Глава 11

       В покоях, украшенных искусной резьбой по дереву и развевающимися гобеленами, сотканными из нитей цвета ультрамарина, киновари и охры, символизирующих каждый из зубцов Трезубца, человек, чьи мысли были так же глубоки, как и его корни в этой земле, шагал взад и вперед у камина. Искры от потрескивающих дров, отгоняющих прохладу раннего лета, танцевали на изъеденном молью коврике, освещая его мрачные размышления. —Невероятно! Назвать ее королевой-регентом всего сущего! Наш правитель — мужчина, чьей волей управляют капризы маленькой ведьмочки! — воскликнул он. —Отец… — возразил его собеседник, одетый в золотистую мантию, его лазурные глаза пылали изнутри, отражая тлеющие угли в каминной решетке. —Королева не… —А кем же еще назвать ту, кто околдовывает и опутывает своего мужа, заставляя его повиноваться каждому ее слову и исполнять любые желания? Да еще и помазанного короля, к тому же, всеми семерыми! Мастер законов, чей лоб был изборожден морщинами от долгих лет служения дому, чьи обычаи были далеки от его собственных, и от бед, которые влекло за собой их отрицание, лишь беспомощно развел руками. — В былые времена он не знал удержу в своих похождениях, но теперь она держит его в своих руках, словно куклу на ниточке. Наверняка, ей достаточно было лишь одним взглядом искусить его… — Король любит ее и верен ей с тех пор, как она была младенцем на его руках! — возразил сын, его золотисто-каштановые волосы ловили бледные лучи еще не достигшего зенита солнца. — Следите за своими словами и не смейте так оскорблять ее! Королева всегда озаряет его своим счастьем, и она благословлена Семью… — Не говори мне об этом язычестве, мальчик! — лицо лорда Харренхолла исказилось презрительной усмешкой, когда он умиротворил сына взглядом, говорящим о веках, прошедших с тех пор, как их предки поклонялись древесному соку цвета крови, стекающей из глаз деревьев с белой корой. — Меня самого судьба одарила двумя сыновьями, но одновременно прокляла, ибо один из них калека, а ты, Харвин, — простодушный дурак. Уже само по себе плохо, что король подчинил своей воле Цитадель и Звездный Септ, а теперь больше половины королевства одурманены чарами этих языческих жрецов и жриц. Наступила тишина. Разница в их вере и преданности, казалось, превращалась в непреодолимую пропасть. Лишь после того, как старший из Стронгов откупорил графин и разлил в оловянно-медный кубок темное, как черная смородина, вино, он наконец успокоился. — Впрочем, я полагаю, теперь она будет менее счастлива. — допивая вино, окрашивая зубы в красный цвет, он так же легко изверг обман, как червь выползает из бутона. — Его отъезд может стать для нас благословением в маскировке. Она будет сговорчива, как никогда, и держать эту хитрую лисичку подальше от дел совета не составит труда. —Вместо того, чтобы называть ее демоницей, вспомни, что она всего лишь юная девушка. Во время моих обходов города я часто слышу, как простой люд восхищается ею. —Девушка, женщина, как хочешь назови, — равнодушно отозвался лорд, привыкший не к оружию, а к страницам книг. — Никогда на Железном Троне не сидела женщина-Таргариен, и на то есть причины, учитывая безумие в их крови. Королева на Востоке лишилась трех драконьих яиц, а та, что не стала королевой, — головы. Меня бросает в дрожь при мысли о том, что произойдет, если эта родит дочь и попытается переманить короля на свою сторону, добиваясь престолонаследия по женской линии. Деймон непостоянен и слишком похож на своего отца в худших проявлениях. Тишина окутала комнату, когда распахнулись украшенные двери, и в покои вошла служанка. На ней был белый чепец в цветах дома, которому она поклялась служить. Руки ее дрожали, когда она, в обмен на жалкие монеты, раскрывала тайны своего сердца, ведь блеск золота сильнее страха перед сверкающим драконьим огнем. Перед ними предстала шелковая ткань, чистая, как снег, но испачканная кровью девушки и семенем мужчины.Суровое удовлетворение окрасило грубое лицо праведника, прежде чем он резким движением тяжелой челюсти отослал служанку. Отец и сын снова остались одни в комнате, украшенной знаменами, напоминающими о их скромном происхождении. Единственным звуком было шипение и потрескивание огня, пожирающего алые капли невинности. —Знаешь ли ты, что их предки дарили шелка матерям своих драконьих отпрысков? — спросил старик, глядя на пожираемый огнем в камине символ расточенного юношества, и фыркнул. — Будто куски серебра могут смыть пятно незаконнорожденности. Старый король был прав, он чтил традиции этой земли, а не руины древней империи. Но наш Король-Дракон и его Маленькая Королева разрушат все это. В его словах, рожденных отвращением к порокам крови дракона, сквозило коварство. Он кивнул на окровавленные простыни и нити серебра и золота, превратившиеся в пепел, не столько давая мудрый совет, сколько подталкивая сына к действию. Если такова цена его любви, то с ней у тебя не возникнет проблем. Нет сердца, которое так легко завоевать, как разбитое.

