Глава третья. Нити

По темным коридорам бежали крысы. Их морды, грязно бордовые от полуночного застолья, влажно поблескивали в свете длинных восковых свечей на столбах пьедесталов. Они принюхивались, забираясь в норы, бегая в стенах и слушая ночь. Одна отбилась вынужденной стаи и заглянула в разветвление крысиных ходов, где долгое время гулял лишь сквозняк. Даже крысы не любили эту тропу, ведь там, внизу, всегда жило тихое, пугающе тяжелое дыхание и дух неизбежно мучительной кончины. Стены поместья дрогнули под натиском истошного крика. Леви тяжело дышал, не помня себя от страха и сна. Он сидел, вглядываясь неподвижными глазами в пустоту, по лбу его струился холодный пот. Грудь ходила ходуном вздымаясь и опадая, превращая его тень в гротескно подвижную игрушку. Закрыл лицо руками, впиваясь в волосы пальцами, под отросшие ногти забилась кожа. Крик вырвался глухим, протяжным, полным отчаянья и ужаса. Перед ним стояла тьма: удушливая, пыльная. Он задыхался, лихорадочно и шумно проглатывая сырой воздух. Некуда идти. Он просто не может идти. Тело не слушалось, взрывалось головной болью от нарастающего звона. Когда воздух кончился вовсе и перед глазами тьма заходила белесыми мушками, все стихло. Леви сквозь туман восприятия ощутил чужое прикосновение на собственном плече. Больше не было тяжелой тьмы и душной пыли, только холодный, с тенью сладости от восковых свеч воздух, светлый полумрак просторной комнаты поместья и человеческая близость. Он перевел взгляд с пространства на нее. Микаса безмолвно смотрела ему в глаза, в лице ее отражалась тень смятения и тревоги, едва заметный отблеск жизни в мертвенных озерах мутной и застоявшейся воды, которые в то же мгновение заволокла черная пелена равнодушия. Лунное затмение. Она отняла руку от его плеча, прижала к груди, будто не знала куда ее деть. Леви отер лицо рукой и отвернулся, свесив ноги с кровати, тяжело и судорожно выдохнул. В голове еще звенел распирающий черепную коробку визг или просто звон старого утонувшего колокола, но теперь призрачно, вдалеке, назойливым комаром, а не кошмарным набатом. — Тебе лучше уйти, — сказал он не разжимая пальцев, впившихся в край мягкого матраса. Она молчала, не двигалась. Леви поддался наплыву безотчетного гнева, это была волна, продиктованная постыдным бессилием и отвращением к собственному ничтожеству. Второй раз бесконтрольные эмоции вырвали поводья из его некрепких рук. — Уходи! — крикнул он с раздражением и злобой. Она не дрогнула, спокойная и безучастная, как стоячая вода. Поднялась, повинуясь, словно кукла. Гнев его вспыхнул под натиском стыда и разочарования в самом себе. Леви не хотел, чтобы хоть кто-то видел его таким. Истеричным, не способным держать собственные кошмары в узде, вовремя пришпоривая. Ненависть к карикатуре, треснувшей и мутной, грызла и скребла внутренности. Он не хотел быть таким. Не хотел. Закрыв лицо руками он беззвучно заплакал, давясь сухим жутким кашлем и мечтая задохнутся. Потом принял лекарство и забылся глубоким, черным сном. Наутро в зале его встретило, как и прежде безукоризненно вежливое лицо Микасы. В этот раз они не разминулись и завтрак пришелся весьма напряженный, хотя сама Микаса выказывала полное свое ему расположение, как и прежде, не одним словом или жестом не дав понять о памяти ночного происшествия. Возможно, ему все приснилось? Леви нахмурился. Нет, он не настолько сошел с ума, чтобы видеть такие живые сны. Теперь его убежденность в странности хозяйки поместья обретала крепкое основание. Или же она привыкла к подобному обращению и аристократичные манеры не позволяли показывать истинных чувств? В размышлениях он растирал тканевую