он крепко стиснул челюсти и сжал кулак.       Это было ужасно.       Это было катастрофически ужасно.       Случись подобное, и он никогда больше не придёт в Коноху.       Но так он ведь потеряет их обоих. — Чёрт…       В тысячный раз задавшись вопросом «Зачем я ушёл?», он готов был удариться лбом о ствол дуба неподалёку.       Хотя Наруто ведь вроде как заинтересовался Хинатой, но вдруг, увидев интерес в глазах Сакуры, которую он жаждал столько лет, тут же переключится на неё, забыв о новой пассии?       Раздражённо выдохнув сквозь стиснутые зубы, он кинул в костёр ещё веток, чтобы тот не погас.       Саске быстро скинул с себя одежду и вместо того чтобы привычно её аккуратно сложить, бросил на бревно к плащу.       Как всё было просто с Сакурой до того, как она потеряла память! Эта чёртова амнезия!       Оставшись нагишом, он подошёл к берегу и устремил взгляд вдаль, рассматривая лунную дорожку на тёмной воде, которая стремилась к его ногам.       Заходя в прохладную воду реки, ему показалось, что он услышал прямо возле уха женский голос: — И часто ты плаваешь голым?       Призраки прошлого внезапно настигли его, воссоздавая диалог до неумолимой чёткости. — Всегда. — Странная привычка. Ты не стесняешься других людей? — Я всегда плаваю один. — Но не сегодня. — Не сегодня.       Сегодня он плавал один, как и во все предыдущие дни одинокого странствия по миру.       Его сердце сжалось и заныло.       Раздражаясь на себя и свою слабость, он нырнул под воду, но под толщами чёрной воды вспомнил о том, как она «спасала» его, вытягивая из глубин озера.       Вынырнув на глубине, он испустил долгий выдох. — Я схожу с ума? — спросил сам у себя, недовольно смотря в своё отражение в воде. Шлёпнул по нему ладонью, пустив рябь по своим чертам лица, и раздражённо вновь нырнул под воду, игнорируя всплывающие в памяти видения Сакуры.       Искупавшись в освежающей воде, он вернулся к костру, расстелил возле него футон и с неохотой забрался внутрь. Наступал самый худший период каждого дня — отход ко сну.       С наступлением ночи начинался другой вид пыток. Перед сном он часами ворочался в футоне, не в силах расслабиться и заснуть. Порой легче было и не спать вовсе.       Это было форменное безумие.       Всегда и все ли превращались в таких дураков, стоило полюбить женщину? Всё происходящее с ним было наглядным подтверждением того, почему он всегда так старательно бежал от чувств и опасался их. Они делали его слабым. Выбивали его из колеи. А Саске ненавидел чувствовать себя слабым.       Кажется, когда-то давно его мама говорила ему, что Учихи, несмотря на свой поверхностно-прохладный фасад, особенно ярко переживают все эмоции …внутри. Не зря им так легко удавалось создавать потоки огня, выплёвывая фонтаны Котона. Внутри Учих жил огонь. И этот огонь разгорался с небывалой силой, стоило им полюбить кого-то.       И Котон Саске, как он знал, даже тогда, когда он был ещё совсем мальчишкой, уже был больше и сильнее, чем у всех в его клане.       Саске вспомнил поучительные истории, в которых любовь Учих граничила с безумием. Обито, который из-за своей первой любви едва не погубил весь мир. И Итачи, который ради любимого младшего брата пошёл на такие отчаянные жертвы. Было ещё много других историй, которые ему просветительно о предках рассказывал отец в детстве.       И вот незадача: Саске, который боялся этой участи как огня, неожиданно обнаружил себя в числе этих несчастных. Теперь огонь, который он старательно сдерживал внутри столько лет, внезапно превратился в необузданный пожар. И погасить его было сложно. Невозможно даже.       Рядом трещали поленья в костре. Подул августовский ветер и принёс с собой глухое уханье сов, тихий шелест ветвей и стрекот ночных насекомых.       Ночной лес был прекрасен, и всё же Саске не мог расслабиться. Сон не шёл.       Конечно же.       