Глава 13.

       Ступени       Смерть оказалась совсем не такой, какой он её себе представлял, хотя и был знаком с ней по бесчисленным посещениям царства теней. Уход из жизни оказался на удивление…умиротворяющим. Сотканный из шёлковых, нежных прикосновений к его коже и тёплых дуновений, когда её пальцы ласкали серебро его волос, он был куда более приятным, чем мог ожидать. Когда он был ещё совсем крохой, трёх зим от роду, кормилица рассказывала ему, что жизнь его матери забрала не ужасная родильная горячка, а закутанная в плащ фигура Незнакомца, использующего хитроумные орудия, чтобы собрать души, которые он считал своейпо праву. С её дрожащих губ тогда сочилось сладкое молоко. Деймон никогда не доверял ни одному из шести других богов, будь то Воин, Отец или Мать. И лишь однажды, когда он преклонил колени перед Старым Королём, своим дедом, и тот велел ему быть храбрым, справедливым и защищать невинных, он почувствовал к ним крохотную долю того благоговения, которое питал к своей племяннице, дарованной ему богами, число которых вдвое превышало число Семерых. Деймон затянул пояс с мечом Висеньи и поклялся защищать младенца, пусть и не рождённого от его семени, но несомненно от его крови. Однако он никогда не был благородным рыцарем из сказок, которыми он убаюкивал её на руках. Не рыцарство заставило его спасти её от пут истории, не долг, а скорее властное желание. Прекрасной деве, которую он спас, похитив из колыбели, нужно было защищаться лишь от дракона внутри него самого.       Он никогда не находил утешения в септе, даже под опекой своей кроткой тётки и довольно строгой двоюродной бабушки. Принц скореес презрением смотрелна септона, проводившего обряд бракосочетания с его бронзовой женой. Для него семь небес были не более чем сказкой, которую рассказывали детям в дальних уголках известного мира, чтобы наполнить их сны чудесами о драконах и вивернах. О потустороннем мире Четырнадцати Огней ему было известно мало, большая его часть была утрачена в пламени Рока. Но он никак не ожидал, что царство драконов будет сопровождаться криками чаек и плеском волн. И уж тем более он не думал, что древние боги позволят ему склонить голову на колени женщины с невероятно огромными глазами цвета сирени и солёными волнами прядёных серебряных и золотых волос. Он принял дар их самой яркой звезды, истинной валийской девочки, восхитительного ребёнка, и сделал её своей женой, испив рубиновых капель крови, сочащихся из её нежных, как ива, губ. И подобно дракону, охраняющему своё золото, он лелеял свою драгоценность. Дракон, укрывший под своим крылом птенца, защищая её от всего, кроме него самого.       Деймон украшал её с великолепием, осыпая дорогими драгоценностями, которые истощали его казну, и окутывал кружевными покрывалами, скрывавшими её звёздные локоны, которых не дозволялось касаться никому, кроме него и её служанок. Он жаждал быть рядом с ней в любое время дня, отчаянно желая уловить хотя бы слабый аромат её духов, водя пальцами по замысловатым узорам, оставленным её ангельским смехом на подушках его ложа, после того как её уносили обратно в детскую. Он пылал страстью к ней в самые тёмные часы ночи, желая ощутить ещё не проявившиеся изгибы её тела не только сквозь парчу платьев, скреплённых булавками и лентами по её всё ещё миниатюрной фигурке, но и своими собственными руками.       За свои ночные прегрешения он заслуживал кары любого истинного бога. Поэтому в объятиях смерти он искал единственное возможное для него искупление — нежность её губ, прикосновение к лицу, дышащему кротостью, тронутому солнечным румянцем и озарённому лунным сиянием. Смерть опьяняла сладостью, как её поцелуй, но едва они слились, как идиллия галечного берега под перламутровым небосводом развеялась. Неведомая сила, словно вопреки судьбе, вырвала его из морской пучины, возвращая к жизни под раскаты бушующей грозы. Он жаждал смерти, чтобы обрести свободу рядом с ней, он желал утонуть, чтобы избавиться от её власти, но судьба распорядилась иначе. Он выжил. Его лёгкие наполнились влажным воздухом, когда кожа коснулась мокрого песка, переплетённого водорослями. Вернувшись к чувствам, Деймон осознал, что дышит без обжигающей соли в горле. С усилием вдохнув полной грудью, он понял, что оторван от своего дракона и выброшен на вражеский берег. В мыслях он позвал её:ñuha jorrāelītsos— те самые слова, которыми он когда-то просил её руки, обращаясь к своей маленькой любви. Этот зов сорвался с его губ, когда чужие руки вытолкнули из его лёгких последние остатки морской воды. Его голос звучал как рёв дракона, который всё ещё бился крыльями в буре над скалистыми утёсами, тщетно ища своего павшего всадника и извергая пламя в узкие расщелины, куда Караксес не мог добраться, чтобы покарать тех, кто его нашёл, как не мог он достичь и своей кровной родни. —Zaldrīzes hen embar, — чужие голоса с непривычным певучим акцентом окружили его, когда его взяли в плен. Чужой, искажённый диалект его родного языка не принёс утешения в этой тёмной морской пещере. Морской дракон, — говорили они. Теперь, спустя часы, дни, недели — время для него словно остановилось — после той роковой ошибки, когда он отпустил поводья, связывавшие его с драконом, мужчина больше не чувствовал себя драконом и не считал себя достойным им быть. Вдали он всё ещё слышал крики Караксеса, и эта боль терзала его сердце. Он больше не дракон — лишь пленник. Его отец сражался в Дорнийском море, когда Деймон был ещё младенцем на руках у матери. Весенний Принц и его брат вместе с королём-отцом вернулись в город как триумфаторы, но он, второй сын, Принц Города, Беглый Принц, теперь всего лишь пленённый король, у которого нет наследника, чтобы передать ему свою корону.