салфетку пальцами, не решаясь поднять головы. Леви чувствовал себя паршиво от невозможности извиниться прямо сейчас. К тому же очень хорошо понимая, что слова — это только слова. Сделанной ошибки уже не исправишь, как не затрешь трещину зеркала: спрячь ее, все равно отражение разделилось на два и целым никогда не станет. Встреча с нотариусом прошла быстро и безболезненно. Непривычная бюрократия, которая не ждет тебя, чтобы сожрать в недрах бесконечной череды кабинетов, а вежливая и приходящая к тебе сама, чтобы облизать с ног до головы. Его лица он тоже не запомнил, хотя оно и показалось, сквозь пелену ощущений настораживающим, со схожими, как у аптекаря, нотками инородности. Когда все формальности были улажены, Леви поспешил убраться из поместья. Спрятаться от гнетущих мыслей за загадкой исчезнувших людей. Первым делом ему нужна была карта городка, которая тут же нашлась в магазине сувениров. — Храм Затонувшего Бога? — спросил он у продавщицы, зацепившись взглядом за интригующую пометку над формально очерченной постройкой у самого моря, вблизи поместья, где начиналась береговая низина. Кажется, он даже видел шпили, однако не обратил внимания, сочтя очередной готической церковью. — «Затонувший храм неизвестному языческому божеству» звучит слишком скучно и долго, согласитесь, — сообщила девушка, взгляд выхватил движение на ее неразборчивом лице, она улыбнулась и щеки округлились под напором уголков губ. Леви понимающе хмыкнул. — Но почему затонувший? На карте он показан стоящим на берегу. — Потому что несколько веков назад воды отступили и он оказался на берегу. Но это же не отменяет того, что он был затонувшим. Она перегнулась через стойку и произнесла заговорщицким тоном любительницы почитать теософов, Леви про себя отметил, что скорее всего в ее столике лежит как минимум несколько выпусков журнала «Lucifer», которыми она, без сомнения, очень гордится: — Я думаю, что местные легенды не выдумка и некоторые горожане до сих пор поклоняются этому неизвестному божеству. Леви взглянул на нее с испытующим любопытством. — Что за легенды? Продавщица вернулась на свое место удивленная его вопросом и произнесла уже совсем будничным тоном: — Легенды о том, что люди прошлого, прежде добрые христиане, в голодные времена прибегали к людским жертвоприношениям, чтобы умилостивить морское и жестокое божество, которое, однако, за такую плату, благословляло их на добрый улов. — И как же этот храм до сих пор не снесли? Она только пожала плечами. — Это местная достопримечательность приносит большую прибыль от туристов. Что уж тут говорить, я сама перебралась сюда ради этого храма. Перечитала все доступные легенды, они очень даже будоражат кровь. И эти пропавшие люди… Местные, правда, не особо разговорчивы, но сам факт. Городок действительно что надо, так и веет холодом мистики и тайны, — отозвалась она с пылом эзотерика-неофита. — Это просто сквозняк, мисс, — отозвался Леви вполне серьезным тоном, на что получил закономерное пренебрежительное хмыканье. Он вернулся к теме: — Нет, я имел в виду, давно, при Кромвеле, например. Христиане всегда стремились уничтожать языческих идолов, а тут целый храм. — Понятия не имею, — сказала продавщица без особого интереса, постукивая пальцами по столу. Леви отметил, что на безымянном пальце у нее не хватает фаланги, отчего перебор становится хромым. Она совсем оставила его вниманием, переключившись на только что вошедшего покупателя. Леви укорил себя за неуместную колкость, но было уже поздно, теперь шанс выведать у этой особы больше информации безнадежно упущен. Он вышел и направился по туманной улице вглубь городка. «Я чертовски мало знаю, но, может