Глава 12.

      Осень 113 A.C.

Ступени

      Огонь и кровь — девиз его дома. Король, последний из Завоевателей, видел пламя войн, проливал кровь врагов и своих. От мелких стычек на чужбине, где он был изгнанным принцем и наемным воином, до великой резни на Ступенях — все битвы оставили свой след на его сердце. Тела, истерзанные морскими волнами, служат пищей для крабов. На берегу, вбитые в песок кольями, словно вехи печальной памяти, стоят останки тех, кто пал в бою. Но даже этот кошмарный пир прерывается огненным штормом, бушующим за спиной мстителя. Алая вода, словно рана на теле океана, медленно смывает кровавые следы недавней битвы. Угли, танцующие в розовой пене, напоминают о пожарище, охватившем остров. С мрачных скал, где укрепился Железный флот, открывается бескрайний горизонт, усеянный бесчисленными островками, словно осколками разбитого зеркала. Еще один день, и снова ничего. Военный совет бушует, словно шторм, но ни одно решение не может утихомирить бурю внутри него. Уставший, он отступает в свои покои, в этот оазис роскоши посреди войны. Однако даже мягкость шелковых простыней не может унять тревогу в его сердце. Он закрывает глаза и видит перед собой бушующий океан, окрашенный в багряный цвет. Его тело словно деревянная щепка, которую бросает из стороны в сторону. Внезапно, он проваливается сквозь поверхность воды и начинает падать в бездонную темноту. Внизу, на дне, он видит блестящие кости дракона и своего королевского венца.

***

Голова раскалывается, но он чувствует, что что-то не так. Медленно поднимаясь, он оглядывается вокруг. Зал, который когда-то был полон жизни и энергии, теперь погружен во тьму. Единственным источником света является узкая полоска солнечного луча, пробивающаяся сквозь пыльные витражи. Он подходит к окну и видит, что его отражение в стекле искажено, словно в воде. —Рейнира! Блеск ее чешуи, переливающейся всеми оттенками серебра и золота, вызывал у него горькую усмешку. Не так давно он боялся, что никогда больше не увидит эти сверкающие глаза, что она станет добычей змей двора. Но сейчас, когда она стояла перед ним, живая и невредимая, он не мог поверить в свое счастье. Ночные кошмары по-прежнему преследовали ее, и каждый раз, просыпаясь в холодном поту, она вцеплялась в него с такой силой, словно боялась, что он растворится в утреннем тумане. Она больше не доверяла никому, кроме него, и всякий раз, когда няни пытались приблизиться, она отворачивалась. Только в его объятиях она чувствовала себя в безопасности. —Жёны не кусают своих мужей. —Ты этого не знаешь, valzȳrys. Совиные глаза сверкнули, губки надулись. Она была маленькой принцессой, и он готов был исполнить любое ее желание. Играть на самых дорогих коврах, читать ей сказки до самого утра — все это было ничто по сравнению с тем счастьем, которое она приносила в его жизнь. Но ночные кошмары не давали ему покоя. Ему снилось, как она ускользает от него, как дым, растворяясь в воздухе. — До меня у тебя не было жены, — важно заявила она, надув губки. Ей, маленькой принцессе, казалось, что все в мире вертится вокруг нее, и она не могла представить себе, что кто-то мог любить кого-то еще. — Что ты знаешь о мужьях и женах, моя маленькая, а? — Он подхватывает ее на руки, аккуратно обхватывая талию. Розовое платье расправляется, как крылья птицы. Мягко усадив ее на гору подушек, он бережно гладит ее по волосам. Девочка, похожая на фарфоровую куклу, сверкает глазами. — Есть ли кто-то еще, кто занимает важное место в твоем сердце? Ее звонкий смех и вздохи восторга наполняют комнату, пока он, словно бабочка, порхает касаниями по нежному атласу ее платья. Легкие поцелуи осыпают ее румяное личико, оставляя на коже горячие следы. Его длинные пальцы, словно волшебные палочки, достают с верхней полки изящные фигурки драконов — их общую страсть. Они тянутся к шкатулке с драгоценностями, где хранятся сокровища их любви — сверкающие камни и нежные жемчужины. Но вот его маленькая дракончик, прикусив губу, оставляет на его щеке меткий укус. Он отступает, изображая боль, но в его глазах лишь веселый блеск. Рейнира, его маленькая озорница, лишь заливисто смеется в ответ на его попытку грозного взгляда. Его сердитый тон тут же тает, уступая место нежной улыбке. Но, будучи истинной принцессой, она соглашается на его условие: «Ладно, но ты тоже пообещай не кусаться». Его поцелуй оставляет на ее нежной коже едва заметный след, словно полумесяц на небе. Она сияет от счастья. Боль пронзает его сердце, не от укуса, а от вида ее крошечной ладошки, все еще перевязанной после его неосторожности. Она, не обращая внимания на его страдания, копается в другой шкатулке, доставая любимых кукол. Сердце его сжимается от нежности к этой маленькой озорнице. Среди ее сокровищ выделялась кукла, изображающая юного принца с белоснежными волосами, ниспадающими ниже плеч. Его образ дополняли сверкающий меч и корона из рубинов, словно капельки крови на снегу. Рядом лежал дракон, его чешуя, выложенная гранатами, сверкала багровым огнем, контрастируя с бледностью принца. -Это ты и Караксес, — уверенно сообщает девочка, словно разгадав самую большую тайну. Ее попытки посадить куклу верхом на дракона вызывают у него улыбку. Особенно забавно наблюдать, как она визжит от восторга, когда кукла падает, представляя, как они вместе парят над замком, сквозь грозовые тучи. — А это я. — Лёгкий всхлип и неотразимый надутый ротик, который он помнил ещё с тех пор, как она была младенцем и не могла плотно сомкнуть губы. Её куколка с серебристо-золотистыми волнистыми волосами, одетая в оборки из прозрачного розового тюля, вырезанного из подкладок её собственных платьев, была очаровательна. Но даже она бледнела на фоне самой девочки, которая забирается к нему на колени и, уткнувшись в его грудь, шепчет: — Я слишком маленькая, кепа. Мне нужно вырасти, прежде чем Сиракс вернётся. Острая боль пронзает его сердце, когда он берёт её щёчки в свои ладони и целует её нос. — Когда-то я мог удержать тебя одной рукой, вот так, — произносит он, нежно обнимая ее голову. В его глазах отражается теплое воспоминание о том дне, когда он впервые взял ее на руки, крошечную и беззащитную, словно хрупкую игрушку. Его сердце переполняла трепетная любовь, смешанная с чувством глубокой ответственности. — Ты уже почти такая же сильная, как твоя Сиракс. Дай мне послушать твой рык, маленький дракон! По правде говоря, дракончик, вылупившийся из яйца, украшенного топазной мозаикой, что он принес ей в колыбель, был еще совсем крохой, столь малым, что мог бы уместиться на плече своей будущей наездницы, когда ее отправят из столицы. Его собственный же дракончик, прежде чем спрятать смущение в складках его локтя, изо всех сил старался изобразить рык. Лишь когда он предположил, что кукле-королеве не помешает собственная златочешуйчатая спутница, она украдкой взглянула на него и, словно в ответ, своими крохотными ручками, все еще испачканными липкими крошками давно съеденных лимонных пирожных, коснулась его лица. — Мы еще не Король и Королева, kepa, лишь Принц и Принцесса, — с запинкой проговорила Рейнира, словно борясь со скудным запасом слов, и одарила его коротким поцелуем в нос, точь-в-точь как он делал это для нее. Часть его желала возразить, что и быть Принцем и Принцессой в сей час — уже немало, однако что-то трогательное было в простом наблюдении за ее игрой с куклами, в тишине, нарушаемой лишь тихим напевом колыбельной, что Деймон неизменно пел ей перед сном Лишь один-два тихих, приглушенных звука, когда она переставляла крохотных кукол, выдавали ее игру, словно принцесса представляла их в роли мужа и жены. По тому, как она украдкой поглядывала на него, робея от его едва заметной улыбки, становилось ясно: оставшись одна, она непременно наделила бы их забавными голосами, но гордость не позволяла ей этого в его присутствии. Когда его пальцы коснулись нежного румянца на ее щеках, отблеск бледно-аметистовых камней словно померк, и вместо того, чтобы утонуть в сиянии обожания, обрамленном золотистыми ресницами, Деймон отшатнулся, пораженный внезапным появлением туманных, полных укора слез в ее глазах. Перед ним стояла уже не та изящная малышка, которую он взял в жены, а оскорбленная, брошенная им на пороге женственности дева. Ей уже шестнадцать, его Рейнире, не та маленькая девочка, какой она была четыре года назад, даже если его не было рядом в ее день рождения. Холод, которого не было в те осенние дни, когда они были женаты, в той комнате, которую он получил, став наследником, пробрал его до костей. Комната, где они были счастливы, исчезла. Вместо светлых дней на Драконьем Камне, теперь была темная ночь на Ступенях. — Kepa? Скажи мне правду, — умоляла Рейнира, как будто не настоящая, а призрак, такая печальная и нежная. Она все еще плела косу кукле, похожей на него, кукле, с которой она давно не играла, которая, наверное, пылится в ее старой детской. — Ты по мне не скучаешь? Ты мне никогда не пишешь.