***

В Драконьей яме царила атмосфера, пропитанная запахом серы. Слабые лучики света, пробивающиеся сквозь щели в бронзовом куполе, едва освещали спуск вглубь пещерного логова, где огонь воплотился в облике чудовищ. Из расщелин в скалах клубился густой дым и пар, а с каждым шагом, оставляющим отпечатки на камне, драконы, разбуженные незнакомым запахом, фыркали, чуя тлеющие останки одного из своих собратьев. Когда-то под кружащимися снежными хлопьями, на фоне жемчужно-серого неба, перед последним живым принцем его рода, преклонившим колено, сверкала диадема из валирийской стали, украшенная рубинами, выкованная и закаленная для завоевателя. Рядом с ним, прижавшись к его груди, сидела совсем еще кроха. В волосах ее, потрепанных ветром, блестели льдинки, а на щеках цвели розы. Девочка была одета в отороченные горностаем меха, расшитые тончайшими серебряными нитями, и упорно не хотела отпускать от себя мужчину, без которого она не обходилась с тех пор, как он поранил ей нежную, как шелк, губу осколком драконьего стекла. В этот день, когда за пеленой туманных облаков витала угроза летней бури, на ее голове покоилась корона, некогда принадлежавшая Примирителю. Она обращалась ко двору не как маленькая девочка, и даже не как юная королева, а как королева-регент, внезапно оставшись без своего дяди, мужа, своего Деймона. Зазубренные очертания Железного Трона, чьи острые края напоминали скалистые образования Драконьего Камня, вырисовывались на фоне стекла, сверкающего серебристым блеском от росы раннего утра. Еще никогда лезвия трона не казались ей такими холодными на ощупь, как сейчас, когда его не было рядом. Потеря девственности накануне померкла в сравнении с предстоящей завтра потерей его присутствия.Горячая ванна, усыпанная лепестками роз, веточками лаванды и апельсиновыми корками, смыла с ее кожи последние следы его семени и притупила боль от его мужского начала внутри нее. Но никакое снотворное из маковых зерен в золотых чашах, никакие слова утешения от ее дам не могли облегчить его отсутствие. Не могли они также остудить жар стыда, вспыхнувший на ее лице, когда она узнала, что все члены Малого совета были посвящены в его планы. В знойном сумраке пещер, под глиняным полом Драконьей ямы, Рейниру окутывал сернистый жар. Весть о ее намерении подняться в небо взволновала богато одетых и пышнобородых членов Малого совета. Ее полет не был простым желанием развеяться после первой одинокой ночи в супружеском ложе, которое обещало блаженство, но принесло лишь терзания. Сердце сжималось от осознания, что ее дракониха страдает без своего партнера.       Мощный рев, сотрясший каменные основания, прервал ход ее мыслей. Хлопок шипастого хвоста, хлестнувшего воздух с молниеносной скоростью, словно раскат грома, сопутствовал этому оглушительному звуку. Из пещеры, окутанная алым облаком пыли и дыма, появилась Красная Королева, покрытая чешуей, усеянной рогами, острыми как любой клинок на Железном Троне, за который погибла ее последняя хозяйка, сгорая от зависти. Топазовые глаза дракона сверкнули, шипастый хвост опасно скользнул мимо плаща, накинутого на плечо Рейниры. Появление Мелеис вызвало в глубине ее души противоречивые чувства. —Это твоя хозяйка поплатилась головой за предательство, за попытки покушения на мою жизнь, — хотелось сказать Рейнире кроваво-красному зверю. — Но однажды у тебя появится новый смелый наездник, принц или принцесса, рожденный с короной. Мелеис задержалась у входа в пещеру, словно уловив невысказанные мысли. Рычание сменилось скорбными криками, напоминая Рейнире, что не только она осталась одна после ухода Деймона. Красная Королева была первым драконом, на котором когда-либо летал Деймон. Еще младенцем, завернутым в одеяло и привязанным к груди своей матери, неукротимой Алиссы, без единой серебряной пряди в ее диких кудрях, летавшей по звездному небу с Весенним принцем. Редко вырывались из уст Деймона слова о ней, но по тому, как морщились уголки его глаз, когда в их разговоры проскальзывали немногие воспоминания детства, Рейнира понимала, что мать всегда присутствует в его непроницаемых мыслях и охраняемом сердце. Ее собственное сознание было мрачным местом, полным безлунных ночей. В багровых лохмотьях ее сердца покоился склеп, высеченный из обнаженной плоти, обещанной ему еще младенцем, когда его руки пролили ее кровь. Ее путь в пещеры Драконьей ямы, туда, где, как она знала, ее дракониха всегда гнездилась вместе со своим супругом, продолжался под мерный стук падающих камней и мрачные размышления. Неужели этот брак — еще одни оковы для тебя? Детский страх, усыпленный ласковым языком и нежными укусами, был бальзамом на ее душу, как и их общий язык и прикосновения к пояснице. Но похоть не любовь, не с таким мужчиной, как Деймон. Как говорила ее мать, вереница женщин ночи украшала его кожу, словно нити жемчуга на их платьях. Вид расправленных золотых крыльев Сиракс разжигал в Рейнире еще более острую боль. Не отсутствие Караксеса, а блеск стали на цепях, сковывающих могучие конечности драконихи. Старый Король сковывал Сиракс, когда та была еще маленьким детенышем, но с тех пор, как дядя Деймон отрубил голову змее Отто Хайтауэру, Сиракс никогда не была в оковах. Драконы созданы для неба, говорил Деймон, чтобы парить над Драконьим Камнем и Черноводным заливом, демонстрируя всем силу крови драконов. Рейнира была связана с Деймоном, как и Сиракс с его Караксесом. Но теперь Деймон сковал дракониху не кровью, а цепями. —Трусливый! — рев Рейниры, подобный буре, сотрясал пещеру. Осколки обгорелых костей разлетались, когда она мчалась к Сиракс. Руки дрожали и ныли, пока она спешила снять оковы. Сиракс, охваченная яростью, рычала в темноте. —Не бойся, ñuha qeldlie jorrāelagon, — голос Рейниры не был таким же успокаивающим, как у Деймона. Вспомнив его драконье пение, она сглотнула рыдание. Освобожденная Сиракс, чешуя которой отливала золотом и бериллом, с грохотом и клубами пара двинулась к выходу из пещеры. Огонь и жажда крови, которые Рейнира видела только в глазах мужа, омытого кровью предателей, теперь пылали в ней. В кромешных глубинах пещер, где тьма сгущается, как пепел, Сиракс, словно тень, скользит по туннелям, чутко принюхиваясь к воздуху. Аромат кожи и дыма, напоминающий о лорде драконов, чей запах ветивера из подаренных Рейнирой флаконов с благовониями давно улетучился за те часы, что он отсутствует. —Сиракс, keligon! — взывает Рейнира, оглашая туннели, украшенные мерцающими от жаровниц осколками обсидиана и древними письменами, высеченными в скале кроваво-красным цветом. Горький вкус пепла на языке терзает душу, напоминая о жестокой иронии: она не властна даже приказом удержать дракониху рядом. —Ziry geptot! — кричит она, но неясно, к кому обращена мольба: к мужчине с серебристыми волосами и раздвоенным языком или к его дракону, чей взгляд, словно клинок, пронзает. Оба они оставили ее в логове предательства, терзаемую змеями сомнений. Она тянется за инкрустированным рубинами хлыстом из драконьей кости, украшающим ее кожаные штаны для верховой езды, но тщетно пытается укротить бушующий в Сиракс гнев. Дракониха повинуется чужому голосу, зову крови, и под ударом хлыста вместо привычной команды на языке предков из груди Рейниры вырывается вопль шока. Звук, который не рвался из ее груди даже когда в семь лет она впервые взобралась на дракона. Сиракс, готовая взмыть в небесное пространство над Драконьей ямой, позволяет Рейнире с огромным трудом уцепиться за ее шероховатую чешую. Без цепей, без седла, она цепляется за дракониху, а слезы застывают на лице, омываемые холодным дождем, сквозь который они проносятся с головокружительной скоростью. В голове пульсирует единственная мысль: драконы чуют страх.