быть, пропажа людей дело рук сектантов?» Это было самое банальное и первое, что пришло ему в голову, наряду с поселившемся под мостом маньяком и каждогодней истерией, когда, допустим, какую-нибудь водоросль выбрасывало на берег или неизвестная трава начинала цвести. Впрочем, ни один из вариантов не исключал других. С этой мыслью он решил осмотреть храм, если местные культисты действительно существуют, то несомненно об их причастности или хотя бы наличии должны сказать улики. Все-таки туристический сезон давно прошел. С другой стороны, никогда нельзя сбрасывать со счетов местных сумасшедших. Он и сам не слишком верил в правдоподобность этой версии: если фанатики виновны в пропажах, то следы уже умело подчищены, иначе местная полиция взяла бы дело в оборот. Впрочем, других предположений у него на данный момент нет, и занятий тоже, а в поместье возвращаться так скоро он не собирался. Оказавшись на развилке, повернул на дорогу, которая вела прочь от поместья. Спустился к песчаному и ровному берегу. На белом, чистом песке выброшенная на сушу рыбья падаль смотрелась отвратительно. Животы их раздулись и Леви был уверен, что внутри копошились черви. Вонь уносил северный мерзлый ветер, а море исполняло тихую колыбельную, больше походившую на панихиду. Вдалеке выросли циклопические колоны храма, отдаленно напоминающего гротескную пародию готической архитектуры. Сглаженные многолетней эрозией камни песчаника вызывали непонятное отторжение, словно вышедшие из-под руки неизвестного и пугающего народа, не имевшего ничего общего с человеческим. Между стыками виднелись сухие водоросли и молодой мох. В арку прохода манила густая прелая тьма. Когда Леви приблизился, дыхание перехватило от величества таинственной постройки. Приступ невольного благоговения, вперемешку с неясным, потусторонним страхом, свербящим где-то на подкорке, тряхнул ознобом, заставляя запахнуть полы плаща. Ему не нравилось это место, Леви мог заявить это с убежденностью. Однако, было и нечто, что манило сильнее, чем отталкивало: необъяснимое, зовущее немым угрожающе сладким голосом. Он шагнул во тьму. Глаза быстро привыкли и различили силуэты фигурных арок, барельефов и колонн. Между плитами пророс желтый глауциум, он светился в туманной мгле. Леви прошел дальше в залитую тусклым рассеянным светом большую залу, прямо над алтарем в сводчатой крыше зияла дыра, обрамленная наростами столетних высохших моллюсков, прилипал, мелких кораллов. Везде проглядывалась белая пудра соленой пыли, осевшая на фигурных каменных основаниях и рельефе внутренней отделки. Храм и правда казался затонувшим, погребенным в морских пучинах многие столетия, и под влиянием этой мысли фантазия рисовала темные силуэты устрашающих морских обитателей, которые ходили сюда на своеобразные воскресные мессы. Он нахмурился и откинул идиотские иллюзии. Свет, пусть и рассеянный давал осмотреться лучше, чем мрак остальных комнат. Леви медленно продвигался к алтарю, внимательно оглядываясь в поисках зацепок. Под ногами то и дело с треском лопались давно пустые ракушки. Леви обратил внимание на алтарь, остановился, но тут же рванул вперед. — Черт. На широком монолите алтаря, способным уместить и человека, блестела вязкая, подсохшая кровь. Ее было много, как от свиньи после работы мясника. Леви закашлялся и покачнулся — сказались нервы. Отвернулся, осматривая пол, возможно, убийца наследил. Но ничего не нашел. Возможно, просто подвело зрение. Придется вернуться сюда с лампой, но прежде — рассказать местному инспектору. Почему, черт возьми, здесь еще никто не побывал? Или побывал? Но если так, то храм должны были закрыть или поставить патрульных. «Здесь