***

Семь Королевств.       Считается, что быть Десницей Короля — незавидная участь, бремя огромной ответственности и скудной награды. Весной, когда всё цветет и земля щедра на урожай, а осенью, когда яблоки наливаются золотом, мощёные улицы королевств полны ликующего люда, приветствующего своего Короля и его юную Королеву. В храмах и септах неустанно горят алые восковые свечи, возносятся молитвы о её здравии, и все молят богов о наследнике, о принце в её королевской утробе. Однако с приходом суровых зимних ветров, когда из Цитадели под знамёнами драконов вылетают белые вороны, ни знатные лорды, ни простой люд не осмеливаются открыто выступать против своих законных правителей. Но всё громче ропот слышится в адрес того, кто занимает самую высокую башню Красного замка. Воистину, неблагодарный это труд — стоять у подножия трона, окружённому мечами поверженных врагов. Ибо когда королевство процветает, хвала возносится Железному трону и драконам на нём, но во времена невзгод именно на Малый совет и его членов обрушивается гнев народа.       С золотой булавкой в виде драконьего когтя на своём сюрко, Лютор пережил более десяти лет бурь: ропот купцов из-за взимаемых пошлин и вражду соперников из-за спорных пограничных камней. Все дела, большие и малые, в конце концов оказываются на его перегруженном столе. Нельзя сказать, что его суверен, находясь рядом, уклонялся от своих обязанностей. Напротив, Деймон был — есть, поправляет себя Лютор, — столь ответственным правителем, сколь принц с кровью дракона мог быть. Просто он был — и будет вновь — ещё более предан своим супружеским обязанностям. В начале его блистательного правления заседания совета прерывались внезапным появлением юной королевы в розовых шелках. Она, едва держась на ногах, подходила и устраивалась у него на коленях, с пальцем во рту и надутыми губками. Предполагалось, что подобные помехи будут пресечены.       Но этого не произошло. Ибо если было что-то, чего Деймон не мог вынести, так это упрёков в адрес своей своенравной племянницы, которая с каждым годом становилась всё более непокорной. — Не говори её матери, — однажды велел он, когда Лютор увидел, как он тайком кормит девочку очередной порцией сливочного торта. — У моей маленькой девочки слабость к сладкому, — оправдался он, прежде чем нежно поцеловать её в измазанные сахаром губы. На этом дело не кончилось. Тайком пронесённые мимо матери сладости сменились драгоценностями всех цветов радуги, вшитыми в кружевные чепцы, что укрывали пряди серебра и золота от посторонних глаз. Наградой же стали поцелуи гораздо менее невинные. Лютор, деливший ложе со множеством девиц и блудниц — ибо у него не было жены, — умел отличить девственный поцелуй в щёку от поцелуя девушки, ещё не познавшей первой крови, от поцелуя в шею цветущей девы, жаждущей ласки языком, в которой ей было отказано. Лютор не раз видел, как эта маленькая грация мчалась к своему королю-изгою, чтобы оказаться в его объятиях — в тех самых интимных объятиях, которые двор давно перестал обсуждать вслух. Взметнув атлас юбок, она обвивала его ногами, сбивая с толку зрителей, и зарывалась в него, словно стремилась быть проглоченной целиком, осыпая поцелуями, словно жемчужинами в своих волосах, линию его челюсти.       Откуда она научилась таким поцелуям, не тем нежным, что бывают в сказках, а чувственным, которыми обмениваются любовники, было неизвестно. Однако в уединении королевских покоев, в святилище, куда Лютор, как друг, имел доступ, он кое-что узнал об истине. Он видел самодовольный взгляд своего друга, ощущал исходящий от него жар доминирования, когда девочка-невеста сидела у Деймона на коленях, а его руки, почти такие же большие, как её голова, нежно обнимали её, едва наметившиеся изгибы, а её маленькие пальчики играли с расстёгнутым воротом его дублета, открывая взгляд на полосу кожи, отмеченную боевыми шрамами и остатками сладких ощущений.       Однажды, невольно подслушав их разговор, он не хотел быть свидетелем, но застывал, как заворожённый, видя, как взрослый мужчина обнимает девочку со спины, их силуэты вырисовывались на фоне пламени, которое могли выдержать только те, в чьих венах текла кровь дракона. — Веди себя хорошо, ñuha jelevre, — услышал Лютор, как Деймон ворковал ей, словно младенцу, и наклонился, чтобы уткнуться носом в её затылок. — Никаких больше истерик,tala, — сказал король, и только потому, что их невольный свидетель закрыл глаза в этот момент, он не увидел, как её кожу пронзили зубы. — Но я скучаю по тебе, ñuha azantys, — услышал он жалобный голос маленькой королевы, её губы презрительно скривились, а ножка в туфельке топнула по полу. — Я скучаю по тебе ночью,kepa, — прошептала она так тихо и печально, что её почти не было слышно на фоне шипения Деймона. Его познания в высоком валирийском языке были ограничены, но он уже тогда хорошо различал слова «дочь» и «отец», так же как знал, что вдовствующая принцесса — женщина, не похожая на других, настояла на том, чтобы её дочь оставалась подальше от когтей дракона ещё много лет. Драконы были повсюду, куда ни бросал взгляд Лютор, идя по запутанным коридорам Драконьего Камня. Статуи, изрыгающие пламя виверн, гобелены с изображением сереброволосых женщин, совокупляющихся с ездовыми животными, и даже сквозь витражи можно было различить грозного дракона с бронзово-зелёной чешуёй, летящего вдали.       Странные традиции братьев, женящихся на своих сёстрах и делящих с ними ложе, чтобы излить своё семя и зачать детей, которые со временем будут делать то же самое друг с другом, — всё это стало известно жителям этой земли после Завоевания. Однако именно драконья преданность, которую он наблюдал между королём и королевой, позволила ему понять, что их связывает не только кровное родство, но и плотская страсть. Именно поэтому он боялся возложенной на него задачи, нерешительно останавливаясь перед королевскими покоями; десница предпочёл бы столкнуться с ворчанием торговцев и разбираться с враждой соперников, чем встретиться с девушкой, уединившейся на острове своих предков.       Последние недели были полны неразберихи и тревоги. О пропавшем короле не было никаких известий, зато о его супруге, королеве, ходило множество беспокоящих слухов. Лютор переживал, что его заботы станут для неё дополнительным бременем. Стража в серебряно-золотых доспехах, украшенных гербом трёхглавого дракона, склонила головы, пропуская его в предбанник Башни Морского Дракона. Несмотря на то, что Лютор занимал высокий пост уже более десяти лет, это явное почтение всё ещё вызывало у него волнение. Он помнил своё низкое происхождение.       Для тех, кто родился с «золотом на голове и ихором в жилах» — правящей династии, чья история насчитывала более ста лет, — повиновение было нормой, а почтение — заслуженной наградой. Однако, наблюдая за отношениями короля и его юной королевы, Лютор понимал, что, привыкнув к беспрекословному служению, они искренне заботились друг о друге. Возможно, даже слишком сильно. Королева была совсем ребёнком, когда её привезли во дворец. Слёзы блестели в её лиловых глазах, ресницы были словно запорошены снегом. Она быстро показала свой характер, кусая горничных, пытавшихся её одеть. Только королю дозволялось завязывать красные атласные ленты на её пышных платьях и надевать тончайшие кружевные чулки на её полные ножки. — Я хочу своего Деймона! — кричала она так громко, что дрожали стёкла старинных арочных окон.       