***

      Холодный пот прошиб его, когда Деймон, уже не юноша, едва достигший двадцати, а тридцатидвухлетний муж, не принц с принцессой, но король без королевы, резко проснулся от резкого звона в ушах — лязга обнажаемого клинка о металл. Ветра Узкого моря покрыли мурашками его обнаженную кожу, и он вздрогнул, глядя на колыхание ткани — очертания лагеря на фоне горизонта богом забытых вод, где он уже больше года сражался. Сжав кулаки, мужчина встал с постели, чтобы остановить сквозняк, но жгучая боль от пореза остановила его. Кинжал с рубиновой рукоятью и гравированным клинком, переданный Старым Королем и лежавший у него под подушкой, выпал из руки, которую он не чувствовал сжимающей его. Деймон тяжело упал на ковер, капли крови зашипели и брызнули, как угольки. Порез, вновь открывший серебряный шрам от брачного союза с племянницей, алел на ладони, и он зачарованно смотрел на струящуюся кровь. Он не был чужд кровопролитию и обагрил Темную Сестру кровью бесчисленных врагов в стычках и битвах, в расщелинах скал, в бухтах, покрасневших от бойни, от людей, выжженных из укрытий, словно крысы, бегущие из канализации от пламени его дракона. Но кровь на его руке — не кровь простых смертных, она чиста, как бездна Дымного моря Валирии, это ихор, текущий в венах его жены. Кровь дракона, zaldrīzo ānogar, кровь Рейниры. Невидимая сила тянула его вниз, голова склонилась, серебряные пряди, слипшиеся от пота, прилипли ко лбу. Деймон слизнул широкую кровавую полосу с ладони, и из горла вырвался болезненный стон. Вкус железа, горький и терпкий, заполнил рот, он прижал язык к резцам, пытаясь удержать на языке призрак ее вкуса. Лишь проглотив, он с новой силой ощутил жгучую боль в ране и содрогнулся от мысли о том, какое безумие им овладело. — Mittys… — прошептал он с отвращением к самому себе и принялся омывать рану. Занести инфекцию в этой пропитанной войной грязи было бы смерти подобно. Розовая вода из терракотового кувшина смывала кровь, закручивая ее в алые водовороты, и он, как ни старался, не мог отделаться от мысли, что узоры на дне кувшина напоминают ему игру света в лиловых омутах ее глаз, наполненных слезами. С дрожью в руках принц вспомнил сон и тот день, что случился двенадцать лет назад, когда он, тогда еще юный принц, сидел на мягких подушках каменного пола в своих покоях с хрупкой невестой, вскоре после их торопливой свадьбы и столкновения с Короной на мосту Драконьего Камня. Его маленькая любовь, прильнув к нему, шептала «кепа» искусанными губами, все еще красными от пореза, который он, по неосторожности, оставил ей драконьим стеклом. Тогда он еще не понимал, как растить такое нежное создание, хотя и похитил ее с единственной целью — защитить и сделать своей женой. Сколь ни был он осторожен, утоляя плотскую страсть с продажными женщинами, Деймон не оставил после себя бастардов, и до появления на свет Рейниры держал на руках лишь одного младенца — своего брата Эйгона, чье тельце, холодное и бездыханное, покоилось в колыбели спустя всего год после смерти матери. Он лишь мельком видел багряный саван, в который завернули мертворожденного сына его тетки, совсем еще юной и беззащитной. Смерть преследовала младенцев его рода, поэтому, оправившись от ран, полученных в стычке со слугами того змея, что пытался отнять его жену-племянницу, он почти не спал, каждую ночь словно тень нависая над ней. Мелочные хлопоты новоиспеченных матерей, вечные проверки дыхания, были ниже достоинства принца крови, но протянуть руку в темноту, где она, словно котенок, устраивалась под его боком, и ощутить ее тепло — это приносило ему такое глубинное, почти забытое чувство покоя. Именно эта неутолимая потребность держать ее рядом направляла его в воспитании этой дикарки с огнем в глазах. И сейчас его пронзала боль воспоминания о том, как она, его нежная девочка, спрашивала, почему мать не скучает по ней. Сон безжалостно обманул ее: его сестра не соизволила написать ни строчки о дочери с самой свадьбы. Тогда принц заключал свою надувшуюся, обиженную малышку в объятия и шептал в ее локоны, сверкающие, словно звезды: — Я здесь, моя маленькая любовь, я здесь. Деймон не знал всех тонкостей воспитания, но знал одно — он жаждал ее любви. Ее любви, безраздельно. И тогда Рейнира любила его, он это знал. Еще до их союза она нарекла своего дракона в честь богини красоты и любви, очарованная легендами и сказаниями, которые он сплетал для нее под звездным пологом ее кровати в долгие ночи, когда отец еще был жив. Теперь же эта внутренняя, всепоглощающая боль делает порез на ладони ничтожной царапиной. Год тянется, как столетие, а от Рейниры — ни слова. Все его письма канули в бездну. Лишь обрывки вестей о ее бремени королевы-регента, долетающие от Десницы, не дают ему окончательно рухнуть в пучину отчаяния. — Avy jorrāelan, kepa, — некогда она шептала эти слова, прильнув к нему, в тот миг, когда он, поправ все законы, соединил их судьбы. Теперь же небеса, словно в насмешку, отнимают у него даже эту кроху — ее письма, взамен посылая лишь мучительные видения. Кусок золотой парчи, сорванной с палубы мирского галеаса, впитывает кровь из его раны. Под марлей — веточки гамамелиса, немудреное лекарство, которому научили его немногочисленные лагерные лекари. Из трофейного, лисенского, серебряного зеркала на него смотрят фиолетовые глаза, омраченные бессонницей. Не в силах больше оставаться в шатре, задолго до рассвета порочный принц растворяется в ночи. Словно призрак, он скользит меж белых, как саван, палаток, что выстроились под знаменами Трехглавого Дракона, пока не достигает грота, ставшего логовом его пламенного дракона. Ни слова не нужно — строптивость Кровавого Змея, вызванная потерей подруги, уступила место закаленной в боях связи всадника и дракона. Караксес, чуткий к его настроению, с готовностью расправляет мускулистые, багряные крылья под сводами пещеры, и вскоре они уже летят, объединенные в едином порыве, сквозь туманную мглу. Так повторяется каждую ночь, когда его терзают кошмары. Только там, над соленым дыханием моря и под холодным взглядом звезд, он чувствует себя по-настоящему живым. Призрак ее нежной руки по-прежнему ощущается на его горле. Но каждая проведенная в небе бессонная ночь отзывается тупой болью в голове, а мощные взмахи крыльев Караксеса, вздымая волны, предательски выдают его местоположение пиратам. В глубине души Деймон почти хочет, чтобы его заметили. С каждым новым кошмаром это уже не столько желание выманить врага, сколько отчаянная игра с судьбой, искушение смерти. И однажды ночью, когда море было спокойно и залито лунным светом, он расплачивается за свою беспечность. Летя слишком низко и опасно близко к вражеским кораблям, он не замечает подкрадывающуюся опасность, пока Караксес, в последний миг издав отчаянный крик, не пытается прикрыть его своими крыльями. Но уже слишком поздно. — Аргх… — не крик воина, защищающего жену, а всхлип мальчика, раненного на отцовском дворе, вырвался из его груди, когда стрелы, словно осы, ужалили его безоружную плоть. — Тирошийские псы… — Деймон выплюнул кровь в соленые брызги, вздымавшиеся над острыми скалами, и, сжимая зубы, обломал древки, пока Караксес, ревя от ярости и боли, словно эхо его собственной, возвращался к берегу. Ему были противны наставления о тонкой грани между доблестью и безрассудством, которыми его наверняка осыпали бы адмиралы и капитаны, эти Селтигары, чванливые отпрыски знатных домов. Он избегал их взглядов, полных одновременно благоговения и страха перед своим окровавленным королем, шествовавшим со стиснутыми зубами и гордо поднятой головой. Но стоило королю скрыться от посторонних глаз, как его повело. Не стрелам суждено стать его концом. С тяжелым сердцем Таргариен принял помощь целителей, служивших его воинам с не меньшим рвением, чем торговки, но совсем иным способом. Не ученые крысы Цитадели, подчиняющиеся воле трона, а мудрецы и знахарки из-за моря, говорящие на искаженном наречии его матери, окружали его, словно паству пастыря. — Маковое молоко,zaldrīzāeksio, — прозвучал голос, когда он опустился под белым полотном шатра, пропитанного запахом трав и, сильнее всего, — крови, но не желанным запахом железа. — Повелитель драконов, — шептали они, и под их благоговейными взглядами Деймон ощутил это звание во всей полноте, рыча и отбрасывая свинцовый кубок, из которого выплеснулись мутные, перламутровые капли макового настоя. — Просто вытащите эти проклятые стрелы, — прорычал он в ответ, и где-то снаружи отозвался гневный рев Караксеса. — Мак утолит боль,zaldrīzo ānogar! — воскликнул другой целитель, сжимая в руке талисман с четырнадцатью языками пламени, в то время как Деймон, с рычанием вырывая древки, сам извлекал окровавленные наконечники из зияющих ран. — Qogralbar… — прошептал он, теряя равновесие, и багровые брызги окрасили одежды целителей, остужая их пыл, пока они, пытаясь остановить поток священной для них крови, заливали ему в горло маковое молоко, от которого он пытался отбиться. Мрак сомкнулся над ним почти мгновенно, и Деймон провалился в беспамятство, пока они спешно снимали с него окровавленную кожу и щедро смазывали раны мирским огнем. Ни единый стон не вырвался сквозь стиснутые зубы, даже под палящим жаром лечебной пасты, но в тот миг, когда один из целителей потянулся разорвать его пропотевшую рубаху, чтобы добраться до последних осколков стрел, в его памяти вспыхнул собственный огонь. — Нет, только не рубашку. — Деймон судорожно сжимает ткань в руках, содрогаясь при виде серебряной нити, некогда вплетенной ее нежными руками. — Она вышила ее для меня… Моя Рейнира… она сама сделала ее для меня, — шепчет он с трудом, прежде чем тьма окутывает его.