***

Судьба настигла их в тот хмурый день, когда они соединили свои жизни у древнего алтаря, затерявшегося среди мшистых скал Драконьего Камня. Над клубящимся туманом, окутывающим рассветное небо, зловеще нависла гроза. Пламя, танцующее в позолоченных канделябрах, словно отражало драконов, парящих в небесах. Капли расплавленного воска, омываемые мимолетными лучами солнца, пробивающимися сквозь дождь, мерцали, как янтарь. Ветер развевал полотно, натянутое между столбами из ясеня, и распущенные волосы невесты, выбившиеся из кос. На ее макушке блистал убор, расшитый жемчугом и рубинами, чей яркий цвет соперничал лишь с сиянием лица его возлюбленной. Вечные дожди омывают этот остров, высеченный из скалы их предками. Проблески солнца над обработанной землей столь же эфемерны, как и жизни тех, кто не имеет крови дракона. В тот день, когда их судьбы сплелись воедино, отмеченные огнем и кровью начертанными на лбах, погода бушевала, вторя яростным ударам волн и свирепому ветру. Лишь эхо лета на мгновение задержалось в осеннем воздухе, после того как туман поглотил последние призрачные песнопения на высоком валирийском языке. Это был застывший миг новобрачного блаженства, когда остров ожил от колышущегося вереска на туманных пустошах, по которым ступала маленькая принцесса, теперь обещанная ему в качестве юной королевы. Одиннадцать лет спустя Деймон вновь преклоняет колени перед алтарем. Его серебряные волосы развеваются на ветру, липнут к щекам, но не от дождя. Он думает о клятве, данной себе, когда привез ее на эти далекие берега, куда ей, по сути, был запрещен вход мужчинами, желавшими сковать ее, как ягненка на заклание. Он обещал быть стражем ее счастья. Но глядя на древние камни, овеянные веками ритуалов, когда-то украшенные символами их наследия, пылающие непреодолимой привлекательностью для его «маленькой сороки», которую ему пришлось оторвать от огня, он осознает, что нарушил свою клятву. Для клятвопреступника нет тепла. Мрачные каменные плиты, больше не окрашенные кровью, взятой с его губ безудержным пылом ребенка, которому было всего четыре года, лишены всякого цвета. Деймон не знает, зачем он здесь — ему нужно быть на Ступенях, — но крики верхового дракона, парящего над ним в небе, таком же темном, как грозовая туча на горизонте, говорят ему, что его присутствие здесь неслучайно. Никогда прежде Караксес не уносил его туда, куда он не хотел. Но когда они пролетели мимо Острого Мыса во владениях Дома Бара Эммона, Кровавый Червь отклонился от курса на юго-восток, и никакое хлестание хлыстом или приказы, кричащие ветру, не сломили яростного биения его карминных крыльев. —Сиракс… Моя любимая… — Его слова — лишь шепот, унесенный надвигающейся бурей, но он скандирует ее имя и молится о ее защите. И если есть какое-либо божество, которое может их услышать, то это богиня любви и красоты, чьими именами всегда были его племянница и ее дракониха. —Mīsagon zirȳla… Моя богиня… Воспитанный в оскверненных водах Звездной Семерки, он отвергал богов, чьему поклонению следовали жители Вестероса. Каждую ночь в юности он возносил мольбы Четырнадцати Пламенам, умоляя о том, чтобы его драконье яйцо вылупилось. Он грезил о собственном драконе, которому даровал бы имя, воспевающее этих богов. Совершая грехи, он не испытывал ни тени раскаяния, а наоборот, упивался ими с мстительным ликованием, невзирая на тревогу благочестивой бабушки. Но, впервые ощутив прикосновение Тёмной Сестры, принц озарился божественным светом. А когда он держал на руках новорожденную Рейниру, с кровавыми отметинами на ее серебристых волосах, от которых он отрезал прядь, Деймон был исполнен уверенности, что она ниспослана ему самими богами. Рождение дракона из яйца, которое он тайно подложил в ее колыбель, лишь укрепило его веру. Как у Висеньи была Рейнис, так и у Деймона теперь была своя Рейнира, его Рейнира, чей облик отражал величие самой Мераксес. Сколько времени пролетело, он не знал. Скрип в коленях говорил о том, что это могли быть как часы, так и целая вечность. Король уже не был тем юным юношей, которому не было и двадцати. Но он знал упорство своего дракона и сомневался, что его мольбы — смогут искупить грех, когда он оставил ее всего через несколько часов после того, как лишил невинности. —Караксес! — этот крик почти чужд ему, ведь Кровавый Змей всегда откликался на его мысли прежде, чем он их высказывал. Но пока Деймон поднимается по знакомым ступеням к замку, переходя по извилистому мосту в тумане, дракон, которого он объявил своим незадолго до того, как потребовал Рейниру, ускользает от него, и ему приходится снова и снова звать его на валирийском. В его груди росло тревожное беспокойство из-за неслыханного ранее неповиновения. Необъяснимая ярость сковывала, не позволяя ступить на землю, по которой он не мог ходить без ее маленькой ручки. Ручка, перевязанная белой марлей, окрашенной в красный цвет раной их связи, покоилась в его гораздо более крупной руке. Рычание дракона вырвалось из его глотки, когда хлопанье кожистых крыльев заставило его споткнуться на скользких камнях моста, где он когда-то ее потерял. Любые пустые угрозы возмездия были подавлены сияющим золотым драконом, прорвавшимся сквозь облака. На