Лишь после того, как король целовал её в обе щёки, в маленький красный носик и, наконец, в дрожащие губы, девочка снова начинала улыбаться. Но даже тогда она не отпускала его, выбирая для него кольца и играя с ними весь день. -Моя жадная маленькая любовь, — с нежной улыбкой говорил король своей жене, которую он ласково называл — драконосердой. Когда Лютор вошёл в приёмную королевских покоев, его вновь поразила сила их связи. Её отпечатки были повсюду: инициалы короля и королевы, переплетённые с виноградными лозами, украшали каменные стены, казалось, источавшие жар даже сквозь проливной дождь за окном. Нерешительность на мгновение сковала его посреди комнаты, но неодолимое желание узнать правду повлекло туда, куда ему не следовало заходить, где он надеялся найти ответы на свои вопросы.       Сквозь приоткрытые тюлевые занавеси из тончайшего ленгского шёлка в опустевшую спальню короля и королевы проникал тусклый осенний свет. В затхлом воздухе, полном запаха запустения, плавали пылинки, и даже приторный аромат ландышей не мог его скрыть. С тех пор как она прибыла, королева не провела ни одной ночи в супружеской постели, как ему поведали её служанки. Их одежда — изорванные лоскутки бледно-голубого шёлка, лица в пятнах пепла, щёки, испещрённые слезами, а в звёздных волосах — осколки жемчуга, словно снежинки. Сожжение Дрифтмарка не потрясло её так сильно, как весть о том, что король пропал без вести — и до сих пор не вернулся с войны на истощение.       С лиловой яростью она встретила Малый совет и прибывших придворных на берегу своего истинного дома, где она не просто супруга, но и принцесса по праву рождения. Серебряно-золотая корона гордо венчала её голову, когда Рейнира рассказывала о случившемся — о том, что она совершила. Лютору, мужчине на пороге сорокалетия, не имеющему собственных детей, было нелегко осознать, что очаровательный ребёнок, сияющий от восторга, с копной серебристых кудряшек, которого когда-то гоняли по коридорам няньки, превратился в столь неземную красавицу, что мужчины не могли отвести от неё глаз, несмотря на грозную репутацию её мужа. Ему почти невозможно было совместить образ невинной девочки, которую он поклялся защищать перед дядей и матерью, с образом сломленной горем королевы-дракона, предавшей огню врагов и оборвавшей последнюю ветвь древнего рода.       В комнате царило явственное ощущение хаоса, созвучное буре за окном, и это лишь усиливало его любопытство, ведь сюда не дозволялось входить никому, кроме слуг. Подушки беспорядочно валялись на каменном полу, опрокинутые флаконы с розовыми духами источали сильный аромат, от подноса с сушёной лавандой осталась лишь лиловая пыль, а из детской книги сказок были вырваны страницы. На почётном месте на столе с драконьими когтями лежал старинный меч с рукоятью, инкрустированной рубинами, красными, как свежая кровь. Даже его тщательно обыскали, словно что-то искали, оставив лишь ключ, торчащий из комода, — словно у того, кто это делал, не осталось времени. — Ты был выбран моей Десницей, потому что я знал, что за твоей силой скрывается острый ум. Не разочаруй меня, — однажды сказал ему Деймон, и эти слова эхом отозвались в голове, когда он, с капелькой пота на виске, возился с ключом, пока не открыл спрятанный внутри секрет.       Рука его дрожала, когда он извлёк то, что ему не следовало видеть. Десница понял это, едва взглянув на тёмные линии на пожелтевших листах пергамента, но его неудержимо влекло к ним, как мотылька к пламени. Рисунки, на фоне которых чувственные гобелены с сереброволосыми всадниками на драконах, жаждущими крови сородичей, казались блеклыми, поражали контрастом света и тени в изображённых непристойных сценах. Изящная рука, принадлежавшая, несомненно, ей, их королеве красоты и целомудрия, водила по пергаменту, запечатлев на нём безошибочно узнаваемое обнажённое тело короля — настоящего повесы, каких поискать. В юности, в первые дни службы в Городской страже, Лютор часто сопровождал юного принца в бордели, скрытые в самых тёмных закоулках города. Он видел, как тот сгорал от похоти, глядя на самых красивых и юных дев с серебряными волосами, ползущих к нему, но которым было запрещено его целовать. Уже став королём, Деймон вызывал их к себе в покои — в те времена, когда он ещё утолял свою страсть на стороне. Лютор был свидетелем его неистовых встреч с куртизанками, привезёнными из садов наслаждений Лиса и Волантиса, и этого было достаточно, чтобы узнать его даже по угольным наброскам. Против воли, картины встают перед его мысленным взором, хотя он и пытается отвести взгляд от эскизов мускулистого, словно зверь, мужчины и испуганной, как лань, девушки. Несмотря на несомненную красоту и тонкость линий, в них есть что-то тёмное и порочное. По ветхости пергаментов Лютор понимает, что они были созданы до бегства короля.       На некоторых из них король изображён в одиночестве. В том, как он развалился на кушетке во всей своей красе, чувствовалось что-то змеиное. Даже в выцветших карандашных линиях сквозило превосходство, а на лице играла усмешка, словно тот бросал вызов королеве — дочери своего брата, — предлагая ей наблюдать за тем, как его рука скользит по члену, преподавая извращённый урок плотской науки. Лютор понимает, что ему не следует продолжать изучать эти грязные наброски, но когда капля пота падает на нарисованные на выцветшем пергаменте капельки соли, он чувствует непреодолимое желание — соучастие — увидеть больше. Другие эскизы, казалось, были нарисованы по воспоминаниям о твёрдости короля в её неопытном рту, о маленьких пальчиках без колец, если не считать обручального, надетого у основания пальца, над копной серебристых волос. Ещё больше рисунков изображали их сплетёнными воедино, подобно глифам их имён, вырезанным на изголовье кровати из чардрева. Там же были и другие рисунки. Они заметно отличались по стилю. Они были нарисованы самим Деймоном — стиль его был груб, как и руки, он не обладал талантом своей племянницы в обращении с кистью и карандашом. Большинство из них изображали её сладко спящей. Укутанная в шёлковые простыни, среди подушек из лебяжьего пуха, она представала ангельской красотой, невыносимо юной в этом образе. Во сне она могла быть принцессой, а мужчина, которого она любила, — принцем её грёз.       Последний из эскизов показывал кокетливую маленькую королеву в позе ещё более сладостной, но и более опасной, чем любая куртизанка. Её маленькие ручки прикрывали крошечные груди с сосками, похожими на шиповник, а провокационный изгиб пальца, несомненно, должен был соблазнить короля бросить свои картины ради неё. Лишь когда последний лист пергамента, на котором были изображены молочные ноги, раздвинутые жилистой рукой с перстнем-печаткой с трёхглавым драконом, обрамляющим нежную сладость едва распустившихся, но пухлых лепестков, расплылся, словно король больше не мог этого выносить, Лютор уронил рисунки и почувствовал себя опалённым драконьим пламенем. Порочные и извращённые, король и королева, мужчина и девушка — отпечаталось у него на веках. Но пергаменты снова были спрятаны под замок, и он покинул спальню, охваченный бурей эмоций, и поспешил в солярий королевских покоев. Он задержался слишком долго и теперь жалел об этом.