***

      Звон кубка, усыпанного самоцветами, вырвал его из забытья. Бордовая клякса расползлась по белоснежной скатерти, вышитой серебряными драконами, в дрожащем янтарном свете оплывающих свечей, горевших в кованых люстрах пиршественного зала Драконьего Камня. Далекий пейзаж сменился: вместо рыжего ковра осенних листьев, в которых так любила играть его юная жена, считая свои года на пальцах, теперь раскинулся бархатный полог индигового неба, усеянный мириадами мерцающих звезд. Двадцать вторая ночь десятой луны — ночь его именин. В честь него был дан роскошный пир, и их коронованные головы венчали гирлянды из алых маков, радуя его маленькую королеву. В стенах замка, где некогда звучали голоса Эйгона Завоевателя и его сестер, где до сих пор ощущалось дыхание древней Валирии, он чувствовал себя свободным, как никогда не мог ощутить себя в душной атмосфере Красного Замка. Слабая улыбка тронула его губы, когда рубиновое вино, выплеснувшись из кубка, очертило на кружевной скатерти темное пятно, словно капля крови. — Мой ненасытный дракончик. Тебе всегда мало, — прозвучал нежный голос. На его коленях, с озорным огоньком в глазах, сидела его жена-племянница, маленькие ручки которой снова потянулись к его кубку. — Я уже дал тебе отпить, а ты все просишь. Берегись, иначе тебя прозовут Леди Блошиное Дно, — шутливо упрекнул он, прильнув щекой к ее щеке и легко коснувшись пальцем мерцающих подвесок ее серег. — Это очень вкусно, kepus, — прозвенел ее голосок, и огонь отразился в блеске колец на ее пальчиках, когда она потянулась к сладкому красному вину, привезенному из далекого Волантиса в окованных бочках, к опалам и рубинам из сокровищницы. Маленькая девочка с душой сороки, она нежно прикусила свое обручальное кольцо, усыпанное редкими бриллиантами. — Я хочу еще, kostilus. — Daor, — ласково ответил Деймон, легонько щелкнув ее по зубкам и поправив кольцо. Его рука скользнула по ее волосам, мягким, как тончайший шелк, и блестящим, как самоцветы, играя с тугими косичками и слегка щекоча ее нежную кожу кончиками пальцев. — Некоторые сладости с годами становятся только вкуснее. Ее личико очаровательно сморщилось, а россыпь веснушек собралась вокруг крошечного носика-пуговки, и его улыбка стала еще шире. В глубине ее лиловых, словно у юной лани, глаз, таких же, как у прекрасных принцесс из сказок, которые она по-прежнему просила его читать, корона не казалась ему такой тяжелой. Он смахнул золотую ресничку с ее нежной, словно лепесток лилии, кожи под глазами и пожелал, чтобы это мгновение длилось вечно. Каждый их полет в облаках, к острову их грез, далеко от льстецов и придворных интриг, от настороженных взглядов его сестры, возрождал их любовь, и с каждым годом роза ее красоты расцветала все пышнее. — Это значит, что тебе еще рано пить так много, — сказал он, заметив на ее лице обиженное выражение. Он крепче прижал ее к себе, потерся носом о ее носик и увернулся от попытки укусить его за подбородок. Деймон с трудом сдержал смех, спрятав лицо в ее благоухающих локонах, вдыхая глубоко и жадно сладкий аромат жимолости и плетистых роз. Опьянение счастьем охватило его, и он был бесконечно благодарен судьбе, что ее мать осталась при дворе, ведь ее ноздри гневно раздулись бы при виде этих проявлений нежности, которые она считала непристойными. Его маленькая любовь все еще мала, но теперь розовые лепестки расцветают на ее щеках, когда он задерживает на ней взгляд чуть дольше мгновения, и Рейнира игриво перебирает свои серебряно-золотые локоны, гуляя с ним по саду, в сопровождении фрейлин. Теперь она что-то от него скрывает — сердечные тайны, которые девичья грудь бережно хранит. Она вскакивает с мягких подушек, где лежала на животе, болтая ногами и держа в зубах перо, и вздрагивает, когда он случайно видит ее дневник, написанный знаками, которые ее матери вряд ли удастся расшифровать. — Umbagon, — приказывает Деймон, когда Рейнира, как и ожидалось, пытается выскользнуть из его объятий, надув губки, напоминая, что она еще ребенок. Девочка садится к нему на колени с печальной, милой гримаской на своем божественно прекрасном лице, ее колено под его ладонью едва заметно подрагивает в такт музыке менестрелей. — Тут даже нет танцующего медведя.- Лиловые глаза сужаются, и она скрещивает руки на груди, украшенной белоснежным мирийским кружевом. -Мой именинный пир был куда лучше твоего, Деймон. — Конечно, моя прекрасная принцесса, ведь все, что связано с тобой, безупречно.- Вино развязывает ему язык, но не дарует красноречия, и она закатывает глаза. — Я — королева, твоя королева, — настаивает Рейнира, слегка толкнув его в бок и взмахнув роскошными серебряно-золотыми волосами. — Совершенно верно, — соглашается он, снова касаясь ее носа своим. Она тихо чихает. — Но для меня ты всегда будешь моей принцессой. Медовые речи успокаивают ее, и девочка прижимается к нему, любуясь танцующими парами внизу, в их собственном золотом мире. Вскоре она шепчет ему на ухо, что хочет услышать «Времена моей любви», и мечтательно вздыхает под звуки мелодии, которую мать называла грустной и нежной, как и все в жизни юной девушки. Мелодия достигает крещендо, рассказывая о деве, белой, как зима. -Это мирийская песня, любовь моя, — говорит он ей гораздо позже, проводя пальцем по шраму на ее нежных губах. Веселые возлияния, медовуха и терпкое вино, ослабили сдержанность, гуляки звенели рогами и требовали от менестрелей все более непристойные песни, но когда один из них пьяно выкрикнул что-то о ее «маленьком цветке», Деймон, уже далеко не трезвый, ударил кулаком по столу и объявил пир оконченным, не желая, чтобы грязь коснулась его девушки с лунным сиянием в волосах. Рейнира была крайне недовольна, когда служанки принялись готовить ее ко сну. Надувшись, она отослала их прочь, заявив, что хочет, чтобы ее уложил Деймон. Его имя сорвалось с ее губ тихим, взволнованным шепотом, когда он наклонился задуть свечу. — Когда ты впервые поцеловался? — Румянец, вспыхнувший на ее щеках, скрылся под одеялом, но огромные, чистые, как лиловые омуты, глаза смотрели на него с нескрываемым ожиданием. Он вскинул бровь, но предпочел ответить честно: — Конечно, не в детстве, но всего на несколько лет позже, чем ты сейчас. — Кто это был? — Ее надутые губки и обиженный взгляд выдавали бурю еще не осознанных ею чувств. Принцесса с силой бросила голову на подушку, взбивая ее, и он усмехнулся, несмотря на ее гневный взгляд. — Никто важный, моя милая.