мгновение мир превратился в бушующее алое и топазовое облако, сливающееся перед его слезящимися глазами. Огненный взрыв оставил после себя лишь едкий запах дыма, поднимающегося спиралями. Деймон застыл на краю моста, скованный тяжестью невидимых цепей, сковавших его сердце, когда Сиракс и Караксес сплелись в яростной схватке, а не в воссоединении. Он не мог понять, почему Рейнира вернулась к нему, хотя он сам позаботился о том, чтобы этого не произошло. Он лишь медленно подошел к ним, когда Сиракс приземлилась на мост. Обломки камня и пыль осыпались и уносились в туман под тяжестью Караксеса, приземлившегося неподалеку. Хвосты драконов сплелись под стук легкого моросящего дождя. Когда он увидел, как хрупкая фигура Рейниры соскальзывает с чешуи, ему показалось, будто последние одиннадцать лет были лишь миражом на фоне полотна цвета индиго, к которому он проснулся той ночью, когда лежал в своей постели с кровоточащей раной, полученной из-за страха потерять плачущего младенца на своей груди. Как звезда к ночному небу, она прильнула к нему, его маленькая девочка, и отказалась отходить от него даже на дюйм. А на следующее утро она осталась с ним, даже когда рану промывали очищающей пепельной водой из горячих источников и перевязывали свежими слоями марли, обернутой ноготками. Прямая, как натянутая красивая лента, от ее кружевных юбок, с лебединой шеей, изящно изогнутой в подражание величественной леди, которую она научилась изображать, наблюдая за своей матерью-леди. Словно желая показать ему, что она может быть храброй, даже когда ему больно. Невиданная ранее храбрость, граничащая с безумием, обуяла его при мысли о том, что кто-то, кроме него, может причинить ей боль. Как прекрасное видение, он вспоминал ее звездные волосы, рассыпанные по обнаженной груди во время постельного режима после стычки на мосту. Но теперь он был словно луна, тщетно гоняющаяся за солнцем, брат, очерненный копотью своей сестры, борющейся против его объятий. —Не трогай меня! — выкрикнула Рейнира, а на ее бледных, тронутых слезами щеках пылал ярко-красный румянец. Он отшатнулся от ярости в голосе, который он так отчаянно надеялся услышать спустя годы, а может, и никогда. —Ты моя жена, моя племянница, и я имею право прикасаться к тебе! — слова сорвались с уст, прежде чем Деймон успел их обдумать. Жгучая боль от ее пощечины пронзила его щеку, но он понимал, что это пустая угроза, которую она никогда не сможет осуществить. —Рейнира… — он сплюнул алый сгусток крови, прикусив язык, его сердце сжалось, когда королева всхлипнула, а капли крови и слюны упали на выветренный камень. —Ты бросил меня! — ее дыхание участилось, и ему безумно захотелось прикоснуться к ней, изголодавшемуся по теплу ее кожи. Но сверлящий взгляд слезящихся глаз, напоминающих осыпанный дождем сиреневый цветник, был настолько испепеляющим, что порочный принц не посмел сделать ни шага к ней. —Из-за лжи, — прошептала Рейнира. —Лжи? —Мне сказали, что ты ушел на войну, а я должна занять твой трон. Наш трон, — хотел бы он добавить, слыша дрожь в ее голосе, и проклинал себя за трусость, за то, что оставил ее на растерзание гадюкам, жаждущим подорвать ее власть. —И вот ты здесь, муж, — продолжала Рейнира. —Если ты хотел расторгнуть наш брак и оставить меня ради одной из твоих любовниц, то мог бы найти способ получше, чем бросить меня ни с чем, кроме своего семени во мне… В порыве ярости он бросился к девушке, не дав ей закончить фразу, и сжал в объятиях. Не понимая, хотел ли он силой заставить ее замолчать, или же просто перехватить испуганный вздох, сорвавшийся с ее губ. ХНаш брак нерушим, даже после моей смерти, и ты никогда не станешь женой другого мужчины! — прорычал Деймон. На ее лице отразилась буря эмоций: тоска, смешанная с недоумением, рожденная невинностью. Это выражение было так же прекрасно, как любая картина или скульптура, когда-либо заказанная им художниками. Его пальцы скользили по ее пылающим щекам, словно оставляя на них пепел на ее тронутой солнцем алебастровой коже. И даже когда она отвернулась, в расставании ее губ читалась тоска, предлагающая всю ту сладость, которую она когда-либо дарила ему. —Но почему ты говоришь о смерти? — прошептала она. —Это не ложь, — твердо произнес король, крепко сжав ее подбородок, заставив бледно-аметистовые глаза встретиться с его. — Я должен уйти на войну, моя племянница. Я здесь лишь по воле богов. Это было не совсем правдой, но пока еще и не ложью. Рев Караксеса и Сиракс, взмывающих в небо, порыв ветра заставили Деймона крепче обнять Рейниру, опасаясь, что она упадет. Его сердце забилось сильнее, когда он увидел, как расширились ее лиловые зрачки, и услышал очередной всхлип из маленьких пухлых губ с едва заметной серебристой отметиной на нежной розовой мякоти. Его руки скользили по коже, покрытой дорожной одеждой, и он чувствовал дрожь хрупкого тела, прильнувшего к его прикосновениям, окутанного ароматом ее сладости с примесью дыма. Вспоминая о том, как он погружался в нее, Деймон сам ощутил, как его охватывает желание. —Как ты сюда попала, Рейнира? — прошептал он, взяв ее лицо в ладони. — Мне хочется лишь одного — прижаться к твоим губам. С каждой секундой он все больше убеждался, что ее