***

      Орнаментированные петли, столь же изысканные, как и сверкающие изображения обсидиановых драконов на массивных эбеновых дверях, скрипят от силы, с которой Лютор врывается в солярий — величественную, но изящную комнату с гладкими стенами, высеченными прямо в скале. Украшенный золотыми рунами под множеством чёрно-красных знамён, открывшийся ему вид заставляет его остановиться. В центре комнаты стоит внушительная фигура Лионеля Стронга, с влажными мехами на плечах и золотой цепью должности поверх парчовых одежд. Его сын и незнакомая Лютору женщина стоят в тени. Стронг возвышается над хрупкой девушкой в простом платье из белоснежной ткани, с вышитыми рубинами на тонком стане. Вокруг неё разбросаны обрывки ткани, подушки и иглы. Она всё ещё вышивает рубашки для своего мужа, серебряными иглами и золотыми нитями вплетая его имя в рукава, чтобы даже прачки не забыли, что он принадлежит ей. Трогательная картина — верная жена, терпеливо ждущая возвращения мужа с войны, если бы не холодный очаг с остывшими углями и уколы на её маленьких пальцах, с каплями крови, сверкающими, как рубины в её обручальном кольце.       — Что всё это значит? — резко спрашивает Лютор. В её лиловых глазах над бледными щеками стоят серебряные слёзы — служанки рассказали ему, что юная королева не находила себе места с тех пор, как упала на берегу острова, задыхаясь от сажи. Пурпурные вены, пульсирующие на висках магистра над законом, подсказывают Лютору, что его громкий голос только что стих. — Почему Её Милость… Беспомощный жест в сторону этой сцены: она сидит, съёжившись, на изысканных коврах на холодном полу, словно пытаясь раствориться в камне, ткань её платья струится вокруг, словно нимфа, покоящаяся на плавающих лепестках кувшинки. На мгновение Лютор задерживает дыхание, чтобы отогнать угольные линии, всё ещё пляшущие перед глазами. К счастью, тощий серебристый кот, привезённый из Красного замка, чтобы утешить свою госпожу, трётся о её ногу с тихим, печальным мяуканьем. Это помогает отдалить порочные и греховные образы её в объятиях дяди.       — Ах, мой добрый лорд Десница, боюсь, так больше продолжаться не может. Лорд Харренхолла тяжело вздыхает, и Лютор чувствует себя как никогда далёким от сочувствия к человеку, который был занозой в его боку столько, сколько он себя помнит. — Я призвал своего собственного целителя, надеясь вернуть королеве рассудок, но боюсь, она желает лишь оставаться затворницей в этой башне, играя со своим котом и вышивая рубашки. Взгляд на незнакомую женщину, всё ещё стоящую в тени комнаты, с бледной кожей, вороными волосами и выпуклыми оловянными глазами, и ещё один — на юную королеву, которая прижимается ближе к своему четвероногому компаньону, ничего не говоря, лишь бросая на магистра над законом полные презрения взгляды из своего блестящего лилового омута глаз. — Есть неотложные дела, которые нужно обсудить. У нас нет вестей о короле уже несколько недель, кроме слухов о его драконе, которого видели без него, не говоря уже о последствиях необдуманных действий на Дрифтмарке. И если королева не может действовать разумно, то она должна быть отстранена от своих обязанностей… Скрывая презрение под маской вынужденной учтивости, Лютор сообщил: — Пришли вести со Ступеней. Морской Змей погиб — его тело и тела его воинов выбросило на один из островов, занятых Железным флотом. В комнате повисла гнетущая тишина. Лютор совсем иначе представлял себе этот момент.       Смерть Корлиса Велариона не стала для него личной потерей — флот дома Веларионов, конфискованный после раскрытия заговора принцессы-предательницы и ее коварной дочери (в чем Лютор сыграл не последнюю роль), давно служил короне. Но теперь, после гибели Корлиса и его сына, после трагедии Дрифтмарка, не осталось ни одного наследника мужского пола, способного занять место лорда Приливов. Это порождало множество проблем и открывало новые возможности. Более того, гибель последнего Велариона лишь усиливала тревогу за судьбу пропавшего короля. Лишь тихий звон упавшей иглы и прерывистый вздох молодой женщины, разрывающейся между надеждой и отчаянием, нарушили молчание. — Если… Морской Змей мёртв, значит ли это… — начала она. — Король, скорее всего, тоже мёртв. Другого объяснения его исчезновению нет, — резко отрезал лорд Стронг, отмахнувшись, словно от назойливой мухи. Двенадцать лет брака были стерты, словно их и не было. — Королева явно не в себе, и я настаиваю на создании Регентского совета. — Мой Деймон… Король… он может быть жив! Вести со Ступеней идут так медленно из-за штормов… ведь так, Лютор? — прошептала королева, в ее голосе звучала отчаянная надежда, смешанная с болью. Ей было не до слов магистра над законом; возможно, Рейнира их даже не слышала. Но Лютор не мог дать ей ложную надежду. Слеза скатилась по ее щеке и упала в мех кота, который прижался к ней, словно пытаясь утешить — последний дар ее дяди.       Рейнира сидела на полу, окруженная белыми рубашками, которые ее муж, быть может, никогда не наденет. Ткань лежала перед ней, как погребальный саван, — невеста смерти. В памяти всплыла картина десятилетней давности, одна из ее любимых игр в первые месяцы счастливой семейной жизни на этом острове. В белых шелках, с цветами вереска в волосах, она просила мужа разыграть их свадьбу, и он, надевая ей на плечи плащ, целовал ее после каждого «обета». Этот черно-красный плащ с рубиновой вышивкой дался ей нелегко — ее нежные пальцы с трудом справлялись с плотной тканью, но Рейнира отказывалась от наперстка, потому что каждый укол и каждая капля крови «исцелялись» поцелуями мужа. — Сир Харвин, вы же сами говорили, что мои письма королю могли задержаться из-за штормов, правда? — словно ребенок, она с отчаянием ищет поддержки у человека, который так усердно пытался ей угодить. Каждый его букет благоухающих цветов, каждое приглашение на прогулку в саду проходили под бдительным надзором Десницы и его шпионов. Но теперь в его взгляде не осталось и следа былой учтивости, когда её огромные, бледно-лиловые глаза молят о помощи лживого друга.       