Глава вторая. Шторм

Город пробегал за окном поезда, сменился пустошью и видом ржавых холмов, поросших сухим вереском, а потом все поглотил густой туман дождливого дня. Билет оказался в купе. Леви ехал совершенно один, даже проводница не спешила тревожить его. А он и не собирался напоминать о своем существовании, прибывая в безрадостных думах о прошедшем, настоящем и грядущем — более привлекательным, чем две другие позиции на линии жизни, но уже совершенно безразличном. Становилось темнее и в стекле полу отражалось худое, истощённое, болезненное лицо. «Такому только лордом быть», — усмехнулся он, заметив отражение. Внутри пусто, мыслей — никаких. Разве что вялое любопытство, сквозь привычную масляную пленку равнодушия. Вероятно, приедет на развалины былой роскоши, и станет наследником прекрасного и крупного долга. И что дальше? А черт его знает, сейчас он не собирался об этом думать. Но насколько бедственно положение семьи, в которой настолько не осталось наследников, что вписали в наследство совершенно незнакомого, пусть по крови и принадлежащего семье, человека. Да еще к тому же, который вырос заправским рабочим с завода в Шордиче. Да, потом он стал солдатом, а после и детективом, благодаря майору, который прицепился к нему еще с военных лет со своей дружбой и поспособствовал карьерному росту сослуживца, за что Леви, без сомнения, был ему признателен и, в то время, несказанно этому рад, тогда он еще верил в лучшее, но после все больше и больше думал о невозможности перемен к этому самому лучшему, как не старайся. Мазут и пыль от заводских станков втерлись в царапины и синяки, их ничем не выведешь, ни щелочью, ни наждаком, они въелись намертво и росли вместе с ним, в нем, превращаясь из червоточин в язвы. Тихая ироничная усмешка, он сомкнул тяжелые веки. Сон накрыл его быстро, проглотив жадно, морским голодным чудовищем. Укачала дорога и размеренный шум. Мягкие сиденья купе, одиночество и приятный аромат бархата — не чета третьему классу и толкотне потных тел. Его разбудила проводница. Несколько пересадок и прибытие. Он вышел из поезда на непримечательной станции. Встретило его блеклое туманное утро. Дождь моросил, задерживаясь на фетровом старом пальто каплями, и тяготил полы шляпы. Несколько человек дымили что-то обсуждая, Леви только отвернулся и быстрее зашагал прочь. Он не переносил любой дым, особенно едкий, задыхался. Хлор, фосген, бромацетон, иприт — не самые приятные товарищи. И после долгого знакомства с ними, больше не хотелось иметь дел с любым воздухом кроме свежего, чего в Лондоне, однако, днем с огнем не сыщешь. По правде говоря, он и хотел уехать в небольшой и тихий городок, где неподалеку раскинулись бы пастбища и поля льна. А ветер по весне приносил бы с холмов приятный аромат верескового цвета. Но он не собирался жить рядом с морем. Ледяным и черным, в котором он захлебывался ночь за ночью в мучительных непреходящих кошмарах. Видимо, у судьбы довольно злое чувство юмора. Вышел к городу: здесь начинались каменные миниатюрные дома, теснящие друг друга двумя плотными рядами сжавшими главную дорогу в тиски. Вдоль дороги редкие скамейки перемежались с тонкими деревьями, которые еще не сбросили листья и инородно смотрелись зеленью на сером угрюмом фоне ранней осени. Он заглянул в первую попавшуюся лавку. — Здравствуйте, — сказал он, прочистив горло. За прилавком стояла женщина в не приталенном платье, с прической на боковой пробор. Она отмеряла и делила куски сливочного масла, после чего запаковывала в пергамент. Подняла взгляд нехотя, а руки ее продолжали нехитрую работу. Ответила она со странной полуусмешкой, будто