- Он снова нежно погладил ее волосы, любуясь их сиянием, затмевающим тусклое серебро кос первой девушки, которую он поцеловал под багряными листьями чардрева. — Поцелуй истинной любви дается лишь однажды, и я еще не подарил его тебе, моя истинная любовь. Таргариен задул свечу, погружая комнату в темноту, но почти тут же яркий, резкий дневной свет ослепил его, и он очутился среди травы на холмах суровых Ступеней. Перед ним стояла уже не маленькая девочка, а почти взрослая женщина, одетая в ту же ночную рубашку, что и в ту ночь, когда он поцеловал ее на прощание несколько лет назад. — Почему ты всегда лжешь мне? — Склонив голову, Рейнира смотрела на него почти с холодным любопытством, словно делая собственные выводы. Затем она отвернулась, бросив на него последний, долгий взгляд своих завораживающих бледно-аметистовых глаз. Белоснежное кружево ее слишком короткой сорочки едва касалось нежной кожи ее бедер, трепеща на соленом ветру. — Я знаю, твое сердце не принадлежит мне. — Подожди… — прохрипел он, спотыкаясь о вереск и чертополох, но она растаяла в воздухе, прежде чем он успел умолить: — Не покидай меня.

***

      Раны от стрел с омелой заживали медленно, но он больше не пил маковое молоко. Сны о любви и кошмары потери преследовали его, а страх перед грядущим делал сон чутким. Деймон помнил пир в Драконьем Камне: танцы домочадцев, песни менестрелей, опустошенные бочки вина и взгляды прогнанных нянюшек. Дым от задутой свечи растворился в темноте. Он держал ее маленькую руку в своей ладони и пел колыбельные, пока ее тихое дыхание не убедило его, что она спит крепко. Теперь племянница не войдет в его покои, пока он с безымянной женщиной с чужим оттенком серебристых волос предается страсти. Он не обращал внимания на дерзкие вопросы своей взрослеющей, румяной девочки. Как единственный мужчина в ее жизни, он должен был отвечать ей честно, не допуская, чтобы она сбилась с пути или искала ответы о плотском у других. Ему было трудно отпускать ее даже на занятия с лучшими учителями. Он завидовал ее дружбе с нянюшками, расчесывавшими ее волосы до блеска, и знатными дамами, сопровождавшими каждый ее шаг в золотых туфельках. Теперь он боялся своих снов, и ужас от мысли, что ядовитые слова его сестры могут снова оплести сердце его истинной любви, как зловредные сорняки нежную розу без шипов, терзал его. Война продолжалась, трупы прибивало к берегу на съедение крабам, если только его дракон не опалял их кости. Усталые умы молчали в присутствии измученного короля-воина. С течением очередной луны его военный совет снова спорил о пути к победе. В ночь, когда искры от костра взлетали в обсидиановое небо без привычной россыпи звезд, Деймон, сидя на обломке дерева у шатра, менее роскошного, чем его собственный, но украшенного серебряной печатью морских коньков, погрузился в свои мысли. — Ты должен выбросить из головы этих слабых людей и их глупые советы. Разве не пора это закончить? — спросил его Морской Змей. В глазах этого человека, потерявшего все, что у него было, все еще светилась мудрость — темная фиолетовая глубина бушующих морей, в отличие от бледно-лиловых, туманных глаз его кузины. Королева, Которой Не Суждено Было Править, сама подписала себе приговор в тот день, когда украла драконье яйцо и отреклась от своей крови. Где-то за его ребрами кольнула боль сожаления о том, что старейшины позволили ей бежать на Красной Королеве, вместо того чтобы приковать ее к земле и заставить остаться верной семье. — Посоветуй мне тогда, как делал это прежде, — потребовал Деймон. Никто не служил ему так верно в должности мастера над кораблями, как Лорд Приливов в свое недолгое правление. — Кормилц Крабов прячется в туннелях и посылает своих людей умирать за него, и я больше не хочу рисковать Караксесом из-за проклятого оружия этих мерзавцев. Была уже пора соловьев, когда Деймон покинул Морского Змея, его голова была полна советов о тонкой грани между трусостью и хитростью, а плечо горело от последствий времени, проведенного в компании моряков, распевающих пьяные морские песни. Неизгладимые чернила татуировки отпечатались на его коже, ведь после нескольких кружек эля в свете костра идея позволить одному из моряков вырезать изображение на его нетронутой коже, как это делали победители в далеких землях, показалась не такой уж плохой. Пьяные шаги привели его к дракону, и в его перидотовых глазах мужчина увидел осколок собственной души, прежде чем прислониться лбом к рубиновой чешуе морды, которая нежно ткнула его. Это напомнило ему о первых днях его связи с Кровавым Змеем, когда его руки были красными от порезов мяса, которым он его кормил, а одежда пахла пеплом, но Деймон никогда не чувствовал себя более гордым. Годы, проведенные в одиноких мольбах над окаменевшим яйцом, даровали ему самого свирепого из драконов, но это был зверь дяди, павшего бесславной смертью. Деймон невольно задавался вопросом, не терзают ли Караксеса воспоминания о той внезапной, горькой утрате на Сапфировом острове. При этой мысли его охватывала щемящая тоска. Всадники уходят, но их драконы живут дальше, неся в себе эхо былой связи. Представляя тот день, когда багряные крылья вновь рассекут небеса, но уже под другим всадником, он почувствовал, как по щеке скатилась предательская, горячая слеза. С досадой вытерев ее, принц проклял собственную слабость. — Если я паду, вернись к ней, — прошептал он, зная, что дракон услышит его слова. В ответ из глубин существа вырвалось глухое, утробное ворчание. — Не оглядывайся назад, иначе потеряешься. В гроте у самого моря, сраженный усталостью и опьянением, он рухнул в беспокойный сон. Но вместо того чтобы упасть на острые камни, покрытые ракушками, король нашел приют в мускулистых, багряных крыльях, которые оберегали его с самого детства, укрывая от моросящего дождя. Но даже объятия дракона не смогли избавить Деймона от кошмаров.