Он перекатился с бока на спину и уставился взглядом в ночное небо. Оттуда сверху на него взирали десятки тысяч мерцающих звёзд.       Пора было признать это и перестать убегать от простой истины — он безумно скучал по Сакуре. И он очень хотел её увидеть. Чем дальше он уходил от Конохи — тем сильнее его тянуло назад. Словно он был привязан за край эластичной верёвки, другой конец которой остался закреплён в деревне. И чем больше та натягивалась, тем тяжелее ему было ступать вперёд.       Глубоко в душе ему хотелось вернуться назад, выпросить у неё прощение и стать её мужчиной.       Но с другой стороны, он решил для себя, что после ошибок прошлого не был достоин любви и семьи. Особенно с Сакурой. Особенно после того как узнал, как она страдала из-за его атак на неё.       И всё же… Всё же сердце хотело иного.       Саске тяжело вздохнул и подумал, что это была та исключительно редкая ситуация, когда ему нужен был совет мудрого человека, являющегося для него авторитетом, ибо сам он запутался. Как было бы хорошо поговорить с братом… Тот всегда был мудр не по годам и знал ответы на все вопросы. Но брат давно покоился под двумя метрами земли.       Перебирая в голове людей, которые подходили бы под его бескомпромиссные требования к мудрости и авторитету, Саске с унынием пришёл к выводу, что единственный, кого он мог бы возвести на этот пьедестал, был, возможно, Какаши. Но тот раздражал. Да и стыдно было бы советоваться с ним насчёт Сакуры.       Нужен был кто-то другой.       Решение внезапно пришло само собой.       Сев на бревно возле костра, сложив печать и прокусив палец, Саске ударил ладонью по контракту, и поляну внезапно затопил густой белый туман. Из глубин белой дымки послышалось шипение. Постепенно прорисовался контур огромной змеи, которая заняла своим телом всю поляну. — Вызывали, Саске-сама? — почтительно прошипела Аода.       Яркие зелёные глаза с вертикальными зрачками светились в ночной темноте, пристально смотря на своего призывника. — Мне нужен совет.       Аода был древним и почитаемым змеем, а змеи в свою очередь славились своей мудростью. — Это честь. Вы впервые обращаетесь ко мне с таким заданием. Я внимательно слушаю вас, Саске-сама.

***

      Монолог Саске не был слишком затянут. Всё время, пока он рассказывал историю прошлого команды номер семь и всё произошедшее с момента потери памяти Сакуры, Аода внимательно слушал, не перебивая и не сводя гипнотизирующего взгляда со своего контрактора.       Когда рассказ подошёл к концу и Саске многозначительно замолчал, ожидая мнения змея, тот заговорил не сразу.       Разделённый на две части язык Аоды выскользнул из его рта, поиграл в воздухе и заскользнул обратно, оголив на долю секунды опасные клыки. — Саске-сама…       Подул прохладный ночной ветер. Тёмная чешуя красиво отразила свет луны, когда змей подполз ближе к Саске и опустил морду так, чтобы их глаза оказались наравне. — Знаете ли вы, что мы, змеи, осознаём, что выросли только тогда, когда старая кожа становится нам тесна? Эта кожа становится грубой, покрывается шрамами, чешуя изнашивается, и она становится мала для нас, сдерживая наш рост. Тогда мы понимаем, что пришло время её сбросить и оставляем её позади. Мы не забываем о тех ранах и не забываем о старых сражениях, сбрасывая кожу. Но только лишь оставив её, мы даём себе возможность регенерировать, расти и становиться сильнее. Если бы каждая змея оставляла свою старую кожу, держась за прошлое, то смогли бы мы расти? Вы слишком долго не сбрасывали свою кожу, Саске-сама. Она стала вам мала, износилась, вся покрыта шрамами и лишь сдерживает вас, но вы старательно держитесь за неё.       Аода прервался на пару секунд и внимательно посмотрел на обрубок руки Саске. — Все эти годы, что я служу вам, мы с вами боролись за Деревню Скрытого Листа. Разве ваши грехи уже не окуплены?       