бы усмешкой знающего человека, над простаком. «К приезжим везде относятся с пренебрежением», — подумал Леви, кривя натужной улыбкой. Узнав, как пройти к поместью, Леви откланялся. На улице вдохнул сырой воздух и осмотрелся, отряхиваясь от наваждения и духоты. Возможно, вопреки предубеждению соленый воздух пойдет ему на пользу. Ее лицо он тоже не запомнил. Последнее время ситуация усугубилась и все люди казались ему безнадежно безликими. В памяти только черные пятна, вместо узнаваемых черт. Это бы волновало его, если бы не обладало закономерностью, первые линии с чужих лиц стерлись еще когда он только возвратился в Лондон. Леви перебирал в кармане пальто холодный бутылек кодеина. Нужно будет найти аптеку. Завтра. Сейчас он устал и хотел быстрее отделаться от всех утомительных дел. Поместье раскинулось неподалеку. Как и указала продавщица, темные крыши виднелись с улицы. Поместье на побережье, в нем, должно быть, слышен шум моря. И могильное завывание штормового ветра. Леви усмехнулся собственным мыслям. Он подивился тому, что обрыв, на котором стояло это неказистое чудище еще не обрушилось с оползнем. Ступни скалы покорно лизали редкие волны. Виной было основание, которое только на первый взгляд казалось рыхлым, а на деле являло монолитную каменную громаду, будто тысячелетнее дерево на спиленном стволе которого выросло такое же внушительное здание. Чайки глухо кричали, скрываясь где-то за туманом и тяжелыми тучами. Ветер рвал полы плаща и стремился унести прочь шляпу — Леви пришлось крепко прижимать ее к голове. Дела у поместья, верно, совсем плохи, раз «наследника» никто не встретил на вокзале. А может так, оставшиеся домочадцы давали понять его истинное положение при дворе. Волны находили на поместье и каждый раз казалось, что вот эта точно обрушиться на стены, сломает окна и затопит, но нет, они рушились, рассыпались кристаллами брызг и уходили прочь в море, как побитые хозяином псы. «Что ж, — рассуждал Леви, — в один прекрасный день меня унесет вместе с этим поместьем в бурное море.» Он неторопливо шел к темному силуэту поместья, нога пока только зудела, приструненная лекарством. Леви вдохнул соленую и холодную пыль бьющихся о прибрежные камни волн. А совсем рядом, море узкой лентой уходило в заводь, черную и мертвенно спокойную, в рвущихся за пределы волн нарастающей бури. На входе его встретил дворецкий. Лицо его тоже не отпечаталось в памяти, да и не то чтобы Леви стремился его запомнить. Холодная обходительность и нарочито чопорные манеры старой Англии выдавали его отношение. Проводив в поместье, дворецкий скрылся в темном коридоре. Через пару минут послышался ритмичный перестук каблуков. «Женщина?» — первая мысль. Он оказался прав. Из тьмы коридора вышла женщина лет двадцати пяти, ее глаза тусклые и мутные, в них, будто мертвых, не отражался свет, в противовес на губах играла любопытная улыбка. Он не запомнил бы и ее лица, если бы не шрам на щеке. Такое не часто увидишь у дам, особенно из высшего света. Гордая выправка, черное строго-пуританское платье с горловиной под подбородок. Сама она составляла воплощённую тень с бледно болезненной кожей лица и рук. Любезно приветствовав гостя, она укорила дворецкого за нерасторопность и то, что не озаботился взять у него плащ и шляпу. Поманив его за собой, она прошла по темному коридору, в тишине слышался только стук каблуков, отзывался эхом во мраке длинного коридора. По углам горели подсвечники, но виделось странное — не огонь отгоняет тьму, а тьма пожирает сражающейся с ней огонь. Картины по стенам освещались только на половину, отчего костюмы прошлого столетия представились