***

      Еще не открыв глаз, он уже знал, где находится, — тепло и знакомый аромат окутывали его, как могла только она. Запах карамели, свежих цветов, засахаренных лимонов с изящных пирожных, благоухание букетов и прикосновение пальцев к молочной воде, усыпанной лепестками роз и дольками апельсина, становились еще слаще, когда он с тихим стоном целовал свои пальцы. Сияющая медная ванна в багряном свете потрескивающего камина, пар, поднимающийся дразнящими спиралями, напоминающими маленьких драконов, и влажные следы, ведущие к огромной супружеской постели в их покоях в Драконьем Камне, где он познал с ней истинное блаженство и где он взял ее во второй раз, как мужчина берет женщину, но впервые — с открытыми сердцами. Когда золотистая дымка от ванны и испарения, поднимавшиеся от вулканического сердца острова, рассеялись, оставив лишь характерную влажность в воздухе, он ожидал увидеть ее, раскинувшуюся на шелковых простынях. Рейнира, словно дар, предстанет перед ним, ее нежные руки будут скользить по кремовой коже, указывая путь к наслаждению, ее розовые соски будут ждать его ласк, как младенец ждет материнскую грудь, а ее лунно-белые бедра будут раздвинуты, открывая его взору ее сладостное лоно, полностью принадлежащее ему. Но когда его фиолетовый взгляд упал на ложе, Деймон рухнул на колени, словно пораженный клинком. Там была не зачарованная картина чувственной красоты, а она, сплетенная в объятиях с чужим мужчиной. Грубые пальцы, не знавшие нежности, глубоко погрузились в ее влажное лоно, грубые черты лица исказились от страсти между ее бедер, и яростные толчки терзали ту влажную теплоту, которую, как он считал, должен был знать только он. — Нет… — выдохнул Деймон с болезненным спазмом в животе и с трудом поднялся на ноги. -Ты клялась, что принадлежишь мне, только мне! Ты клялась! — О, Харвин… — сладко прошептала королева в ответ, не слыша его слов, не обращая внимания на его мольбы, его маленькая любовь, взращенная в саду невинности и сорванная только им. — Разве я не отдала ему все, что он хотел, и разве он не отбросил это? В ответ раздалось хриплое мычание согласия, когда мужчина излился глубоко внутри нее и сжал своими грубыми кулаками чистейшие серебряные пряди, которые когда-либо сплетали судьбы на золотых станках. И, увидев, как чужие, грязные пальцы перебирают ее волосы, когда-то ласкаемые его окровавленными руками в ночь перед их свадьбой, Деймон схватился за рукоять Темной Сестры и обнажил клинок, жаждущий мести. — Daor! — Рев вырвался из груди, когда Деймон бросился на мужчину и отсек руку, посмевшую коснуться того, что принадлежало лишь ему. — Dōrī! — вскрикнула Рейнира при виде хлынувшей крови, прежде чем очередной взмах темной стали обезглавил мужчину. Не чистым ударом, как можно было бы ожидать от стали, выкованной в огне его родины, а яростными рубцами и пилами, разбрызгивающими по полу костный мозг. В шелковой, запачканной кровью сорочке, она дрожала, стоя босыми, украшенными драгоценностями ногами на каменном полу. На ее нежном лице, которое он так часто осыпал поцелуями, застыл пепельный ужас, когда он повернулся к ней с окровавленным клинком. Ледяной холод сковал его сердце, и, шагнув вперед, Деймон без колебаний пронзил ее мечом. Прерывистый вздох боли, и слезы покатились по ее осунувшемуся лицу на его руку, которая по-прежнему нежно обнимала ее. Большой палец ласкал хрупкую кожу под ее сиреневыми глазами, полными тоски, а маленькая ладонь притянула его ближе, позволяя мечу еще глубже вонзиться в ее израненное тело и окрасить алым чистый снег ее платья. — Вернись домой…– предсмертный шепот, но в ее словах звучала сила, напоминающая повеления драконов. — Я не знаю, кто я без тебя.

***

Шторм неистовствовал, яростные шквалы терзали воздух, ужасающие волны вздымались, грозя поглотить всё вокруг. Но Деймона не заботило ничего, кроме скорейшего окончания войны и избавления от кошмаров, что терзали его душу. Вопреки мольбам адмиралов и капитанов, он вскочил на своего дракона и взмыл в бушующее небо, сопровождаемый лишь одним военным кораблем под командованием Морского Змея. След, взбитый мощными крыльями, указывал путь к сердцу проклятых островов.