Змей замолчал, дав Саске пару минут на то, чтобы в тишине переварить услышанное. Видя, как нахмурился Саске, Аода продолжил: — Я помню девочку с розовыми волосами. Девочка со слизнем Кацуей. На войне мы сражались бок о бок.       Саске удивлённо обернулся к задумчивому Аоде. Он не ожидал того, что змей запомнил Сакуру во время Мировой Войны. — После всех ваших прежних поступков, даже во время сражения в её глазах, когда она смотрела в вашу сторону, всегда была любовь.       Сердце Саске забилось учащённо, и он смутился, с трудом сдерживая прорывающийся в груди росток радости. Но тут же остудил себя отрезвляющим фактом — это было тремя годами ранее. С тех пор всё изменилось. — Нынешняя она просто вас не понимает. Потому что не знает. Не забирайте у неё этот шанс. Будьте с ней честны.       Змей слегка вытянулся вверх, размяв своё длинное чешуйчатое тело, и поднял в воздух пыль.       Саске понял, что Аода сказал всё, что хотел, и уже желал окончить разговор.       Змей обернулся к нему и прошипел: — Уже пора её отпустить, Саске-сама. Вы давно из неё выросли. Вам может показаться, что избавиться от кожи больно, но на самом деле это принесёт лишь облегчение.       Кончик крупного хвоста Аоды заскользил перед Саске, демонстрируя красивые блестящие чешуйки: — Зовите меня, если будет нужна помощь. Или разговор. До свидания. — Спасибо. — С благодарностью кивнул Саске, и змей, довольно зажмурившись, исчез, вновь оставив после себя белую густую дымку.       Оставшись в одиночестве, Саске ещё долго сидел обездвижено, обдумывая то, что ему только что сказал змей. — Сбросить свою кожу? — тихо повторил в ночную тишину.       Простить себя за ошибки прошлого и двинуться дальше?       Услышанное заставило его надолго погрузиться в размышления. Чем больше он анализировал ситуацию, тем очевиднее становилось — он допустил ошибку. Теперь его уход из Конохи казался ему детским и глупым. Как и в двенадцать и в семнадцать лет, так и в двадцать он попросту сбежал из деревни с разницей лишь в том, какие цели он преследовал. В этот раз цель была весьма очевидна. Саске сделал то, чего никогда не делал на поле боя. То, что ему никогда не позволяла сделать его гордость.       Капитулировал.       И сбежал, как последний трус.       Всё смешалось в одну кашу: чувство вины, горечь утраты, уязвлённая гордость за закрытую дверь, сожаления, тоска по любимому человеку. Он принял для себя то, что не был достоин её чувств и любви после совершённых ошибок. И ушёл.       И всё же…       Ему стоило попробовать поговорить с ней ещё раз. Стоило пытаться каждый день. Написать письмо, в конце концов, если она боялась с ним встречаться лично, и описать в нём тот период. Попытаться всё объяснить.       Если прежняя Сакура всё понимала, то нынешняя, возможно, сумела бы тоже. Потому что в конечном итоге это была всё та же Сакура. С памятью или без — она оставалась Сакурой Харуно.       Нужно было не заниматься самобичеванием, а просить у неё прощения.       И он всё ещё может это сделать.       Хорошо, возможно, Сакура вновь не полюбит его, но он должен был извиниться. Должен был сказать ей, что чувствовал, даже если его чувствам не было места в её мире.       Но вернуться сейчас — разве будет не глупо?       Сорвался и ушёл, но вернулся, словно ни в чём не бывало — его высмеют и Наруто, и Сай. Да и Какаши не удержится от язвительной ремарки.       А с другой стороны, он и так уже повёл себя как идиот, когда сорвался и вновь ушёл из деревни, поэтому какая, собственно, разница, почему он решил вернуться назад?       Да и он и не обязан оправдываться, почему ушёл и почему вернулся.       Так что стоило бы всё-таки воротиться в Коноху.       А затем нужно было придумать, как получить прощение Сакуры.       И если помечтать о лучшем исходе — на случай, если он всё же получит её прощение и их чувства окажутся взаимными, — то что они будут делать дальше?       Что он мог бы ей предложить?       