взору ясно, а вот лица погребальной фатой скрывал черный. Скрипнула дверь. Женщина вошла в комнату, Леви последовал за ней. Они оказались в гостиной. Большая, с мягкими диванами и креслом у камина. Огонь горел лениво и совершенно не давал уюта, которого ожидаешь от подобных мест. В окне беспокойно кренились гибкие кривые деревья, которые, благодаря постоянным штормам, стали угрожающе лысыми, а шум ветра доносился призрачно и тревожно, проникая в щели крысиных троп. Леви сел, а она позвонила в один из колокольчиков рядом с тяжелой портьерой, забранной серебряной цепочкой. Из окна лился серый холодный свет фильтрованного облаками солнца. Скоро мир укроет мгла ночи, забирая последние краски и без того серого царства. — Я не представилась, — сказала она, расправляя складки на платье. — Микаса Аккерман. Она взглянула на него прямым взглядом ничего не выражающих глаз. — Леви Аккерман. Он нарушил возникшую после нелепого знакомства тишину еще более нелепым вопросом. — Кем вы мне приходитесь? Она только улыбнулась одними губами. Алыми и тонкими. — Не берите в голову, я лишь побочная нить этой паутины. Самая тонкая и непрочная. Вы наследник. «Не сказала прямо — ей неприятна эта тема? Вернее всего. Но если так, то она прекрасно скрывает чувства.» Он не мог оставить ее вниманием, Микаса пленяла взор неуловимой странностью образа. Отчего-то она его настораживала, но в то же время невероятно интриговала. — Как так вышло? Признаться честно, я никогда не слышал даже об это городе, не то, что родственниках. — Недавно скончался мой муж. Теперь вы следующий, — двоякая фраза. В голосе и лице ее не произошло перемен. То же фальшивое любопытство в полуулыбке. Леви только вскинул брови, обратив внимание на нечеткость фразы, но Микаса не смутилась, и он счел это забавной шуткой. Она поднялась, подошла к полке камина. Походка статная и размеренная, ткань платья облегала ее стройный и очаровательный силуэт. Такие фасоны нынче не в моде у дам. От нее веяло загадкой и солью. Микаса перебрала бумаги, взяла нужный лист и склонившись передала Леви. От нее исходил горький, пленяющий аромат. На бумаге тонким подчерком выведена родословная. Он зацепился за знакомое имя — имя матери. Она висела яблоком на главной ветви этого увядшего древа. А вот Микасу он не нашел. Она была ему родственницей только за счет замужества? Азиатские мотивы в ее лице, как и имя говорили о многом. На подобный мезальянс должна была быть веская причина, он прекрасно знал, как аристократы не любили «портить» кровь рода. Вообще мало кто об этом не знал. — У вас необычное имя, — сказал он, одними глазами проследив за ней, но никакой перемены не последовало. — Да, матушка хотела, чтобы я всегда помнила кому принадлежу. Принесли поднос с кружками и разлили исходящий паром янтарный чай, Леви отложил бумагу. — Неужели в роду не осталось совершенно никого? — спросил он, пригубив горячий чай. — Совершенно. Только вы и я, — последнее предложение она сопроводила говорящим взглядом черных, соблазнительных глаз. — И как, — он запнулся, обводя комнату взглядом, — обстоят дела? Я понятия не имею об управлении и поместьях. Мы с матерью жили обычной жизнью заводских рабочих в промышленном районе. — Да, я знаю, — взгляд ее вышел из мутной отрешенности и теперь хитро улыбался. Эта непростая женщина внушала трепет невзначай брошенной фразой. Необъяснимая хищная таинственность прослеживалась в каждом движении, каждом изгибе линии ее алых губ. Это... будоражило. Стало жарко и Леви расстегнул несколько пуговиц ворота рубашки. — Откуда? Она только улыбнулась, молчаливо наблюдая за переменами его настроения. Прямой