Он украдкой бросает взгляд на отца. Обычно такой дерзкий и самоуверенный, крепко сложенный мужчина, сверкающий золотом одежд, сейчас казался волком в овечьей шкуре. Он медленно качает головой, и кажется, будто перед ними не королева, а испуганная кобылка, которую он боится спугнуть. — Не помню, чтобы я такое говорил, моя королева. Возможно, вам приснилось, — отвечает он тихо, но достаточно громко, чтобы её прекрасное лицо исказилось от замешательства. — Позвольте нашему лекарю помочь вам, моя королева. Вам нужно отдохнуть и оставить эти дела на попечение мужей из Малого совета. Упомянутая целительница, довольно привлекательная и неожиданно молодая, как замечает Лютор, с брошью в виде серебряной совы на синем шерстяном платье, остаётся в тени, но её губы кривятся в презрительной усмешке. — Я всё равно не верю, — шепчет Рейнира, погруженная в свою душевную боль. Она прячет лицо в блестящую шерсть кота и судорожно вздыхает. — Мой принц никогда бы меня не оставил. В этот момент, после её тихого чихания и ответного мяуканья кота, так легко поддаться этой иллюзии и забыть о жестокой правде: он её бросил. Однако терпение старшего из Стронгов, и без того на пределе, лопается. Со стоном досады Лионель Стронг грубо поднимает её с пола, схватив за самые корни серебристо-золотых волос — прядей, сверкающих, словно лунный свет, которые её дядя так бережно хранил под кружевами и драгоценностями. Вопль боли сменяется испуганным всхлипом, когда его тяжёлая рука хватает её за нежное лицо и грубо притягивает к щетинистой бороде, от которой летят брызги слюны. — Это не глупая сказка! Неужели ты не понимаешь, что твоё бездействие погубит нас всех? Ты не достойна быть королевой-регентом! Тебе место в этой башне, со своим зверьём! В мгновение ока, прежде чем кто-либо успевает пошевелиться, потрясенные этой грубой жестокостью, он наносит ей такой сильный удар по лицу, что хрупкое тело отлетает обратно на пол. Затем он пинает кота, который ещё меньше её, и тот с жалобным писком отскакивает в сторону. — Не трогайте его! — вскрикнула Рейнира, не чувствуя собственной боли, и кинулась к коту, словно защищая самое дорогое, что у неё осталось после ухода мужа. Кот, сжавшись в комочек от ужаса, лежал у холодного очага, покрытого тёмной золой. -Он такой маленький! Когда рассеялась поднятая суматохой пыль, на лице Лионеля Стронга промелькнуло подобие смущения, но было уже слишком поздно. Его невнятные, словно выдавленные из себя извинения прозвучали пусто и неубедительно. — С вас довольно! Убирайтесь, пока я не призвал Королевскую стражу и не отправил вас в темницу! — прорычал Лютор, заслоняя собой Рейниру. Он едва сдерживал ярость, готовую вырваться наружу, даже несмотря на приближение его сына. — Поднять руку на особу королевской крови — это измена. Её Милость имеет полное право лишить вас всех званий и владений, и молитесь, чтобы она этого не сделала. Одного взгляда на Рейниру было достаточно, чтобы понять её беспомощность. Отец и сын поспешили удалиться, получив напоследок лишь вежливое предложение оставить целительницу для оказания помощи пострадавшей. Рейнира забилась в нишу арочного окна, украшенного витражами, откуда открывался печальный вид на тёмное море, омывающее стены замка. У неё на коленях дрожал несчастный кот, а юная целительница осторожно прикасалась к синякам, проступавшим на её бледной коже, словно нежные весенние цветы на снегу.       Лютор приблизился к ней, к своей королеве, помазанной на царство. Она, всхлипывая, протянула к нему руку и вцепилась в его ладонь с отчаянной детской силой, словно боялась потеряться в этом мире. Сердце Лютора сжалось от жалости. Он смотрел на неё, словно на хрупкую ледяную статую, облаченную в белое, как невеста, и усыпанную мерцающими рубинами, словно предназначенную для жертвоприношения. Остатки её некогда роскошного шелкового платья, словно призраки прошлой жизни, были отброшены прочь. Ему на миг пришло в голову отнести её в спальню, но воспоминание о запертом комоде и его содержимом, а также блеск серебряных слезинок, застывших на её золотых ресницах, остановили его. Рейнира не хотела возвращаться в их супружеское ложе. — Я должна знать… что с ним… — прошептала она, словно в бреду, но он не придал этому значения. -Я должна быть рядом… — выдохнула юная королева, когда последние отблески луны растворились в ночной тьме, и она уснула, прильнув щекой к холодному стеклу.       Лишь тогда Лютор осторожно освободил свою руку и нежно погладил её по волосам. В тишине, нарушаемой лишь тихим дыханием спящей королевы и едва слышным поскуливанием кота, он встретился взглядом с незнакомой целительницей. В её глазах не было и намёка на страх. — Я позабочусь о ней, с вашего позволения. Иначе её прекрасное лицо пострадает ещё больше, — произнесла она, и на её губах мелькнула едва заметная усмешка, словно отвечая на невысказанный вопрос, который, должно быть, отражался в глазах Лютора. — Меня зовут Алис, так меня назвала мать. Но мне не позволено носить фамилию Стронг, фамилию моего отца. — Бастардка из Речных земель, — вырвалось у Лютора прежде, чем он успел себя остановить, и в душе его разгорелась борьба. Его ненависть к тем, кого она называла своей семьёй, лишь усилилась, но они бросили её на произвол судьбы, а она не сделала ничего дурного. — Да ещё и из благородного дома праведных Стронгов. — Да, я бастардка, но если такой простолюдин, как вы, смог стать Десницей короля, значит, надежда есть и для меня, — ответила она с неожиданной резкостью, которая не только удивила, но и впечатлила Лютора. Ему никогда не нравились робкие женщины. — Мне не привыкать к жестокости мужчин, но её следовало пощадить, хотя бы ради её разбитого сердца. И я знаю своё дело. -Смотри у меня, или я позову мейстера, — бросил он ей напоследок и удалился. Неотложные дела ждали, но сон сморил его вскоре после того, как мужчина предал огню последние из тех мерзких набросков, желая скрыть от чужих глаз извращённую страсть мужчины к юной девушке, запечатлённую тонкими линиями угля. Пепел и дым убаюкали его, но запах серы и рёв дракона пробудили. В дурном предчувствии он вернулся в солярий короля и королевы. Там, кроме целительницы, сидевшей на том же подоконнике, где недавно была Рейнира, никого не было. Она беспечно болтала ногами, а у её ног играл серебристый кот — словно лесная ведьма. Его гневный выпад вызвал лишь усмешку на её губах. Длинным изящным пальцем, словно у сказочной чародейки, она указала на витраж, за которым в нежно-голубой утренней дымке проступал силуэт крыльев золотого дракона. — Я делала всё, что могла, милорд, но не в моей власти было её удержать. — Ты служишь своему дому, как и они! — вскричал Лютор, снедаемый яростью из-за рухнувшего доверия, и его пальцы сомкнулись на её шее, хотя он вовсе не хотел её смерти. Но её улыбка лишь расцвела, отчего у него перехватило дыхание. — Ты позволила ей ускользнуть — в час, когда королевство столь уязвимо и отчаянно нуждается в своём короле и королеве! — Я не служу изгибам рек, как не служу огню и крови. Очевидно, вам неведомы женские пути. Несмотря на осеннюю стужу в опустевшем солярии, словно поблекшем без своей главной звезды, тыльную сторону его ладони обожгло теплом, когда странная молодая женщина убрала его руку со своей хрупкой шеи. — Пока она не узнает, пролилась ли его кровь и остыли ли угли его пламени, она не более королева, чем я. Её слова не несли утешения королевству. В его мыслях роились лишь образы драконов и пепла, остающегося после разрушительного полёта, в то время как отблеск золотых крыльев таял на горизонте.