доставили сюда тем же образом, что и его, и с той же целью. Танец их драконов над полем битвы был знаком божественной игры, его шансом искупить свои грехи. —Как ты узнала, где я? — снова спросил Деймон. Тень омрачает нежность ее черт: фарфоровый лоб, унаследованный от матери, и очаровательный носик, который он так часто целовал. Она снова извивается под его хваткой, сдавливающей ее хрупкие косточки, словно птичьи. —Ты держала ее в цепях! — выкрикивает Рейнира. — Ты ничем не лучше Старого Короля, и я бы никогда не прилетела сюда по своей воле… —Если хочешь меня оскорбить, постарайся лучше, ñuha jelevre, — он сжимает ее еще сильнее, наслаждаясь мыслью, что, что бы ни случилось, она будет носить его метки. — Я бы сковал цепями не только твоего дракона, лишь бы обезопасить тебя, и сделал бы еще хуже, если бы ты когда-нибудь попыталась меня покинуть. —Ты бросил меня, проклятый ублюдок! И не смей так меня называть! Ее яростный крик и звон второй пощечины, эхом прокатившийся по мосту, где когда-то раздался ее крик страха, делают еще более сложной задачу — отделить правду настоящего момента от мук воспоминаний. От одного удара сердца к другому она то драгоценный ребенок, которого он украл из колыбели, то девочка, которую забрали из его объятий клявшиеся дому мужчины. Холодный пот льется по его шее, где когда-то играли ее крошечные пальчики с серебристыми кудрями. —У меня не было выбора! Его рев оглушает, заглушая любые слова протеста, которые она может произнести, когда Деймон хватает ее распущенные по спине серебряные пряди, за исключением заплетенных у лица кос. Так развевались ее волосы на ветру в день их свадьбы. —Я отдала тебе свое сердце, и ты можешь его разбить, но я не могу видеть… видеть твое… черт! — он отстраняется от нее с рычанием из-за сбивчивых слов, которые не может уверенно произнести, даже притвориться не может. Но она хватает его руку, и холодное прикосновение ее обручального кольца к его коже становится бальзамом на рану, пульсирующую фантомной болью в боку. —Ты трус, — ее слова ранят сильнее пощечин, идеально острые ногти впиваются ему в кожу, напоминая о том, что произошло всего несколько часов назад, но не так сильно, как боль в ее глазах и покачивание головой. — Я бы попросила тебя не оскорблять меня или то, что было между нами, но ты, похоже, все равно полон решимости это сделать. Ты предпочел не рассказать мне о своих планах, а вместо этого относиться ко мне как к обычной шлюхе и сбежать из нашей постели, словно вор в ночи. Его терзают ее слова, но король не может ни возразить, ни сражаться, ведь в душе бушуют истина, высказанная ею, и терзает совесть за обман. Боги, он даже мыслить не в силах, когда она рядом. Огонь ее желания поглощает его, но племянница так же беспощадна, как и он сам, когда, разорвав путы страсти, он исчез в ночи, оставив ее одну. Когда-то он держал на руках свое лунное дитя. —Ты называешь меня своей Рейнирой, но обращаешься со мной, как Завоеватель с Висеньей. А я не хочу быть такой сестрой! — восклицает она. —Рейнира… —Я выбрала тебя.—Лихорадочный блеск в ее глазах, неповторимого лилового цвета, рожденного голубым небом Долины Аррен и пурпурными самоцветами старых валирийских шахт. Такого оттенка не было ни у одной девы, но она уже не дева. Она хрупкая, но уже женщина, с обещанием пышных бедер и груди, на которой будут покоиться серебряные головы. Он заворожен ее огнем, хотя слова ее ледянят душу. —Но ты никогда не выбирал меня. Должно быть, на его лице отразилось замешательство, потому что она протягивает изящную руку — такую же маленькую в его ладони, как и раньше — к его нахмуренному лбу. —Ты просто украл меня из постели ночью, из объятий моей матери, по ее просьбе, а не по своему желанию. Если бы моя госпожа мать не просила тебя, ты бы не сбежал со мной на этот остров. Ты даже не приехал сразу, а ждал, пока не стало почти слишком поздно. Ее слова говорят о боли, нанесенной не горечью той ночи, а глубоко зарытой в минувших годах. Слезы запутываются в длинных ресницах, отбрасывающих тени на золотистые веснушки ее щек, даже при слабом свете бурного дня. Деймон наблюдает за вздохами ее груди под гладкой кожей дорожной одежды и думает о бесконечных ночах, проведенных в беспокойном одиночестве в крепости, которая возвышается позади него. —Правда, без ее слова я бы не узнал об их плане выдать тебя замуж за сына Морского Змея, это правда, — повторяет он, прижимая язык к зубам, чтобы сохранить хоть каплю спокойствия, но еще один ее вздох вырывается, когда он прижимает ее руку к груди. —Но ты говоришь о том, чего не знаешь, — продолжает король, с трудом сдерживая злобу в голосе или презрительную усмешку на лице. —Я не задерживался на этих берегах, я обеспечил себе свободу жениться на тебе. —Я предупреждала тебя… —Ты запретила мне упоминать ту, кого все считали моей первой женой, — рычит Деймон, впиваясь ногтями в нежную кожу ее маленькой руки, обнажая зубы в мрачной усмешке. —Но как я могу молчать, когда ты упрекаешь меня в молчании? Я убил ее ради тебя, Рейнира, своими руками лишил жизни Рею и с ликованием расколол ей череп, с тем же удовольствием, с каким задушил бы любого, кого ты попросишь. —Мне не нужно было просить о твоей преданности, когда