и настойчивый взгляд мертвенно неподвижных глаз. Нечасто увидишь такую фривольность даже у современных эмансипированных женщин, что уж говорить о пуританке. — Всем здесь заправляю я, вам, мистер Леви, не стоит беспокоиться. Просто оставайтесь здесь и наслаждайтесь родовым гнездом. Он усмехнулся. Но его вполне устраивал такой расклад. Запереться в выделенной комнате и никогда не выходить на свет. Отличные планы на жизнь. Леви ответил ей легким наклоном головы. — Однако, вам нужно подписать некоторые бумаги о наследстве. Но этим вы займетесь, когда на днях заглянет мой нотариус. После чаепития, Микаса показала ему большую часть поместья. Комнаты, ванные, кухню, гостиную, и в конечном счете его комнату: большая кровать под шелковым балдахином, идеально чистое зеркало, рабочий стол, ванна. Просто квартира в миниатюре. И наконец балкон. Отсюда открывался прекрасный вид на черное, в неверном свете луны, безграничное море. Сверкали молнии, ветер пел. До него доносился шепот знакомой и пугающей колыбельной. Леви вздрогнул и тут же очнулся от наваждения. Повернулся к Микасе. Она смотрела вдаль очарованная бурей. На тонких губах играла задумчивая улыбка. — Невероятно прекрасно, — сказала она с придыханием искреннего восхищения. — Да, — согласился он, все еще всматриваясь в ее черты. Было трудно отвести взгляд. Первое лицо, которое он разглядел за бесконечно долгой вереницей белых пятен. Лицо, которое запомнил. Лицо, на которое хотел смотреть. Она обернулась. Ответила на его долгий взгляд своим бесстыдно прямым. Шагнула. Наклонилась, оказавшись губами у его губ. Ее холодное дыхание обжигало, а бездействие мучительно томило. Леви продел пальцы в ее растрепавшиеся от ветра волосы, притянул и впился губами в ее губы. Она ответила на поцелуй без стеснения. Через дымку мыслей и толщу морской воды, выталкивающую воздух из легких, он ощущал соль на языке. Прежде принципиальный и неприступный, он отдал себя случаю и вспыхнувшей похоти. Устал? Да, верно он безнадежно устал. Это место дурманило сильнее любого обезболивающего, он чувствовал, как проигрывает в борьбе с собственными желаниями. Она отстранилась, взяла его руку и они покинули балкон. Микаса задернула тяжелые портьеры в комнате. Замкнула дверь, сбросила туфли и села на кровать. Леви опустился рядом, приник поцелуем к уголку ее губ, подбородку, шее. Соль, соль, соль. Рука скользнула под платье, забралась выше так, что ткань собралась складками. Манящая мягкость, холод и нежность. От ее кожи он чувствовал почти морозный холод. Мороз воздуха все сильнее разжигал мучившее его пламя, она дразнила прикосновениями ласковых рук и блестящим, будто в лихорадке, взглядом. Опомнившись, как вынырнув из темных вод, он тяжело задышал и отпрянул. Боль, проступающая сквозь слабый туман терявшего силу лекарства, отрезвила. Микаса смотрела на него изучающе, на губах больше не было даже фальшиво-любопытной улыбки. Леви протер воспаленные глаза и поднялся, вздрогнул от боли, напрягши больное колено. Осознание случившегося пришло поздно, накрыло волной страха — это все так на него не похоже. — Прости, — прошептал он, опустившись на пол. Его пугали провалы в памяти, смешанные в неразборчивое месиво лица, такие привычные обычно и такие леденящие кровь сейчас, когда появилась та, чье лицо он смог рассмотреть, действия, которые управляли им, когда должно быть наоборот. «Что за черт?», — подумал Леви, ощущая паршивое послевкусие манящего поцелуя. Почувствовал на плече руку. Она опустилась на пол, рядом. — Я хочу тебя, — сказала Микаса, живое лукавство напополам с предвкушением мелькнули в ее прежде отрешенном лице. Но