Наспех накинутый нагрудник, покрытый металлом, напоминающим драконью чешую, едва ли мог защитить его от арбалетных болтов и горящих стрел, которыми его осыпали, когда он обрушивал на врагов огненный шторм. Кровь Деймона кипела от воспоминаний: её образ в объятиях другого мужчины жёг его изнутри. Ярость клокотала в нём, когда он испепелял врагов, ведь именно их кампания, направленная против его власти над островами, разлучила его с ней больше чем на год. Но пламя не вечно, и даже самый яростный огонь меркнет под проливным дождем, низвергающимся с небес. Плоть обращалась в пепел, но победа не приближалась. Ночь сгущалась, а шторм лишь набирал силу. Внизу, в бушующих водах, слышались крики и лязг сражающихся, но высоко в облаках — лишь свист ветра и хлопанье крыльев дракона. То ли ошибка, совершенная в спешке, то ли сознательное решение, продиктованное мрачными мыслями, — Деймон так и не понял. Когда Караксес резко дернулся в сторону, уклоняясь от удара, Деймон, не закрепленный в седле, сорвался вниз. В самом эпицентре бури он едва удерживался за кожаные ремни кончиками пальцев. Отчаянный крик вырвался из пасти дракона. В шуме ветра он почти звучал как страх. Казалось, еще миг — и сломанные кости Деймона будут выброшены на берег, как обломки раковин и перламутра. Караксес мог обрести нового всадника, ведь драконов можно приручить снова, а вдовы могут вновь выйти замуж. В мгновение ока, словно между двумя слезами, Деймон увидел её хрупкую фигуру подле другого мужчины, увидел мальчика с золотыми волосами в седле своего дракона. Словно повинуясь неведомой силе, его пальцы разжались, выпуская истерзанные бурей ремни. Изумрудные глаза сквозь пелену дождя и ветра смотрели на него. Красные крылья уже тянулись, чтобы подхватить его, но Деймон сорвался вниз, падение, которое грозило раздробить кости и низвергнуть его в морскую пучину. Ледяная вода сковала его, заполнила легкие, пузырьки щекотали кожу. Инстинкт подсказывал ему оттолкнуться от воды, вынырнуть на поверхность, как учил отец на Драконьем Камне, но он был слишком измучен, смертельно устал от всего. Лазурное небо, испещренное огненными полосами, превратилось в прекрасный, но недостижимый мираж над головой. На мгновение, в мрачном озарении, Деймон задумался: каково это — просто сдаться? Но едва эта мысль мелькнула в его сознании — принц крови и пламени не должен погибнуть под волнами — как он начал погружаться всё глубже и глубже, туда, где не слышно даже тоскливой песни дракона.

***

СЕМЬ КОРОЛЕВСТВ       Сквозь пелену облаков, словно вспышка золота и белого, промелькнула тень, и под сдержанные аплодисменты пятнистый сокол опустился на закованную в темную сталь перчатку, выкованную руками её предков. В богороще, среди толпы, собравшейся на усыпанной галькой и мхом земле, хлопки звучали достаточно громко, чтобы эхом отразиться от семи белых башен Орлиного Гнезда, вздымавшихся на фоне Лунных гор. Но столь же очевидно, как и чистое небо над головой, было то, что её родичи Аррены не впечатлены своей, казалось бы, таргариенской королевой, несмотря на её мастерство в соколиной охоте. Пока сокол клевал лакомство и готовился взмыть обратно в вольер — одно из немногих достоинств, которыми могла похвастаться эта небольшая крепость в Долине, — Рейнира выискивала в скудной толпе знакомые лица. Это был последний день королевского объезда, после которого она и её свита, состоящая из советников и приближенных, должны были вернуться в столицу. По её собственной инициативе поместье её матери было включено в маршрут посещений замков и крепостей. Путь по морю от Когтя до Заячьего Города был недолгим, и хотя Рейнира прибыла задолго до остальной свиты, благодаря стремительным крыльям её золотой драконицы, труднее всего оказалось не пересечь море, а провести людей и обозы сквозь врата заснеженных гор. Она прибыла в Долину Аррен с определенной целью, но до сих пор не решалась осуществить задуманное. За год, прошедший с тех пор, как она стала королевой-регентом, ей довелось пройти немало испытаний: принимать прошения, выносить решения. Её двор сиял прежней роскошью, окруженный символами власти, знаменами драконов, высоко взметнувшимися на всеобщее обозрение. Но лишь теперь она по-настоящему ощутила тяжесть короны, венчавшей её серебряные локоны, которые так хотелось распустить. Обо всем этом и многом другом она писала в каждом своем благоуханном письме мужу, но не получила ни единого ответа. Даже на свои именины Деймон не отозвался на послание, усыпанное лепестками роз и украшенное раковиной с того самого берега, где они обвенчались. Его подарок дожидался его в комоде, в их общих покоях, бережно укрытый слоями тонкой ткани. Известия о войне на Ступенях доходили до неё лишь в виде сухих докладов совета, состоящего из мужчин, которым было невдомек, что её сердце жаждало услышать не цифры и подсчеты воинов и оружия, а вести о ранах и увечьях, нанесенных её мужу и дяде, человеку, ради которого она готова была пожертвовать всем: своей серебряной и золотой короной и даже миром в королевстве. Её единственной надеждой, как она думала, было то, что, несмотря на регулярно принимаемый лунный чай из драгоценного флакона, семя мужа не дало всходов. Но во снах Рейнира видела их вместе, с младенцем с серебряными волосами и румяными щечками. Возможно, ей было бы легче, если бы она могла прижать к груди его сына. Именно одиночество, тоска по нему, привели королеву к матери. Но, казалось, ту мало заботило показательное выступление дочери, устроенное ради того, чтобы произвести впечатление на родственников. Она лишь на мгновение приветливо захлопала в ладоши, прежде чем завести беседу с Девой Долины и её двумя старшими сестрами. И даже не оглянулась на Рейниру, когда все они, в вихре синих и серебряных одежд, скрылись в стенах белоснежного замка. Кузины всегда казались Рейнире скорее занозой, чем надежной опорой, и даже короткое знакомство с леди Джейн Аррен, милой и учтивой девушкой, всего на три года старше, не развеяло её неприязнь к самой мысли о кровном родстве с кем-либо, кроме дяди. Джейн была достаточно привлекательна: каштановые волосы ниспадали волнами, глаза горели тем же ледяным блеском, что и у матери. Но, как и мать, и сёстры, Леди Орлиного Гнезда отличалась не только суровой красотой, но и холодным сердцем. Осени на юге дышали теплом и негой: багряная листва, ароматы гвоздики и корицы, закаты цвета календулы над морем. В Орлином Гнезде же единственным источником тепла казались свечи, горевшие перед чужими богами в септе, куда Рейнира наотрез отказалась входить. Беседы с кузиной и их общими тётками были скованными. Порой Рейнире казалось, что высокий валирийский выговор, проскальзывавший даже в её речи на Общем языке, делал её непонятной для этого круга родственниц, не желавших принимать её в свой круг, разве что для обмена взглядами, полными едва скрытой насмешки. Они снисходительно приняли её настойчивые просьбы показать рисунки, сочтя их «достаточно неплохими», так же как и выслушали песни о куртуазной любви, которые она знала наизусть с детства, лишь заметив, что некоторые слова «вряд ли уместны». — Всё ли в порядке, ваше величество? — внезапный голос прервал её мрачные размышления. Последние зрители покидали богорощу, и к ней подошёл статный мужчина с золотыми прядями в волосах и плащом того же цвета, небрежно перекинутым через плечо. — Солнце скрылось за тучей. — Просто задумалась, — ответила Рейнира, когда сир Харвин Стронг, прибывший в её свите по воле отца, отвесил глубокий поклон. — Им трудно угодить. Что бы я ни делала, этого всегда недостаточно. — Ваше величество… невысокого роста, — с улыбкой склонил голову сир Харвин, возвышаясь над ней. Это замечание, вопреки её мрачному настроению, вызвало у Рейниры смех. — Лично я весьма впечатлён нашей королевой-сокольничей. — Знаю, я лишила Городскую стражу их лучшего командира, но я благодарна вам за ваше присутствие, — вздохнула Рейнира, направляясь вместе с ним к замку. — Мне здесь не нравится, — добавила она, думая не только о холоде в воздухе, но и о ледяных манерах женщин, с которыми её связывала лишь отдалённая кровь. — Интересно… — начала Рейнира, размышляя, не отталкивает ли их благонравие и сдержанность, присущие женщинам с «льдом в венах», тот огонь, что, по словам дяди, пылал в её крови. Но она осеклась, не желая произносить столь личные слова в разговоре с посторонним мужчиной. Деймон бы этого не одобрил. — Моя королева? — взгляд сира Харвина встретился с её взглядом. Даже ощущая его доброжелательность, Рейнира задалась вопросом, не говорит ли он это просто из вежливости. Она достаточно часто дразнила мужа, рассказывая о внимании мужчин, чтобы распознать его признаки. Но в глазах сира Харвина плескалась нежная летняя синева, а не тот истинный фиолетовый, по которому тосковало её сердце. — Возможно, ещё одно посещение Харренхолла развеет вашу печаль? Мой лорд-отец был почтён вашим визитом, и мои дорогие сёстры… — Я уже приняла решения относительно своей свиты, — прервала его Рейнира, не резко, но достаточно твердо. Она прекрасно знала о надеждах, которые питали незамужние сестры сира Харвина. Несмотря на свою мрачную красоту, этот огромный замок, куда она прибыла на своей златочешуйной драконице несколько лун назад, угнетал её. — Но я благодарна вашему отцу за согласие вернуться в столицу. Боюсь, я не смогла бы забраться так далеко на север, не отпустив часть своего совета. В любом случае, наше возвращение домой уже назначено. — Конечно, моя королева, — ответил сир Харвин. Легкий ветер, проникавший сквозь высокие стены внутреннего двора, взъерошил его золотисто-каштановые волосы, и золотой плащ затрепетал на ветру. — Осмелюсь пригласить её милость на танец этим вечером? Деймон бы этого точно не одобрил. — Лорд-командующий, вы, к сожалению, заблуждаетесь, полагая, что в таком месте, как это, найдется место для танцев, — с кокетливой улыбкой ответила Рейнира. Её слова льстили его самолюбию, но не более. Даже если не только сердце, но и тело её тосковало по мужу, она знала, что, несмотря на всю печаль, драконы выбирают лишь драконов. — Боюсь, вы несколько излишне смелы. Рейнира уже собиралась уйти в Девичью башню, где ей были отведены покои с великолепным видом на горы и ворота, способные выдержать натиск любой армии, словно скалы — натиск волн. В этот момент очередной порыв ветра подхватил плащ сира Харвина, и на его сюркоте, словно вспышка белого пера, на мгновение проступило кровавое пятно. Но плащ тут же вернулся в исходное положение. Рейнира заставила себя поверить, что это всего лишь игра света, иначе она не сдержалась бы и бросилась бежать вверх по лестнице башни.