ты годами требовал моей! Рейнира тщетно пытается вырваться из его хватки, хватки дракона, не из страха перед словами, а из ярости при упоминании женщины, вызывающей ее вечный гнев за то, что та когда-то значилась его женой в летописях, которые Рейнира приказала сжечь драконьим огнем. —Я выбрал тебя тогда, как выбирал на протяжении всего, что мы пережили, но для тебя наша совместная жизнь — ничто, кроме последствий решения, принятого тобой не по собственному желанию, а из ложного чувства долга перед дочерью твоего покойного… —Неужели ты правда так думаешь? Что я женился на тебе не по своей воле, а по необходимости? — яростно спрашивает он, пока она вытирает слезы и качает головой, сожалея о своей глупости, хотя Деймон уверен, что Рейнира считает глупостью свою веру в него. —Разве ты не знаешь, как я пылаю тобой? Что ты делаешь со мной? В этот момент он сам не понимает, горит ли он гневом от мысли, что когда-нибудь позволит выдать ее замуж за кого-то другого, или возбуждением при виде слез, которых он никогда не хотел, но всегда находил их завораживающими. Отчаяние и желание обладать ею овладевают им, Деймон крепко сжимает ее в своих объятиях, так что их совместным вздохам некуда деваться. —Ты владеешь каждой моей частицей, Рейнира, ты владеешь каждым вздохом моих легких и каждым ударом моего сердца, но я не могу, не могу, не могу смотреть на твои мучения. Я боялся однажды увидеть, как ты с последним дрожащим вздохом испустишь дух, и с тех пор мне самому стало трудно дышать. А я люблю, люблю, люблю тебя слишком сильно, чтобы хоть раз подумать о том, чтобы потерять тебя. Ты никогда никому не принадлежала, кроме меня, ты никогда не была дочерью никому, кроме… Король оборвал себя на полуслове, но даже его молчание, казалось, дало королеве немного покоя. Она потянулась к нему, как добыча к дракону, когда он прижал ее ближе. Его невысказанные извинения читались во всем: в нежном прикосновении губ к уголку ее глаза, где собралась печальная улыбка, и в поцелуе, дрогнувшем от эмоций. —Я жажду тебя, это правда, — прошептал он ей на ухо, его голос был ласков, как тот день, когда из раны выступила капля крови. Он слизнул с ее губ соленую слезу. —Но я люблю тебя так же сильно, как всегда любил и буду любить. Ты — моя избранная невеста.

***

Это не первый раз, когда он укладывает племянницу на высокую кровать в богато украшенной комнате, где она когда-то подпрыгивала на цыпочках, чтобы достать до него среди горы подушек, которые требовала принести, и называла его своим солдатом, плача у него на груди. И это не первый раз, когда Деймон стремится доставить ей удовольствие на перине, усеянной вереском, таким свежим, словно она сама его собрала своей окровавленной рукой. Есть особое значение в том, что он будет брать её не как девочку, а как женщину под резным потолком, который был свидетелем многих её первых раз: угольного рисунка, сделанного пухлыми пальчиками, перевода любимой книги с Высокого Валирийского на Общий язык, ссоры из-за давно забытой обиды, сотрясавшей стены крепости, и смешка от украденного поцелуя под пристальным взглядом её матери. Аромат ее возбуждения, смешанный с запахом дыма и крови, витал в воздухе. Он уже завладел ею, но сдерживал себя, чтобы не поддаться дикому желанию. Стон сорвался с его губ, когда Деймон погрузил палец в бархатистую кожу ее тела. Она не издала ни звука, хотя наверняка испытывала боль от первого раза. Терпеть эту боль было легко, ведь мужчина знал, какие наслаждения ждут их обоих, когда из невинности юной девушки прольется всего лишь капля крови. —Я никогда тебе этого не прощу, — прошептала Рейнира, задыхаясь от его поцелуев и ласк. —Я никогда не забуду, что ты сделал. —Я еще не просил ни прощения, ни забвения, — ответил король, прильнув к губам жены и повторяя движения пальцем внутри нее. На простынях Рейнира, словно змея, сплетается с ними, образуя узор, похожий на лозы в розовом саду, где он ее нашел. Деймон добавляет ещё один палец, украшенный серебряным кольцом, в то время как свободная рука нежно охватывает её грудь. Маленькие, молочно-белые, мягкие, с розовыми сосками, которые можно щипать, ласкать и сосать, пока она прижимает его голову к своему тёплому лону. —Моя богиня, — шепчет король, погружаясь в долину её грудей. Сладкий аромат цветов, смешанный с солёным потом и дымом костра, наполняет его ноздри. Рейнира замирает от движений его языка, ласкающего нижнюю часть её грудей, чувствительную кожу, натянутую так же, как соски, которые он также облизывает. —Я буду поклоняться им до конца своих дней. Её челюсть отвисает, а дыхание учащается с каждым движением его пальцев, повторяющих то, чего он так жаждет. —Мне нужно… В пылу страсти, он хрипло шепчет ей: —Что же ты желаешь, моя возлюбленная? Какое блаженство я могу тебе даровать, богиня моей любви и красоты? Скажи, и я сделаю всё, чтобы ты взлетела на вершину блаженства. В отличие от той грубой ночи, когда он овладел ею без спроса, это было нечто совершенно иное. Серебристые пряди его волос ласкали ее кожу, скользя от грудины к пупку, где его язык проложил влажный путь. Его пальцы, скользкие от ее сока, уступили место пылающему члену, который вонзился в ее лоно, встречая запинающиеся