ее глаза — тусклые, мертвые, говорили о безразличии. Леви совершенно запутался. — Как давно умер твой муж? Она не изменила обычной маске. Только повела плечами. — Несколько месяцев назад, — слишком будничный тон. Он знал, что замужество для аристократов не привилегия, а обязанность, но в ее голосе не было ни досады, ни радости. Просто штиль, когда за окном шторм. Может, она просто соскучилась по мужскому внимаю? Одна в поместье, где только слуги и мертвецы на картинах. — Воспользоваться ситуацией меня не красит, — его губы искривила усмешка. — Об этом никто не узнает, — прошептала она бархатно, с упоением. Леви медленно коснулся ее бледного лица. Быть может, она одна из приведений, что живут в этом поместье? — Мы даже не знаем друг друга. Он не мог отвести взгляд от полосы шрама на ее щеке. Он совсем не уродовал ее, наоборот, благодаря этой черте, память все отчетливее прорисовывала лицо. — Знаем. Ты всего лишь это забыл. Я слишком долго вижу тебя во снах, — в словах полушепота слышалась улыбка. Он только слабо улыбнулся. Микаса, вероятно, прочитала много мистических романов, запертая в застенках этой величественной тюрьмы. У него были короткие провалы в памяти, но забыть о человеке полностью — чушь. Леви тронул большим пальцем рубец. Она околдовывала странной красотой затонувшей в пучине моря статуи древней богини с трещинами на мраморном лице. — Откуда он? Она прикрыла глаза, едва коснувшись пальцами его запястья. — Напоминание о проступке. — Кто... — Муж, — после мгновения слабости она еще пристальней вглядывалась в него темными, как морская пучина, глазами. Леви убрал руку, молчал. — Поцелуй меня, — сказала она, поддаваясь вперед. Снова ощутить соль на губах и языке. Горькую соль моря. Холод и натиск буйных волн. Туман в мыслях отступил, но туман желания мутил рассудок. — Чего ты хочешь? — Тепла, — шепнула и медленно, даже слишком робко, коснулась его губ. Он ответил. Вышло аккуратней и вдумчивее, чем в первый раз. Поцелуй отвлекал от сверлящей боли. Целительная ласка русалки — утонувшей девушки. Неправильно и странно было отдавать себе отчет и продолжать снимать с нее платье. Поместье продрогло до основания, могильный холод исходил от старых стен — многовековая сырость никогда не покинет это место, сколько дров не сожги. Но им было не до одеяла. Леви накрыл ее собой и двигался медленно, запоминая. Она смотрела на него, и глаза в полумраке стали непроглядно черными. Эта открытость предавала их действиям плебейскую пошлость. Микаса не стеснялась смотреть, прикасаться, направлять и стонать. Из полуоткрытых губ вырывалось сладкое и прерывистое дыхание. Она отстранилась, когда напряжение почти достигло предела. Без слов, только жестами опустив его на кровать. Она села ему на бедра. Ее бесстыдный взгляд, мелькавший сквозь упавшую на лицо и плечи паутину волос, заставлял сердце биться быстрее, цедить воздух сквозь зубы. Наслаждение вперемешку с болью. Ее бледность в полумраке, обрамленная контуром тени, светилась потусторонне. Волосы падали на грудь, двигались при каждом движении, то закрывая ее, то открывая. Он еще никогда не видел подобной красоты сошедшей с готической картины призрачной девы, пленяющей и убивающей развратных мужчин. То ли опоенный многолетним приемом лекарства, то ли смесью из амбивалентных ощущений, принимал все, наблюдая, будто через дымку дремы, когда наступит долгожданное расслабление. Она закрыла глаза, отдаваясь движениям, походившим на ритуальный трансовый танце. Приоткрыла рот в порыве блаженного наслаждения и он услышал протяжный стон, ощутил как она вздрогнула и расслабилась, но продолжала двигается. Через