Он, скитающийся по миру и отрабатывающий свои ошибки грешник. Разве должна была она — непорочная и правильная — примкнуть к нему на его пути искупления? Жертвовать своей налаженной жизнью в Конохе, где её все любили?       Да и готов ли он был к отношениям? К ответственности? К тому, чтобы посвятить себя другому человеку и открыться ему?       Каждый из этих вопросов его пугал.       Но ему нужно быть мужчиной. И найти в себе смелость побороть эти страхи, иначе у них не было будущего с Сакурой.       Если он вернётся. Если он сможет объясниться. Если она его простит. И если… На этой мысли его внутренности сжались в тугой жгут… если она ответит взаимностью на его чувства, то ему нужно было подготовить план.       Саске никогда не двигался по жизни импульсивно и импровизируя, как Наруто. Вместо этого он всегда опирался на подготовленный план. Поэтому он задумался над тем, что делать в случае самого позитивного развития событий.       Если она согласится быть с ним, то для начала они уйдут из деревни. Он давно хотел показать ей мир и заодно найти способ вылечить её амнезию. Они посетят другие деревни и страны, где медицина отличалась и могла предложить новые методы лечения.       А что они будут делать после этого — они смогут обсудить вдвоём позже. Если для неё это будет принципиально важно, то он вернётся в Коноху и обоснуется там вместе с ней. Ведь Какаши и Цунаде уже давно дали ему понять: его грехи перед деревней искуплены, и он волен вернуться, когда пожелает.       Тогда он купит им дом на накопленные сбережения. Одноэтажный? Или двухэтажный? Это пусть Сакура выберет на свой вкус.       Главное, чтобы был задний двор для его тренировок.       И комнату для чтения для Сакуры — она много времени уделяет чтению медицинской литературы.       И стоит ли сразу же взять дом с комнатами для будущих детей? "Остановись, Учиха Саске."       Он мысленно себя остановил, упрекнув. Он забежал слишком далеко в своих рассуждениях, которые граничили с нездоровыми грёзами и фантазиями. Было очень маловероятно, что она согласится с ним встретиться, не то что рожать от него детей.       Дурак.       Он бросил задумчивый взгляд на водную гладь, видневшуюся сквозь листву.       Мысль о том, что у них с Сакурой могли были быть дети, осталась сладким тягучим послевкусием на кромке его подсознания.       Из Сакуры точно выйдет отличная мама.       А из него? Получится ли хороший отец?       Сомнительно.       Он вновь вернулся в спальный мешок. Нахмурился и заскользил пальцами сквозь влажные пряди волос, выдохнув.       Зачать детей. Этот процесс наверняка был бы весьма приятным.       Стоило проскочить этой шальной мысли, как поток сладострастия уже было не остановить. Память усиленно подкидывала ему кадры её голого тела, ощущения нежности женской кожи, мягкости её груди и бёдер, влаги на его пальцах, когда он проник ими в её лоно, и ласки их сплетёнными языками. Тело, надкусив запретный плод, теперь жаждало съесть его целиком.       Сквозь терпкие запахи ночного леса и костра просочился сладкий аромат вишни. А возможно, это было лишь его богатое воображение.       Кровь вскипела, и он был не в силах заснуть, обуреваемый возбуждением.       Это была далеко не первая ночь, когда размышления о Сакуре неожиданно заводили его в этом направлении.       Прикоснуться к себе, чтобы снять напряжение, думая о Сакуре, означало проиграть своей слабости. И это было бы неправильно по отношению к самой Сакуре. Поэтому каждый раз Саске стоически переживал разнообразные творческие и креативные пытки, созданные его воображением, смиренно ожидая, когда завеса страсти спадет.       Осознавая, что он точно не заснёт, Саске резко осел в футоне и провёл ладонью по уставшему лицу.       Ему нужно было вернуться в Коноху. Иначе он сойдёт с ума. Опять.       Он решил не терять времени и, собрав вещи, потушил костёр и двинулся туда, откуда так старательно бежал.