***

      Пир, который, как знала Рейнира, будет скорее подобием трапезы, нежели настоящим торжеством, должен был состояться в главном зале Орлиного Гнезда. Холодное и суровое помещение, отделанное молочно-белым и бледно-голубым мрамором, украшали витражные арки со звёздами и колоннады, обрамлявшие шёлковый ковёр, ведущий к возвышению. Там, в строгой обстановке, возвышался трон её кузины, а над ним висели знамена с лунами и соколами — символами дома её матери. Рейнира сидела перед серебряным зеркалом за столом с ножками в виде соколиных лап. На ней было бледно-голубое шёлковое платье с перламутровым отливом, пышными рукавами-буфами и шнуровкой. Она сожалела, что платье недостаточно тёплое, предчувствуя, что поданные на серебряных блюдах кушанья будут холодными, и даже бледно-зелёное вино в драгоценных кубках не согреет её промёрзшие кости. Лунный вечер, сопровождаемый нежной арфой, разительно отличался от шумных и весёлых пиров Драконьего Камня — с мёдом в кубках, элем в рогах, дымом диковинных трав и грохотом барабанов. Едва Рейнира собралась покинуть относительное тепло своей комнаты, где огонь весело потрескивал круглые сутки, как дверь распахнулась, и вошла её мать с лицом, искажённым ужасом. Прекрасная, с серебряными волосами, уложенными под тонкую кружевную вуаль, украшенную жемчугом, она дрожала, а её руки были перепачканы кровью, внутренностями и белыми перьями. — Muña! — воскликнула Рейнира детским прозвищем и тут же вскочила. — Skoros iksis… — Голубятня, — едва выдохнула мать, прижимая окровавленную руку к тяжело вздымающейся груди. — Я была в голубятне, отправляла письмо… неважно кому… и нашла птицу. Она была тяжело ранена, но… несла это… послание. Сбивчивые слова сменились обрывками письма, которые мать протянула Рейнире. Та едва успела поймать смятые листы пергамента. Мать чуть не упала в кресло — так быстро она взбежала по лестнице в башню. Обрывки наспех написанных фраз — «потерян в шторм», «не видели несколько недель», «считается погибшим», «волнения в гарнизоне», «кризис престолонаследия», «срочно нужен в…» — мелькали перед глазами Рейниры, пока она читала послание. Её собственные руки, изящные и нежные, как любил шептать Деймон, думая, что она не слышит, задрожали, когда она снова и снова перечитывала эти слова. — Я не понимаю, — прошептала она, глядя на капли слёз на своих щеках. Мать наклонилась и грубо вытерла их, холод её колец обжёг кожу. — Здесь написано, что Д-д-д-Деймон п-п-п-погиб. — Нет… — Мать глубоко вздохнула и встала рядом, её длинный изящный палец, украшенный серебром и сапфирами, указал на чернильные строки. — Здесь сказано, что онисчитаютсяпропавшими без вести, они попали в шторм по его приказу, mittys… — Мать разразилась проклятиями на языке, который так и не смогла в совершенстве освоить, и выхватила письмо из рук Рейниры. Охваченная холодом, который преследовал её уже несколько недель, Рейнира задрожала в беззвучных рыданиях и опустилась на пол, уронив смятое письмо, слова которого расплывались от слёз. Холод. Ей было так холодно. Но как она не замечала, что её сердце не бьётся, ледяное, как смерть, уже несколько недель? И она даже не подозревала об этом. — О нет, о нет, нет, нет… — всхлипывала королева, снова чувствуя себя беззащитной, как ребёнок, лишённый утешения дяди, чьи объятия когда-то были для неё колыбелью. — Мама, muña, пожалуйста… — Довольно! — Мать, казалось, с ледяной кровью в венах, крепко схватила её за плечи. Пятно крови резко контрастировало с мерцанием жемчуга. С каждым словом её хватка становилась всё сильнее: — Этим новостям несколько недель, Рейнира. Здесь так и написано: они тщетно пытались связаться с тобой, но ты не отвечала. Ты понимаешь, что это значит? Кто-то перехватил их послания! Ты меня слышишь? Я уверена, кто-то из твоей свиты напал на птицу, которая несла это известие, и… — Мне всё равно! — Если он мёртв… — Не говори этого! — Если он мёртв, ты должна потребовать трон по праву рождения, как королева! Разве ты не видишь? — Голос матери зазвенел от надежд и амбиций, похороненных с тех пор, как корона лишь скользнула по её серебряным волосам, чтобы затем украсить белокурые локоны её дочери. — Неужели ты не понимаешь, что это значит? Может быть уже слишком поздно, если совет сговорится против тебя и использует твоё многонедельное молчание как доказательство твоей неспособности… — Я понимаю, что ты думаешь только о своих амбициях, а не о человеке, которого я люблю и который любит меня! — закричала Рейнира громче, чем когда-либо позволяла себе с матерью. Пошатнувшись, она всё же выпрямилась. Агония сменилась яростью, в её венах закипел огонь. Она швырнула обрывки письма, разорвавшие её сердце, в лицо этой бледной тени женщины, к которой она приехала просить — нет, умолять — вернуться домой. Теперь Рейнира чувствовала лишь отвращение к внезапному оппортунизму, отразившемуся в ледяных глазах матери. — Я видела, как ты шепчешься с леди Джейн. Уверена, ты не раз жаловалась ей на свою дочь, которая так похожа на человека, воспитавшего её с большей любовью, чем женщина, что её родила. Пощёчина развернула её лицо. На мгновение перед глазами Рейниры всё поплыло — звёзды, соль… Мать всхлипнула, и на её прекрасном лице — сердцевидном, с высоким лбом, усыпанной веснушками переносицей тонкого носа и едва заметной родинкой на щеке, — чертах, так похожих на её собственные, — ясно читалось раскаяние. — Милая, я… — Веймонд Веларион пытается захватить власть над Дрифтмарком… С жутким спокойствием, заглушавшим голос матери и резко контрастировавшим с пылающей от пощёчины щекой, Рейнира указала дрожащим пальцем на обрывки письма, где говорилось о волнениях в гарнизоне Прилива и о попытке брата Морского Змея предъявить права на титул, который станет его лишь в том случае, если подтвердятся самые худшие опасения. Только тогда, и не раньше, Рейнира позволит себе поддаться отчаянию. Эта мысль придала ей сил. — Он не имеет права претендовать на Дрифтмарк, пока мы не будем уверены в смерти Морского Змея. Точно так же и Железный Трон не станет моим, пока… — Ты шутишь! Ты должна немедленно отправиться в Королевскую Гавань и дать отпор тем, кто захочет тебя свергнуть! — Пронзительный голос эхом прокатился по залу, отделанному голубоватым мрамором. Это говорила женщина, которая охотно рассуждала о том, как должна вести себя королева, что ей делать и говорить, но сама была лишь вдовой принца, третьей дочерью незначительного лорда. — Не сейчас. Сперва Дрифтмарк, — отрезала Рейнира. В её мыслях царили хаос и смятение, вещи в комнате были разбросаны. — Я не позволю Веймонду Велариону попрать волю дракона и установленные нами, а не кем-то другим, законы престолонаследия. Я бессильна помочь Деймону, пока не появятся новые известия, но я обязана сделать всё возможное для мира и процветания королевства. Я не предам людей Короны, которые годами верно служили, охраняя Прилив и Дрифтмарк, и не отдам их на растерзание этому трусу и его увечным сыновьям, затеявшим грязную узурпацию. — Вернувшись в столицу с поджатым хвостом, ты будешь растерзана советом, словно ягнёнок, приготовленный к закланию, — с горечью произнесла Эймма. Слова её кольнули Рейниру, но эта боль была ничем по сравнению с той утратой, которую она боялась испытать, но не могла себе позволить сломиться. — Я пожертвовала всем, чтобы стать королевой, всеми своими сыновьями, последними крохами достоинства, и не для того, чтобы ты бросила всё это на ветер из-за своей любви к нему. На мгновение Рейнира вскинула руку, но тут же опустила её, покачав головой. Она смотрела на руины их связи — связи, которая разрывалась уже не раз, но, возможно, никогда с такой жестокостью, как в тот день, когда мать отдала её. Она вспомнила, как наивно надеялась вернуть мать ко двору, где ту ждали лишь мучения и крах амбиций. — Прости, — сказала Рейнира, резко распахнув дверь своей комнаты. — Прости, что он выбрал меня, а не тебя.