несколько мгновений, когда он больше не смог сдерживаться, оказался сверху и излился ей на живот, судорожно вздрагивая в наступившем так скоро завершении. Он ощутил на себе неподвижный взгляд. Теперь в изгибе ее хитрой улыбки прослеживалось бесстыдное довольство. Черные волосы разметались по белым подушкам извивающимися полосами тьмы. Он отер их тем, что попалось под руку. Опустился на кровать. Микаса поднялась на локтях и зажгла подсвечник, живот ее местами влажно блестел. Леви внимательно наблюдал за каждым ее движением, полностью во власти колдовского видения. Совесть его молчала, как и пресловутая мораль. Воспитанный легендами о Галахаде, сейчас он стал Ланселотом, которому за похоть закрыли путь к святому граалю. Он мог бы сделать ей предложение, проявить непрошенное благородство. Но прошедшая через печальный опыт брака, она бы вряд ли оценила такой порыв. С другой стороны, быть может, ее прошлый муж сгинул не просто так. И она вполне смогла бы называться черной вдовой, если после свадьбы подала бы Леви чашку с отравленным чаем. Впрочем, из ее рук он бы принял яд. Но если смотреть на вещи здраво, а не погружаться в романтику мистических произведений викторианской эпохи, то пусть их отношения останутся в рамках казуально куртуазного романа. К тому же этот грех может быть первым и единственным. Она вернулась в кровать. Замерзла, но даже не потянулась к одеялу. Он накрыл их сам, не позволяя себе больше касаться ее. Мысли смешались, непривычные чувства сбивали с толку. Леви не знал как себя вести, поэтому решил отстраниться. После вдохновения пришла пустота. Черная, едкая, соленая. Он перевернулся на спину, выдохнул, вглядываясь в темноту, до которой не добрался свет от свеч. Микаса лежала рядом. Он слышал ее дыхание. Странно. Почему она не уходит? Он повернулся, желая видеть ее неподвижный взгляд, Микаса коснулась его щеки. Чарующая полуулыбка алых губ, холод дыхания непростительно близко и по-прежнему пьяняще. Она молчала. Леви не понимал, почему она так нежно касалась его, когда уже добилась своего. Чем он привлек ее: низкий, хромой, с безобразными шрамами по всему телу и безнадежной, навечно поселившейся в недрах самой сути тупой непрекращающейся болью. Зачем она так пристально вглядывалась в его лицо? Он шумно сглотнул, подавив горькое разочарование. Всегда один. А она все не уходит, насмехаясь над его привычным положением одиночки. Она привстала, но вместо ожидаемого — повергла в ступор, забралась на него. Мягкость ее груди легла на его грудь. На бледном лице играли тени от дрожащих на сквозняке свечей. В лице только на долю мгновения мелькнуло нечто живое, но вновь потонуло в бескрайней пучине мертвых вод. За окном бурное море с плеском и шумом разбивалось о камни и скалы, терзая подножье старинного поместья. Ударил гром, завыл ветер. А в ее взгляде дымкой играла тайна черной бездны непокорных волн. Прежде холодная — согрелась от соприкосновения тел, довольно и молчаливо наблюдая за ним сверху вниз. — Это ошибка? — спросил он с невеселой усмешкой. — Я давно ждала тебя, — сказала она. — Это не может быть ошибкой. — Давно? Она мягко кивнула, локоны ее чернильных волос защекотали его шею и ключицы. — Как это возможно? — спросил он просто, чтобы слышать ее ответ, ее мелодично тихий голос. — Мне рассказало море, — прошептала она бархатно. Он облизал пересохшие губы, вновь почувствовал соленый привкус. — Море многое знает, — ответил Леви, приняв правило странной игры. — Очень, — произнесла Микаса, поцеловав черту его подбородка. Подарив еще один поцелуй, она опустила голову ему плечо, словно прочла мысли и решила показать