что-то не так», — подумал Леви доставая из кармана склянку лекарства. Руки дрожали и не слушались. Он открыл крышку, но не совладал и выронил лекарство. Склянка разбилась, брызгая стеклом и содержимым. Грязно ругнувшись, он провел рукой по лицу и судорожно выдохнул. «Возьми себя в руки, — злобно приказал самому себе. — Нужно осмотреться лучше». Но как бы он не искал, свидетельницей была лишь труха — внутренности моря, которые оно время от времени выплевывает на поверхность, как мокроту. Спустя тщетно упущенное в бесполезных поисках время, он позволил себе уйти. Воздух с примесью гнили и соли отозвался болезненным кашлем. Горло совсем пересохло. Леви не собирался так просто сдаваться, он хотел докопаться до истины так же сильно, как и ненавидел самого себя. По привычке коснувшись груди почувствовал знакомое уплотнение. Письмо, вшитое в полу плаща, ответило на прикосновение печальным теплом воспоминаний. Он обошел храм, волны смыли все, расчесав песок гребнем водяных пальцев, буйные, они и сейчас почти лизали каменное подножье. Ему ничего не оставалось, он направился в поместье. Нужно ехать в участок, а для этого необходима машина. Единственное место, где ее можно было найти было совсем недалеко. Хромая, лишенный обезболивающего, истощенный сухим немилосердным кашлем, сейчас он бы не дошел и до проезжей части. На пороге его ждала Микаса. В своем неизменно черном платье, строгом и абсолютно не подходящем для сегодняшней промозглой погоды. Холодный ветер вновь распустил ее прическу. Вырвавшаяся из-под контроля прядь придавала ей красоты. Он и забыл насколько хозяйка поместья очаровательна. Вместе с этим вспомнилось и паршивая утренняя сцена. Леви выругался. Она же наблюдала за движением облаков, высматривая знамение. Полуулыбка, задумчивый, но полный интереса взгляд. Несколько мазков тени и высветление бледной кожи. Губы приоткрыты. Впервые он увидел ее лицо таким: полным странной, но жизни. О чем она думала в этот момент? О чем мечтала? В очередной раз он понял, что совершенно ничего о ней не знает. Их ночи были тенью прекрасного дня, когда она могла позволить себе искренность чувств. Он задумался и не заметил, как она обратила к нему взор. — Мистер Леви, — приятный голос звучал отстраненно, а улыбка вновь обрела присущую холодность, какой позавидовал бы нынешний ветер. Он поприветствовал ее скромным кивком и спросил: — Здесь есть машина? — Вам куда-то нужно? — Да, хочу съездить в участок, — он уже придумал подходящий предлог, но Микаса не задала вопроса. — Сейчас скажу Спенсеру, он наш личный водитель, подождите пару минут. Она собиралась уйти в поместье, но Леви взял ее за руку. Микаса остановилась. Обернулась. Нечто неуловимое в ее лице дало понять, что ей приятно его прикосновение. — Прошу вас, — сказал он, отводя взгляд, как пристыженный мальчишка, — пройдемте в сад, я хотел бы поговорить. Он решился действовать сейчас, иначе не сделал бы этого уже никогда. Несколько минут погоды не сыграют. Пусть цинично, но Леви понимал, что тот, чья кровь окропила алтарь уже мертв. Малым наклоном головы Микаса показала свое расположения и спустившись по ступенькам, направилась в оплетенную сухим виноградом арку. Осень не пощадила цветы, они склонили свои увядшие головки в скорбном поклоне приветствуя хозяйку. Морская влажная пыль приносила соль, что покрывала белесым налетом мягкие листья. Она прошла к фонтану, давно заброшенному и щербатому по чаше, растительные узоры из мрамора напоминали о когда-то прекрасном и живом месте. Но теперь все виделось надгробными плитами, кладбищем. Было ли здесь действительно когда-нибудь по другому или Леви просто хотел в это