***

      Лишь когда золотые крылья её драконицы рассекли волны залива Раков, Рейнира осознала, что, несмотря на застывшие на щеках слёзы, самым нелепым в её облике было то, что она всё ещё была увешана жемчугом и драгоценностями и облачена в кружевное платье. Безумный смех вырвался из её груди, когда она увидела своё отражение в лунной воде. Даже крепко пристёгнутая к седлу цепями и кожаными ремнями, она казалась себе смешной — настоящая маленькая королева, — когда шёлк её платья дико развевался на ветру, а Сиракс пролетала к западу от мыса Кракенс-Коготь. Всего несколько часов назад её занимало лишь то, что мать недостаточно громко аплодировала её успехам в соколиной охоте, а теперь она неслась сквозь туманные облака, не зная, вдова ли она, одержимая лишь исполнением долга. Если она хоть на миг позволит себе поддаться мраку, то погибнет. Эта мысль гнала Сиракс вперёд сквозь беззвёздную ночь. Вспышки света на тёмно-синем горизонте, на фоне которого чётко вырисовывался замок Прилива, стали первым предвестием грядущего. Крылья снова коснулись солёной воды, прежде чем она заставила свою драконицу взмыть над битвой, бушевавшей на островке. Из военного корабля, пришвартованного в порту у подножия замка, в темноту полетели залпы стрел. Пронзительный свист, с которым они неслись к каменным стенам, звучал для неё почти как музыка. Битва была в самом разгаре. Спускаясь всё ниже, пока золотая чешуя вновь не заблестела над мутными водами, Рейнира увидела горящие знамена с трёхглавым драконом и услышала боевые кличи старых, истинных, храбрых воинов. Часть её разума понимала несправедливость, которую чувствовали потомки Морского Змея. Остров, дарованный их предкам, находился под контролем Короны со времён предательства, совершённого Королевой, Которой Никогда Не Было. Но это не могло унять клокочущую в венах ярость при виде символа её собственного дома, опозоренного и растоптанного. В глубине души Рейнира знала, что никогда не собиралась приземляться и искать мирного исхода. Её ноздри раздувались от запаха дыма, который она учуяла ещё при чтении скрытого от неё письма — она этого не забудет. Другая её часть — низменная, тёмная, выкованная по его образу — жаждала положить конец этой гниющей ране между ней и людьми, которые в ужасе закричали, когда крылья золотой драконицы подняли шквальный ветер и раскачали их корабль, словно щепку на волнах. Арбалетный болт, просвистевший совсем рядом, стал последним дозволением, чтобы высвободить пламя войны, которое, как она знала, таилось в её драконице, но которое она никогда не видела своими глазами с тех пор, как та вылупилась у неё на руках. Волна восторга прокатилась по её телу, когда огненный шквал обрушился на врагов и расколол корабль надвое. Ей даже не нужно было приказывать Сиракс преследовать бегущих в кипящую от жара пучину. Закрыв глаза, она могла представить, что крики принадлежат людям Триархии — тем, кто, возможно, отнял у неё мужа, — и что рёв её драконицы отзывается эхом рёва Караксеса, о котором не было ни слова в письме. Открыв глаза, Рейнира больше не чувствовала себя нелепо, даже в своём шёлковом платье, усыпанном жемчугом, на котором тлели угольки и которое потемнело от сажи, с обрывками кружева, опадавшими, словно лепестки роз, на горящую воду, с распущенными на ветру серебряными локонами. Она чувствовала себя сильной. Водоворот эмоций — отрицание, горе, зависть, сожаление — всё это скручивалось в тугой узел у неё в животе. Она чувствовала всё это, выкрикивая свои страхи — страх потерять его, страх жизни без него — и сжигая до последнего человека тех, с кем её когда-то чуть не заставили породниться, — ягнёнка, приготовленного к закланию.