свою заинтересованность в дальнейшем повторении греховной близости. Леви поправил сбившееся одеяло и коснулся ее плеча. Так непривычно чувствовать тепло и слышать сердцебиение женщины, ощущать ее всем телом. Дыхание ее стало глубоким и размеренным. Леви тоже закрыл глаза. После напряжения, помимо пустоты в нем поселилась дрема и сон пришел быстрее, чем когда-либо прежде. Наутро он проснулся от движения — Микаса сидела на кровати. В свете бледного, только рождающегося солнца, она казалась особенно прозрачной. Натянула платье. Откинув длинные волосы, она ловким движением собрала их в строгую прическу. Большие арочные окна были безнадежно мутны от утреннего густого тумана. Леви только понял, что не помнит сна. Только черная тьма провала. Неужели амнезия добралась и до подсознания? Во всем есть плюсы. Он усмехнулся и откинул край одеяла, потянулся за штанами. Микаса встала, не сказала ни слова, только ответила на его взгляд своим, долгим и неподвижным, мимолетной улыбкой, фальшивой и равнодушной. Она ушла. Леви собрался и спустился к завтраку. Микасы уже не было, служанка убирала оставшиеся приборы. Он сел. Завтрак оказался не верхом роскоши, но довольно сносным: вареные яйца, на удивление вкусная овсянка, тосты с маслом. Но смущали морепродукты, кальмар выглядел серым и только перебивал аппетит, Леви старался не поднимать на него взгляд. Он никогда не был фанатом морских гадов. Скорее они взывали к его детским страхам и генетической памяти, отвечающей на этот зов неприятным ознобом. А конкретно этот вызывал искреннее отвращение. Леви спросил дворецкого об аптеке. Тот, в свою очередь, предложил отправить слуг за нужным лекарством, но свежеиспеченный лорд отмахнулся. Старику не оставалось ничего, кроме как указать путь. День не отличался от предыдущего, все те же волны, все те же чайки, все тот же привкус соли на губах. Пейзажи мертвых холмов, выглядели курганами, укрытыми саваном тумана. Дышать тяжело от сырости и резкого запаха водорослей, выброшенных приливом на скалистый берег. К тому же теперь ветер донес пары гниения. Леви рассмотрел, что внизу на камнях лежало множество выброшенной вон, из-за вечернего шторма, рыбы. Он шел по улице, безлюдная серая картина аккуратных домов. По большей части, он смотрел вперед, изредка переводя взгляд на асфальт. Наступив на листок бумаги, Леви остановился, ухватившись глазами за надпись. «Пропал". Он поднял влажный испачканный лист. Дождь совсем размыл чернила и лица не возможно было разобрать. Только надпись о пропаже. Тогда боковое зрение заметило нечто промелькнувшее — он увидел как еще один лист, но более сухой, играючи подхватывает ветер. Обернулся в противоположную сторону — доска объявлений. Заклеена полностью ориентировками на пропавших людей. Жестокий ветер трепал приклеенные наспех листы и вырывал их с корнями, выбрасывал прочь. Но ни на одном из них Леви не мог разглядеть лица, нет, лица у них были, и виной тому стали не расплывшиеся чернила. Все они до того неприглядные, что сознание не могло зацепиться и оставить их в памяти, обрисовать, рассмотреть, сохранить. Как и все прочие лица, кроме одного. Леви ощутил горький привкус поцелуя на языке — подарок прошлой ночи. Теперь все казалось нереальным и до нелепости странным. Но он предпочел просто на время об этом забыть. «Городок маленький, а пропажам позавидует и Уайтчепел», — подумал Леви, разглядывая эти трепещущие на ветру пародии праздничных бумажных лент. В груди похолодело. Он вспомнил о звонившей. Обещание. Леви выругался и побрел подальше от злополучной доски. На душе стало паршиво. Ничего не изменишь. Ни имени, ни проблемы