***

Ступени       Огонь — вещь непостоянная, но для него он был неизменным спутником на протяжении всей жизни. Ещё ребёнком он помнил, как мать гасила свечу в подсвечнике-драконе на его прикроватной тумбочке, зажимая пламя большим и указательным пальцами. В самые одинокие ночи, когда тоска по ней терзала его, он прижимал ладонь к ожогу — слабому напоминанию о её тепле, оставшемуся после того, как она развеялась пеплом по ветру. В отрочестве этот трюк помогал ему устрашать задир на тренировочном дворе перед спаррингами. Щуплый мальчишка, не имевший ни яйца, ни собственного дракона, он всё же повергал их, предварительно проведя рукой сквозь раскалённые угли в кузнице. В последние годы юности огонь странным образом сблизил его с пищащей малышкой, завёрнутой в розовые и лиловые шёлка, которую ему позволяли видеть лишь украдкой, когда его не изгоняли из дома. Запах гари и кожи преследовал его, когда он укачивал её, но она, казалось, искала именно его тепла, жадно посасывая его большой палец. Деймон никогда не считал огонь врагом — скорее, частью самого себя, но теперь осознал, что даже живое пламя может испепелить всё, оставив лишь сажу. Его пленители — не доблестные воины, а пираты, ищущие наживы на службе у его врагов. Они, похоже, пока не собираются доставлять его ни адмиралам Трёх Городов, ни их верховному вождю, довольствуясь лишь пытками. — Dārys hen perzys! — глумятся они над ним, «король огня», — нанося удары по обнажённой спине. Лишь клокочующая ярость позволяет ему сжать зубы, когда струйки крови смешиваются с пламенем от жаровен, — он не подарит им своих криков агонии.       Только когда их ногти впиваются в чернила татуировки на его плече и они начинают сальные шутки о том, как будут по очереди насиловать её, «līve hen dārys» — «королеву-шлюху», — его захлёстывает слепая ярость, и король издаёт звериный рык. Решётка темницы удерживает его от них, иначе он переломал бы им пальцы один за другим за их грязные жесты и мерзкие слова о ней. За своё непокорство он получает новые удары, и обожжённая кожа на груди покрывается багровыми синяками. Обессиленный, с солёным привкусом крови во рту, Деймон падает на земляной пол, не в силах подняться. Стук крови в ушах смешивался с его хриплым дыханием, выдавая тайны израненного сердца, и с криками его дракона, доносившимися с небес над пиратскими пещерами. Он балансировал на грани сознания, страдая от холода ракушек и жара ран, пока не почувствовал прикосновение нежнейших губ. Она вернулась, и это было спасением.       — Любимая. — прошептал порочный принц, ощущая вкус крови во рту, и её поцелуй коснулся его обожжённой груди. — Мой Деймон, — её голос, и ещё один поцелуй, не причиняющий боли. Словно в бреду, он увидел её, сияющую в свете огня, как в их спальне. Быть может, это лишь воспоминание о её заботе? Нет больше пещеры, нет цепей. Она, озарённая солнцем, юная и прекрасная, сидела в его рубашке, и лиловые глаза смотрели на него с тревогой. Он улыбнулся и коснулся её серебристых волос. Утерянный медальон… Теперь он держал её за шею, вдыхая её запах. — Я скучал, — прохрипел Таргариен, и её поцелуи осыпали его раны. В памяти возник образ осеннего луга, где они были вместе, и она — невеста в тёмном платье. — Тебе плохо, — прошептала девушка, кладя ему руку на лоб. Лихорадка отступила, но в её глазах был страх. — Поцелуй исцелит тебя. — Рейнира… — в его взгляде читалось благоговение, когда её маленькие руки коснулись его лица, а тонкие брови нахмурились в сосредоточенности. Он должен был отстраниться, ведь она была юна и невинна, знала лишь то, чему он её учил. Но он, измученный, подался вперёд. -Моя милая… Всё началось с невинного прикосновения губ, лёгкого поцелуя. Её сладкое дыхание коснулось его, когда она отстранилась, с надеждой глядя на него. Тонкая нить слюны соединяла их, и он, с тихим стоном, слизнул её, окровавленными пальцами притягивая её ближе. Поцелуй был отчаянным, как прощание.       Её волосы, серебряные и золотые, всегда его завораживали. Мягкие, как шёлк, они ниспадали ниже бёдер. Он проводил ночи, перебирая их. Теперь он сжал их в руке и, впившись в её губу, углубил поцелуй. Воспользовавшись её вздохом боли, он сплёл их языки. Робкая, как девушка, впервые познающая поцелуй, она отвечала с любопытством и нежностью. Он подчинил её себе, застонав от пьянящей теплоты и влаги, от горячих движений, напоминавших вкус патоки, которую она когда-то пробовала с его пальцев на виду у всех. Отчаянное желание обладать ею целиком. Ткань его рубашки, скрывавшая её хрупкую фигуру, сжалась в его руке, касаясь золотой вышивки на пятнах крови. Стон вырвался из его груди, когда он целовал её, ощущая вкус лимонных пирожных и меди. — Я сделала всё правильно, kepus? Тебе лучше? — прошептала Рейнира из его грёз, с румянцем на щеках и прерывистым дыханием. Её нежность, такая непохожая на предательство из кошмаров, лишь усилила его желание. — Мне всегда было хорошо с тобой. Я думал, ты знаешь, — прошептал Деймон, но она, казалось, не слышала его. Возможно, это он никогда не знал. — Я хочу спать здесь, с тобой, дядя. Скорее, пока не пришли служанки, — капризно сказала она, и он укрыл её в кровати, где не спал годами. — Останься на всю ночь, муж. Не покидай меня, — добавила она с обидой. Король задумался, как мог когда-либо покинуть её. Её представления о любви ограничивались лишь тем, что он сам внушил ей своей страстью и множеством прочитанных для неё сказок. И всё же её зрачки расширились, почти до черноты, с едва заметным лиловым отблеском, когда он нежно коснулся её щеки. Он думал, что сможет подарить ей облегчение, искупить все ночи, проведённые в разлуке, — даже если всё это было лишь безумием. С благоговением, которое он испытывал лишь к своей невесте и своему родовому мечу, Деймон осторожно приподнял край своей рубашки, обнажая юное тело племянницы. Её прерывистое дыхание говорило ему о том, как странно, но приятно каждое движение его большого пальца по маленьким розовым бутонам, нежным, словно ивовые серёжки, и каждое прикосновение обручального кольца к крошечной жемчужине её плоти, открывшейся его взору.       — Позволь этому случиться, моя милая, — прошептал он, видя, как её глаза всё шире распахиваются в невинном изумлении перед неведомым экстазом. И когда её тело содрогнулось в тихом смехе наслаждения, он снова улыбнулся — нет ничего дороже, чем видеть её счастливой. -Я люблю тебя всем сердцем, я говорил тебе это недостаточно часто. — Avy jorrāelan tolī, — сонно пробормотала она, такая же порозовевшая и опьянённая, какой он помнил её после их первого опыта плотской близости. Но он не смел сказать ей, что она ошибается, любя его сильнее, чем он её. Закрыв глаза и ощутив холодный воздух сырой пещеры на своих вновь разболевшихся ожогах, Деймон осознал, каким же глупцом он был, предпочтя смерть вдали от неё борьбе за возвращение. И когда его лиловый взгляд вновь открылся тьме заточения, он понял, что должен сделать, чтобы снова увидеть её. Не грёзы о маленькой девочке с цветущими румяными щёчками, играющей с куклами, и не кошмары о деве в белом, пронзённой его мечом и со слезами на глазах, но свою истинную Рейниру. Он сделает это огнём и кровью.

***

      Терпеть пытки было невыносимо — удары сыпались градом, оставляя синяки и рубцы. Но он держался, пока не услышал о человеке, который, по слухам, отдавал врагов на съедение крабам. Война оказалась не только полем битв и завоеваний, но и ареной торга между лисенийцами, тирошийцами и мирийцами. Пираты, похоже, решили продать его тому, кто мечтал устроить из него пир на окровавленном берегу. Истерзанный и обожжённый, он не забыл, что значит быть воином. С удовлетворением порочный принц ломал шеи явившихся за ним, убивая с яростью, подгоняемый мыслью о возвращении к ней и повторяя её имя: — Рейнира… Освободившись от цепей, он с драконьей стремительностью вернул себе меч. Знакомое тепло разлилось по телу. Без доспехов он всё же помнил гордость, когда преклонял колено перед Старым Королём, получая этот валирийский клинок, которым владела Висенья. Адреналин бурлил в венах, когда он пробирался по пещерному лабиринту. Боль от ран отступила перед яростью, с которой он убивал всех на пути к человеку, призванному забрать его как трофей. Зловещий рёв заставил его ускориться. Ярость вспыхнула при мысли, что этот мерзавец, которого Триархия использовала против него, хочет не только пленить его, но и сразить Караксеса, чей рёв доносился даже из пещер. Вырвавшись из туннелей под звёздное небо, король был отброшен на песок взрывом двойного пламени.       Лязг мечей встретил его на берегу, усыпанном обгоревшими обломками и трупами. В небе танцевали драконы. Невероятное сияние топазовых чешуй и алых крыльев поднимало ветры сильнее бури. Сердце его сжалось при виде двух драконов. Это значило лишь одно. — Рейнира… — прошептал он, и в крике её золотой драконицы прозвучал ответ. Сквозь шум битвы он услышал — Дракарис! — и не только её, но и его дракон изверг пламя. Разрываясь между отчаянием и надеждой, под свист стрел он бросился в бой. Впереди, в грязных лохмотьях, с жутким лицом, изуродованным серой хворью, стоял человек, которого он должен убить, чтобы вернуться домой. С криком он ринулся в самую гущу сражения.       Деймон сражался в огне войны, движимый лишь мыслью о ней, и не поднимал глаз к небу, страшась увидеть её падение, подобное его собственному. Образ её сияющих серебром волос и окровавленных губ он отгонял каждым уклонением, парированием и ударом меча, но воспоминания о битве на мосту преследовали его с каждой полученной раной и каждым поверженным врагом. Он охотился, как и тогда, весь в крови, но теперь большая её часть была его собственной, и с каждым шагом тьма сгущалась вокруг. — Драхар! — взревел Деймон, больше дракон, нежели человек, словно вновь воплощённое пламя. Сквозь пепел, падающий, как снег, и дым, поднимающийся спиралями, он увидел, как принц-адмирал Мира споткнулся, пытаясь бежать по дюнам красного песка и среди обломков сгоревших кораблей. — Nākostōbā! — лишь это оскорбление, обвинение в слабости, заставило его остановиться, и Деймон, воспользовавшись этим, настиг его. Убить его оказалось на удивление легко: жажда крови, пылающая в Деймоне и Тёмной Сестре, с лёгкостью сокрушила жалкую сталь молота, которым обычно прибивали к песку тела моряков и солдат. Человек, годами державший в страхе Ступени, рухнул, разорванный на куски. Эта жуткая картина не смогла унять бешеное биение его сердца, а небо продолжало меркнуть перед лиловыми глазами, воспалёнными от дыма. — Рейнира… — вновь прошептал он, и вид золотых крыльев, опускающихся на берег, причинил ему боль, превосходящую все физические страдания. Это противоречило всему, чему он её учил, всем наставлениям отца. Всадник дракона наиболее уязвим вдали от своего зверя. Он увидел её длинные, сверкающие в лунном свете волосы, словно путеводную звезду в багровом море, и услышал её зов: каждое «ñuha azantys» жгло его изнутри. Обессиленный, Деймон упал в её объятия, когда они наконец встретились, и её слёзы, словно дождь, не могли смыть вину, которую он чувствовал.