верить, логически делая вывод, что мертвое просто обязано когда-то быть живым, он не знал. — Почему его не чинят? — спросил Леви и сел на одну скамью с Микасой, но выдерживая почтительное расстояние. Тонкие губы ее шептали, но он все хорошо расслышал. — Я нахожу в сломанных вещах красоту. А увядание чарует меня больше, нежели предвещающая ее жизнь. Мягкие оттенки, печаль, время для размышлений. Все это таится в моменте между жизнью и смертью. На пограничье, когда приходит спокойствие и тишина. Она тронула белыми пальцами склонившийся перед ней бутон розы, мягкий, податливый и нелепый. — Вот, что вы нашли во мне, леди Микаса, — сказал он с иронично слабой усмешкой. Он наблюдал за ней, она вполоборота к нему вглядывалась в скорбную пожухшую розу, на миг ему показалось что краешек ее губ дрогнул в настоящей улыбке, вдумчивой и призрачной. — В сломанных людях больше жизни, чем в тех, кого не тронула печаль, — отозвалась она, продолжая легкими касаниями гладить тонкие потемневшие лепестки. — Вы ошибаетесь, — сказал Леви, вздохнув, — в сломанных людях жизни нет вовсе. — Как знать, — ответила она пространно и замолчала. Тишина показалась ему на удивление умиротворяющей. Шум волн, порыв северного ветра: свежего, без гнилостных испарений, только с приятной изморозью. — Я хотел сказать, — он споткнулся, подбирая слова. — Сегодня утром я вел себя отвратительно. Прощу меня простить. Такого никогда не повторится. Звучало с расстановкой и суровой неприязнью к самому себе. Она не обернулась. — Меня не так просто обидеть, как вы думаете, — ее голос звучал равнодушно. — Вы сломаны. А я не умею понимать других. Вероятно, кто-нибудь более эмпатичный смог бы вам помочь. Теперь в ее словах слышались ноты сожаления. Притворного ли? После минутного молчания она обратила к нему свое внимание, оставив цветок без почти материнской ласки. Леви уже разглядывал сад, хмуро наблюдая как ветер играет с тонкими гибкими деревьями, высокой травой и цветами. Он почувствовал на себе ее взгляд и обернулся. — У вас есть еще какие-нибудь вопросы или мне звать водителя? Он так устал, что просто качнул головой. Нужно ехать в участок, достаточно прохлаждаться. Но передышка была ему необходима, боль совсем замучила, пока он шел до поместья. Все же за эти несколько лет болезнь совсем его извела. Скоро, она оставит от него только кожу, а внутри будет пустота, пустота, пустота. Микаса поняла его и поднявшись направилась прочь, мерной, неторопливой, но быстрой походкой. Он смотрел ей в след, когда рука, шарившая в кармане нащупала незнакомый бутылек. Леви взглянул на находку. Темная жидкость в прозрачном стекле. То самое средство, что навязал ему аптекарь. Откупорив крышку, он задержал дыхание — нередко новшества сопровождались весьма специфичным запахом, а у Леви не было желания вдыхать еще большее зловоние. Сделал глоток. Она оказалась безвкусной. Закупорил. Принял неизвестное лекарство, даже не удосужившись прочитать рецепт. С другой стороны, бутылек был совершенно гол, без каких-либо признаков этикетки. Сегодня он зайдет к аптекарю и уточнит дозировку. Все равно последствия довольно предсказуемы, либо все обойдется, либо он просто умрет от отравления. Будет весело, если летальный исход настигнет его прямо в кабинете инспектора. Леви усмехнулся и поднялся, отметив с интересом, что это далось ему легче. Боль понемногу затихла, позволяя без лишних ругательств хромать до машины. «Интересно», — в искреннем удивлении подумал Леви, садясь на заднее сидение автомобиля и испытывая только малый дискомфорт. Кодеин не был на такое способен. Аптекарь не соврал, нахваливая свое изобретение. «Яд змеиных желез», — усмехнулся