клиентки были ему неизвестны. Оставалось только отпустить и позволить себе забыть. Как он уже однажды забыл. Слишком много «забыть» на одного человека, который часто терзался от невозможности забыть. «Что ж, это не первое дело в котором ты облажался. Но первое, где облажался даже не начав.» — внутренний голос давился злорадной насмешкой. Пора было прекращать строить из себя рыцаря. И детектива. Тем более его лицензия на ношение оружия уже несколько дней как просрочена. Он цокнул языком, в ответ на голоса в голове и открыл дверь аптеки. Его поприветствовал солидный мужчина не старый, но и не молодой. Тощий, кожа обтягивала череп сухим пергаментом, еще немного — порвется. Несмотря на повышенную влажность ему явно не хватало водных процедур. Безразличный взгляд странных глаз, которые он мог сравнить только с рыбьими — отливающие желтым и совсем круглые за стеклами половинчатых очков. У Леви он не вызывал доверия. Впрочем, он пришел к нему не дружбу искать. — Кодеин, — сказал Леви, не утруждаясь уточнением наличия, и положил на стол потрепанный рецепт. Это лекарство продавали везде и в огромных количествах, прописывали каждому ветерану страдающему от болей и травматического невроза. Разве что отличались дозы. Старик запустил руку под прилавок и достал пару темно коричневых бутыльков. Леви обшарил карман, выругался. Последние деньги он оставил за аренду. Теперь можно официально называть себя нищим, если не считать наследного поместья. Но он его и не считал. — Возможно я могу помочь вам. Что вас беспокоит? — спросил аптекарь с улыбкой на пергаментных губах, увидев его замешательство. — Похоже, я забыл деньги. — Не беспокойтесь, — ответил он все так же улыбаясь, — я просто запишу на ваш счет. Насколько я знаю, вы уважаемый человек, не стоит утруждать себя такими мелочами. Леви неопределенно кивнул. — Но я спрашивал о вашем недуге. Может я могу помочь, на что вы жалуетесь? — Бессонница, боль в колене, — про нюансы он умолчал. — Вы служили? — спросил аптекарь подняв брови. Леви не хотел об это говорить, поэтому ответил небрежным кивком. — Тогда вам поможет вот эта тинктура, — он приставил к склянке кодеина еще одни, наполненный темной и вязкой жидкостью. — Боюсь у меня нет денег на ваше лекарство, — пожал плечами Леви и довольный предлогом для отказа, но тут же сконфузился от осознания собственной глупости. Аптекарь засмеялся. — Вы же наследник Дьявольской Заводи, — сказал он складывая тонкие узловатые пальцы, перепонки на которых из-за длинны и сухости рук были особенно похожи на лягушачьи. — Я просто и это запишу на вас счет. Только нахмурившись больше прежнего Леви выдохнул — пусть будет так, пререкаться и портить отношения с местными не было смысла. Он забрал лекарства. — И из чего ваше средство? — Из желез водной змеи, — ответил аптекарь, гордый собственному изобретению. Леви только поморщился. Вот они издержки прибрежной жизни — везде пихать морепродукты. — Что у вас тут происходит? — спросил Леви поддавшись чуйке сыщика. — Я имею в виду так много объявлений. Рыбьи глаза смотрели на него пристально. Леви задумался — а моргал ли старик за весь их диалог хотя бы раз? В любом случае, аптекарь положительно вызывал неприятный холодок. — Каждый год в это время теряются люди, — пожал плечами аптекарь, опуская взгляд на записную книгу. — Их уносит отлив. Леви вскинул брови. Странное объяснение. — Жители города в массе своей рыбаки, — пояснил старик, — а сейчас сезон штормов. Многих из них забирает море. Цена, которую рано или поздно приходится платить. Леви промолчал раздумывая. Откланялся и вышел. Его совершенно не удовлетворил такой ответ.