***

      Ароматы орешника, календулы, облепихи и лавра наполняли просторный шатёр из белого полотна — палатку целителей, раскинувшуюся в самом сердце островов, завоёванных их флотом. Лишь наблюдение за работой мудрых врачевателей удерживало юную королеву от слёз. Дни и ночи король провёл в забытьи, обливаясь потом, с припарками из дикого вереска на ранах и отварами, которые ему вливали в горло. Она не отходила от него ни на миг, спала, лишь сжимая его руку в своей. За пределами шатра Корона разбиралась с остатками пиратов, чья сила была сломлена смертью вожака, но Рейнира не обращала на это внимания. Более двенадцати лет она правила Семью Королевствами, но едва ли когда-либо видела такое почтение, какое оказывали ей солдаты под знамёнами её дома. Море расступалось перед ней, когда она отдавала приказы — теперь это было её долгом, — но все мысли были заняты лишь единственным мужчиной, которого она когда-либо боготворила.       Деймон то приходил в себя в бреду, бормоча бессвязные слова, то снова терял сознание, но это не имело значения — главное, он был жив. После более чем года разлуки она могла прикасаться губами к ожогам на его груди, шее и плече, петь ему те же колыбельные, что когда-то он пел ей. Пока их драконы парили в небе, она пела ему «Времена моей любви» и почти чувствовала, как он сжимает её руку, видела слабую тень улыбки на его лице, когда пела не о деве любви и красоты, которой всегда мечтала быть в его глазах, а о принце, белом, как зима, с лунным сиянием в волосах.       — Я видел тебя во сне, моя драгоценная жемчужина, — внезапно пробормотал он однажды туманным утром, когда последние звуки её песни стихли. Его голос был приглушён свежим постельным бельём, усыпанным веточками лаванды, как она всегда делала в их покоях. В её сердце затеплилась надежда, что это станет началом его пробуждения и полного выздоровления. — Ты пришла ко мне с поцелуем истинной любви. — Каким же ещё поцелуем я могла одарить губы своего мужа? — с нежной улыбкой ответила Рейнира и коснулась его губ лёгким, почти детским поцелуем. Её сердце забилось сильнее, когда он облизнул губы. — Мой дядя, — прошептала она с нежностью, хотя он был ей скорее отцом, чем тот, кого называли её отцом. К её огромному облегчению, Деймон медленно открыл глаза, и в глубине его лиловых глаз она увидела больше ясности, чем с того дня, как он покинул её. — Ñuha tala, — хрипло выдыхает он, и она нежно касается его щеки. В пьянящем вихре поцелуев, от которых кружится голова, тают все обиды и горечь от того, что он оставил её на произвол судьбы. Он тихо стонет, прижимаясь губами к её губам. — Ты здесь… наяву, — произносит он между поцелуями, сначала нежными, потом все более страстными. По его прерывистому дыханию королева понимает, как являлась ему в грёзах, и ласково успокаивает его, словно дитя. — Ты сердишься на меня, kepa? — едва слышно шепчет Рейнира, произнося детское прозвище, и снова проводит ладонью по его щеке, опуская ресницы. Его вздох становится неровным. — Я полетела на войну… оставила своего дракона. Точно так же поступил когда-то один из принцев их рода и заплатил за это жизнью. — Ты жалеешь, что я пришла? — тихо спрашивает она, и на мгновение её охватывает желание спросить о неотвеченных письмах, но девушка не решается и отводит взгляд. — Тебе не стоило быть здесь… — по её щеке скользит предательская слеза, но он бережно сжимает её подбородок и поднимает её лицо, чтобы их лиловые и фиалковые глаза встретились. — …но я никогда бы этого не захотел. Если бы ты не пришла… меня бы уже не было, — признаётся он, и, хотя она не до конца понимает его слова, на её губах расцветает слабая улыбка. В постели Деймон кажется таким же беззащитным и трогательным, как ребёнок, а его взгляд наполняет её чувством безграничной любви.