стоны, полные пылкого желания. Ее волнение опьяняет, подобно глотку крови, смешанной с вином из свинцового церемониального кубка. Сладостью оно напоминает жженый сахар, украшающий башню из лимонных пирожных, которые он преподнес ей в их первую брачную ночь в этой комнате. А соленость его подобна морской волне, уносящей прочь свадебный букет цветов. Его маленькая девочка, его маленькая королева. Однажды Рейнира спросила его, вкуснее ли она его любовниц, но серебристоволосые девы, которых он совращал до нее, были лишь безликими и безымянными пиздами, в которые он засовывал свой член, пока его руки рисовали шелковистую текстуру ее локонов, а глаза закрывались, чтобы увидеть то, что обещала его племянница на протяжении стольких лет тоски. Деймон никогда не опускался до того, чтобы дарить женщинам, носящим иллюзию его жены, какое-либо иное удовольствие, кроме той чести, которую они уже получили, оказавшись в постели своего короля. Вкушая ее сладость во рту, ощущая ее влагу, стекающую по его щеке, король желает лишь одного: чтобы его язык ласкал ее плачущую щель до тех пор, пока последние камни разрушающегося моста не будут отколоты течением времени. —Kepa…—Ее стоны подстегивают его пыл. Он раздвигает ее бедра, укладывая одно из них, с румянцем на белоснежной коже, на свое плечо. Нежно лаская языком нежную плоть, он искусно исследует влажную глубину, где сладкий нектар смешивается с его слюной, создавая блистающую симфонию наслаждения. — Kostilus…— стонет Рейнира, едва переводя дыхание, когда он нежно касается ее трепещущего бутона. Его прикосновение, словно молния, пронзает ее, вызывая взрыв блаженства. —Слишком, — всхлипывает она, когда он нежно касается ее трепещущего лона. Его прикосновение, словно нежный ветерок, ласкает ее, даря волны блаженства. — Милая девочка, моя сладкая, скажи мне…— Его большая рука нежно скользит по её мягкому животу, едва касаясь нежной кожи над лоном. Другой рукой он бережно обнимает её за шею, чувствуя под пальцами тонкие косточки. Его губы, ведомые желанием, ласкают изгибы бедер и округлые формы груди. —Ты выпила лунный чай, который я оставил для тебя? Под покровом ночи, он прижимается к ней, его массивное тело требует близости. Сильные руки обхватывают ее шею, не оставляя шансов на сопротивление. Не в силах сдержать пыл, Деймон жаждет познать всю глубину ее души, вкусить запретный плод, упавший с небес, — ту ослепительную красоту, что манит и искушает. Его терзают сомнения, но он не может остановить бушующий в нем ураган страсти. Неведомые боги подарили ему эту звезду, и он готов рискнуть всем, лишь бы прикоснуться к ее сиянию. —Я могла… или не могла… — прошептала Рейнира, кусая его губу. В ее голосе звучал вызов, а в глазах пылал огонь запретной любви. —Выбор сделан. Теперь тебе придется жить с его последствиями. —Выбор…—Оторвавшись от ее окровавленных губ с тихим причмокиванием, Деймон отпустил их. Ногти его руки, крепко сжимавшей его член, вонзились ей в пухлые щеки, раздвигая их шире, чтобы алые капли слюны стекали из его рта в ее. —Я выбираю тебя, моя маленькая любовь, моё дитя лунного света. — Я не могу…— Рейнира трясущимися руками и дрожащими губами пытается сопротивляться, пока он снова не терзает ее своим членом, прижимаясь к влажной складке ее переполненного лона. —Я слишком… Его член погружается в нее так же, как и прошлой ночью. На этот раз порочный принц позволяет их губам встретиться, их языки переплетаются в страстном поиске, и он зарывается лицом в ее шею. Рука, не дарящая нежности, а лишь сковывающая, словно рубиновое ожерелье, скользит по ее шее. Она опускается к жемчужине плоти между бедер и обвивает их, имитируя объятия. Нежные руки, словно лепестки роз, ласкают его тело, покрытое испариной. Пальцы скользят по шрамам от битв, родовому гербу на спине, зарываются в белоснежные волосы, которые скоро будут пропитаны морской солью. Слезы собираются в уголках ее глаз и скатываются по щекам, пока он произносит слова с каждым толчком, ощущая, как стенки ее набухшего лона сжимаются вокруг него. Ее пухлые губы влажны и скользки, когда он дразнит ее клитор грубыми кончиками пальцев, заставляя ее петь для него прерывистую мелодию, такую же сладкую, как его колыбельные для нее. —Деймон, о Деймон, — шепчет девушка, задыхаясь от полноты его члена, от ощущения которого у нее наворачиваются слезы, которые мужчина смахивает поцелуями, даже если ему хочется, чтобы еще больше соленых капель упало на ее мокрые щеки, к которым он прикасается своей лихорадочно горячей кожей. Его мощный толчок пронзает ее самую глубину, вырывая из груди прерывистые вздохи. Чувствуя, как напрягаются его мускулы и сжимаются челюсти, король извергается с гортанным рыком, который эхом разносится в небе и подхватывается его драконом. Он молится божеству дракона, умоляя защитить ее от него, от его ребенка, пока он снова наполняет ее своим семенем. —Я выбираю тебя, мой огонь и кровь. —В объятиях своей возлюбленной, он прижимается к ней всем телом, чувствуя тепло ее тела и слушая стук ее сердца. Непостоянство богов меркнет перед вечностью их любви, а ее нежные поцелуи в его вспотевший висок дарят ему чувство единения и покоя. —Я выбираю тебя, мой единственный смысл жизни.

***

Всю ночь бушевал обещанный шторм, уступив лишь рассвету, окрашенному дымкой тумана с едва уловимой моросью в воздухе. Сон был спокойным, нарушаемый лишь тихими звуками его дыхания и редкими криками их драконов, резвящихся на звездном небе. На рассвете, когда он сидел на краю их ложа, а на горизонте еще мерцали звезды, контрастируя с розовой полосой, Деймон попросил ее помочь ему облачиться в доспехи из драконьей чешуи. Их путь к усыпанному ракушками берегу был тихим. Безумие крови, управлявшее их страстными порывами, рассеялось, оставив после себя напряжение, хрупкое, как ломкие листья чардрева. Ее рука покоилась в его, пока он вглядывался в небо, выискивая размытые силуэты, окрашенные разными оттенками солнечного света — их драконы кружили в воздухе, сцепившись когтями. Когда Караксес опустился на влажный песок, Деймон встретился взглядом с племянницей. В ее сердце кольнула боль, предчувствие того, что это может быть последний раз, когда она заглянет в его омуты чистого пурпура, глубокий аметистовый оттенок, которым на всех картинах изображали глаза королевы Висеньи. И все же, повисло молчание, которое никто из них не хотел нарушать, повторяя свои спорные аргументы и резкие слова. Тот день уже казался воспоминанием о жизни, которая никогда не вернется к тому, чем была когда-то, или к тому, чем могла бы быть. —«Ты сказал, что сделаешь гораздо больше, чем просто наденешь оковы на моего дракона, чтобы не потерять меня, — прошептала Рейнира, отнимая руку от его, когда к ней вернулась угроза его слов. —«Ты убил бы меня, прежде чем я досталась другому мужчине? Жар в его глазах сказал ей больше, чем слова когда-либо могли. В преддверии расставания Рейнира пытается скрыть терзания души под маской безразличия. Мысли о том, что останется невысказанным, терзают ее сердце. Возможно, разжигая в нем огонь страсти, она сможет ускорить его возвращение. — Когда ты впервые овладел мной, я думала, что сошла с ума, умоляя тебя об этом. Но ты открыл мне истинное наслаждение, показав, что значит быть по-настоящему взятой мужчиной. Возможно, в твоё отсутствие я поищу того же на Шелковом пути. Его лицо искажается рычанием, и в знакомой жестокости его хватки она чувствует странное облегчение. — Ты не посмеешь! — рычит король. — Ты моя племянница, моя жена, и если ты когда-нибудь осмелишься мечтать о другом мужчине… — Скоро ты об этом не узнаешь, — парирует Рейнира, наслаждаясь следами на своих запястьях. — Возвращайся ко мне поскорее, мой король, иначе можешь вернуться и найти меня в постели другого мужчины. Неверующий, лишенный веселья смех вырывается у него вместе с потоком ругательств. Он качает головой, пораженный вызовом, который мог быть воспитан только в ребенке, воспитанном развратом такого человека, как он. Когда король снова встречается с ее взглядом, момент легкомыслия исчезает и сменяется серьезностью, которая опускается на нее, словно тяжесть цепей. — Если я не вернусь… — Не говори… — Должен, — он сплетает их пальцы и прижимает свой лоб к ее. — Ты должна сесть на Железный Трон как королева по своему собственному праву, если я не вернусь. Не как королева-регент, а как королева-правительница. Слезы застилают ей глаза, когда Рейнира осознает смысл его слов. Она не сможет последовать за ним в тенистые земли их предков, ей суждено лишь наблюдать, как горящие останки его тела поднимаются в небо. — Первая своего имени, какое зрелище будет, — бормочет он ей в губы. — Мне будет жаль это пропустить. — Вовсе нет, потому что ты должен вернуться ко мне, моя огненная сила, — палец прижимается к его губам, когда он пытается украсть еще один поцелуй. — Это приказ твоей королевы, и пока ты не вернешься, ты не можешь целовать ее снова. — Жестокая госпожа, — пробормотал Деймон, ласково очерчивая пальцем серебристый шрам на ее руке, символ их священной связи. —Но я бы не посмел подарить Меч Королей никому, кроме моей королевы. Она должна хранить его в безопасности, как символ нашего дома. Мою верную Темную Сестру ты знаешь. Она всегда была рядом со мной, разделяя опасности и трудности. Она и впредь будет защищать меня, а после моего ухода — и тебя, моя королева. Твоему дяде будет спокойнее, зная, что в случае моей гибели отбросы Триархии не получат все наше наследие, а лишь одну реликвию. Ты же, как истинная королева, сумеешь уберечь его и наш дом. Древний меч, которым когда-то владел Завоеватель, сверкает темной сталью и кроваво-красными камнями. Его последний живой потомок-мужчина помогает ей прикрепить Черное Пламя к ножнам, которые будут перевозиться на Сиракс. Слезы снова катятся по ее щекам, и она падает на песок, где Деймон преклоняет перед ней колени. — Не забывай меня, моя лунная королева, — прошептал Деймон, нежно касаясь ее серебристых волос. Своими острыми кинжалом он отрезал прядь, локон, который навсегда останется с ним, поместив его в медальон, украшающий его шею. — Слёзы скатывались по ее щекам, когда он целовал ее в лоб, оставляя мокрую дорожку. —Носи черное до конца своих дней, мое солнце, — прошептал король, глядя ей в глаза, полные печали. —Не бери другого мужа, моя любовь, — добавил он, нежно сжимая ее руку. В голосе звучала мольба, а пальцы, играя с кольцом на ее безымянном пальце, словно обещали вечную верность.