***

      Шли недели, штормы сменяли друг друга, и Деймон постепенно возвращал себе былую силу, пока Корона укрепляла позиции после капитуляции врага на Ступенях. Больше года она каждую ночь лежала в постели, гадая, смотрит ли он на те же звёзды. Как бы ни старалась, ей никак не удавалось представить его в бою. Теперь Рейнире не нужно было ничего воображать — она переживала всё это вместе с ним, в отголосках победы. В те дни, когда они взмывали в небо, и их драконы касались крыльями или сплетали когти, казалось, будто минувший год стёрся из памяти. Конечно, это было не так. Суровая реальность напоминала о себе, особенно когда она делилась с ним вестями, накопившимися за время его отсутствия. Рассказы о пережитом насилии от руки мастера над законом и странном, хотя и благосклонном, отношении таинственного целителя вызывали у Деймона приступы ярости. В гневе он отбрасывал снадобья и отвары, предназначенные для исцеления.             Другие же известия, как, например, о сожжении Дрифтмарка и смерти Морского Змея, погружали его в мрачное молчание. Он что-то невнятно бормотал себе под нос, и Рейнира не могла разобрать ни слова. Однажды поздним туманным вечером, в конце осени, во временной крепости из поросших мхом камней, возведённой на острове Кровавый Камень, он принимал ванну с травами и цветами, собранными ею на этой бесплодной, продуваемой ветрами земле.       Деймон сидел, поджав колени, склонив голову на край деревянной купели, согреваемой тлеющими углями. Его улыбка предназначалась лишь её поцелуям в шею. Тишину нарушали лишь раскаты драконьих голосов, доносившиеся издалека, и резкий щелчок золотых ножниц, срезающих обожжённые и спутанные пряди его белоснежных, чистых, как первый снег, волос. С каждой упавшей на роскошный ковёр их небольшой, но изысканно обставленной комнаты прядью по щекам Рейниры текли слёзы. Она стояла на коленях на ковре позади купели с горячей водой. — Почему ты плачешь? — спросил Деймон не злобно, но с тревогой, слегка пошевелившись в поднимающемся паре. Рейнира затаила дыхание, поражённая его неотразимой красотой: капли воды мерцали на его коже, стекая по татуировке — портрету её, выведенному несмываемыми чернилами. Эта мысль до сих пор заставляла её покачать головой, вспоминая его безрассудство. — Твои волосы так прекрасны… Срезать их — кощунство, — прошептала девушка. Он фыркнул, от его рыцарственности не осталось и следа, и она шутливо стукнула его рукоятью ножниц по затылку. — Не терзай свою бедную племянницу и жену. С тебя довольно. — Всё отрастёт, моё огненное сердце. Неужели я стал менее привлекательным с короткой стрижкой? — с лукавой нежностью дразнил он её, и она плеснула ему в лицо водой. Мужчина лишь тихо рассмеялся, и напряжение между ними сменилось чем-то иным. Рейнира почувствовала облегчение: даже погружаясь в свои мрачные мысли, он больше не отгораживался от неё стеной, как прежде. — Никогда, — заверила она, закусив губу. По спине пробежала волна желания. И это была чистая правда. С коротко стриженными белоснежными волосами, прядь которых кокетливо спадала на его фиалковые глаза, и с почти зажившими, но всё ещё розовыми шрамами на мускулистом теле он казался богом войны, сошедшим со страниц древней Валирии. Она была им всецело покорена. — Твои волосы были сотворены богами. — Ты — моё единственное божество, моя богиня, и я должен преклоняться перед тобой за то, что ты рядом, — шепчет Таргариен, и в его голосе, обычно знойном и обольстительном, сейчас звучит лишь чистая, обнажённая потребность. Он с шумом выдыхает, когда она, скинув лёгкую рубашку, опускается в купель между его коленями, опьянённая его словами и тем, как его руки тут же смыкаются на её груди, покрытой мыльной пеной. — Так поклоняйся же, мой король, если я и вправду столь дорога тебе, — с вызовом произносит королева. Год разлуки изменил её: бёдра стали шире, грудь полнее, и, кажется, это лишь разжигает его, ведь он прижимается ближе, и от всплеска воды его тело напрягается. Деймон жадно ищет её соски губами, словно голодный младенец, прильнувший к груди кормилицы. Она стонет от жаркого прикосновения его языка и прижимает его голову к своей груди, словно оберегая самое дорогое. Страсть между ними вспыхивает с новой силой, словно пожар. Теперь он не медлит, входя в неё, не слыша её мольбы о паузе, не замечая её болезненного вздоха от обжигающего растяжения. Долгая разлука сделала её вновь трепетной, как в первую ночь. Но его яростные движения не только причиняют боль, но и пробуждают в ней ответный огонь.       Они жаждут друг друга с одинаковой силой. Она отвечает на его страсть с той же неукротимой яростью, что присуща лишь его огненной супруге. Каждое слово любви и похоти вырывается из его уст вместе со стонами, пока она отдаётся ему, прижимая его голову к своей груди, впиваясь ногтями в рубцы от ожогов на его плече — в знак его принадлежности ей. — Ты обращала людей в пепел, и огнём и кровью принёсла нам победу, как некогда сёстры-королевы, — шепчет он, прильнув к её нежному телу. Рейнира задумывается, знала ли хоть одна из них такую же всепоглощающую страсть. — Меня зовут повелителем драконов, но поклоняться должны тебе, — продолжает он, и её охватывает жаркая, пьянящая волна, словно пламя, о котором он говорит, разливается по её крови. Когда его рука скользит ниже, к её клитору — тайне наслаждения, которую он открыл ей в юности, в ночной тьме под простынями её девичьей постели, — королева теряется в этом безумии и громко стонет. Вскоре и порочный принц достигает предела, когда она сжимает его в себе. Закинув голову назад со стоном, его лицо, словно высеченное из камня рукой самого бога, становится ещё прекраснее от лёгкой хмурости. Он изливается в неё, и это ощущение приносит покой и завершённость, как и само его возвращение — туда, где его место, где он нашёл свой дом, где его семя пустит корни, чтобы он никогда больше не смог уйти. — Я хочу, чтобы это случилось, — со слезами на глазах шепчет она, когда он пытается отстраниться, и крепче прижимается к нему, не желая, чтобы ни одна капля его семени смешалась с остывающей водой в купели. Деймон распахивает глаза, готовый возразить, но она прерывает его поцелуем. —

***

Я хочу, чтобы получилось, — повторяет она, обнимая его и прижимаясь лицом к его шее, отгоняя мысли о своих мертворождённых братьях и о пересудах о бесплодии, мечтая лишь о принце с серебряными волосами, который утешит её, если его отец покинет этот мир. Лишь когда вода совсем остывает, они покидают купель и встают перед огнём в их временной спальне, где Деймон нежно обнимает её со спины. — О чём задумался, мой дракон? — её плеча коснулись его губы, и она повернула голову. В фиалковых глазах плескалась тьма, словно в омуте. — Ты словно где-то далеко… и не берёшь меня с собой, любимый, — она попыталась надуть губы, но его молчание выдавало глубокую тревогу. — Ты говорила о демонах при дворе, но есть дьяволы и за пределами наших земель. Если мы хотим править в мире… — его большая рука скользнула по её ключицам, медленно опускаясь к животу. Она поняла его намёк. -…я сделаю всё, чтобы подобная война никогда не повторилась. Деймон настойчиво, но не грубо развернул жену и заключил её лицо в свои ладони. Его большие пальцы нежно коснулись её щёк, румянец которых он всегда так ценил и осыпал поцелуями. Под этим пристальным взглядом она растерялась, забыв, о чём шла речь, и подумала лишь о том, как жаль, что след от его укуса давно исчез. — Все эти годы Мир провоцировал нас, взвинчивая пошлины и посылая этого ничтожного принца-адмирала, обрекая простых наёмников на гибель под нашими мечами. Лисенийцы и тирошийцы сражались своими войсками и понесли немалые потери. Изолируем их от Мира, и этот гордый город благовоний и стекла скорее утонет в Мирском море, чем снова осмелится поднять на нас оружие. Ей потребовалось время, чтобы осмыслить его слова. Он говорил с такой решимостью, что в нём едва узнавался тот измученный человек, который недавно нашёл убежище в её объятиях на окровавленном берегу. Видеть его таким — полным силы и уверенности — было её давней мечтой. Рейнира слушала, раскрыв глаза, как ребёнок, а не как богиня войны, коей он её только что назвал. — Мы предадим Мир огню, проложив огненный путь до самой его жалкой гавани, чтобы их Конклав увидел это даже из своих роскошных вилл. Мы обрушимся на них с небес на наших драконах и покажем, что дом Таргариенов не страшится тех, кто прятался за спинами пиратов и сдался лишь ради спасения собственных жизней. — Весть об этом разлетится по всему миру.- Она нервно покрутила кольца на пальцах. Деймон перехватил её руку и прижал ладонь к своему обручальному кольцу. — Если они ответят… — Драконы не знают страха, — отрезал он. Словно их взаимная страсть вновь воспламенила его, и она ощутила прилив гордости, пытаясь обрести в этом силу. — Я хочу, чтобы эта весть достигла Лиса и Тироша, чтобы, когда придёт наш черёд, они пали перед нами на колени, а не рисковали быть сброшенными в море. Мы будем Королём и Королевой не только Семи Королевств и Узкого моря, но и Королевство Трёх Дочерей склонится перед нами. — Это опасная игра — развязывать войну на чужой земле в надежде на мир. Но ты ведь был Разбойным Принцем, и войны на чужбине — давняя традиция нашего рода, — прошептала Рейнира, дрожа от мыслей о пламени и крови. Она представила их, объятых золотым и алым пламенем, как в его давних рассказах. — Я не понимаю… ты хочешь взять меня на войну, после того как когда-то оставил, боясь её? — Ты сама пришла ко мне — не во сне, а наяву, чтобы спасти меня. И победа возможна лишь с тобой рядом, — твёрдо ответил Деймон, но в его уверенном взгляде всё же мелькнула тень сомнения, которую она поклялась развеять. — В безопасности, высоко в облаках, — добавил он, наклоняясь и касаясь её носом своего. Вопреки серьёзности момента, она тихонько рассмеялась, как девчонка. — Это звучит как приключение, как в твоих историях, — призналась она, закусив губу. Сквозь страх в её венах закипела кровь завоевателей. — Мне бы очень хотелось испытать такое. Вид с облаков будет потрясающий. — Тогда в бой, моя королева-дракон! На этот раз — за полной победой, моя кровь и моё пламя! — провозгласил он и накрыл её губы своими. Но по огненному вихрю, взметнувшемуся в небе, когда их драконы вновь сплелись в танце, предвещая грядущие завоевания, можно было подумать, что он прорычал эти слова во весь голос.