он, вспомнив слова аптекаря. И Леви теперь уже точно решил куда непременно под конец дня стоило заглянуть. В участок добрались быстро. — Мы на месте, господин Аккерман, — услышал он голос Спенсера, немногословного и по староанглийски учтивого, впрочем, как и все слуги поместья. Леви потянулся к ручке, но парень действовал проворнее и уже распахнул перед ним дверь. — Я и сам в состоянии открыть дверь, — сказал Леви грубее, чем планировал, выдохнул и добавил погодя, — спасибо. В участке царила неразбериха: мужчина в припадке отчаянья кричал, что его дочь пропала, сжимая в руке карточки, должно быть, с ее фотографиями, Леви разглядеть не смог. Его пытался успокоить дежурный, но мужчина только вырывался и требовал принять заявление. Потом просто рухнул на стул и спрятав лицо в ладонях зарыдал. Слова его, невнятные и перемежающиеся всхлипами, заставили Леви остановится и прислушаться. — Это они… они забрали ее у меня… забрали… Дальше его прервал один из констеблей, предложив успокоительное, а Леви постучал в кабинет инспектора. Вошел, получив напряженное: «войдите». Кабинет показался ему темным, в отличие от проходной части здесь не горели лампы, из освещения только настольная, от чего суровое лицо инспектора отдавало восковой желтизной покойника. Единственное окно за его спиной являло дверь в параллельный мир, чертами мира настоящего, обрисовывая туманное отражение. Леви зацепился взглядом за фотографию на его рабочем столе, в нечетком отражении окна прочитав силуэт женщины. — Что вам нужно? — спросил инспектор довольно резко. — Я частный детектив, — сказал Леви, это была его коронная фраза и сейчас она вышла весьма недурно. — У вас пропадают люди. — Мое почтение, вы безумно наблюдательны, — устало ухмыльнулся инспектор, смерив его отнюдь не веселым взглядом. — А сейчас покиньте мой кабинет, или говорите, что вам нужно. — В храме я нашел кровь. В храме утонувшего бога, или как его там. Много крови. На алтаре. Вы там были? Убийство произошло не позже полуночи и не раньше четырех часов утра, если брать в расчет высокую влажность. Он говорил отрывисто и с нажимом, впервые за долгое время почувствовав в себе силу. Лицо инспектора выразило удивление, тут же сменившееся угрозой, он поднялся, опираясь ладонями о стол. — Не лезьте в это дело, детектив, — сказал он с раздражением. — Вас оно не касается, этим занимается полиция. — Плохо занимается, — ответил Леви с открытой усмешкой, мрачной и упрекающей. Потом выдохнул, скидывая нервное наваждение и заговорил примирительно. — Давайте работать вместе. Я могу помочь расследованию. — Нет, — отрезал инспектор, опускаясь на место, разборчивым его лицо делала неподдельная злоба. — Убирайтесь отсюда. Я не намерен раскрывать карты перед чужаком. — Ваше упрямство погубит невинных людей, — раздраженно, отбросив всякую учтивость, бросил Леви. — Девчонка может быть еще жива. Дочка того человека, что изливается тут потоком. Неужели вы его не слышали? Инспектор плотно сжал губы, желваки заходили на его слишком желтых скулах, а тени черными резкими пятнами лежали на лице. — Детектив, у вас есть лицензия на ношение оружия? — спросил он легким кивком указав на едва заметно бугрящуюся полу плаща, где в кобуре портупеи находился его наградной револьвер. — Есть, — ответил Леви, чувствуя досадную неуверенность. — Покажите ее мне. — Я ее не взял. — Тогда, будьте добры, детектив, оставьте его мне, — он облокотился одной рукой о стол и раскрыл ладонь, в каждом движение его читалось удовлетворение и триумф. — Получите обратно, когда предоставите лицензию. Леви выругался, но отдал револьвер, однако же опустив его на стол, пронеся мимо открытой ладони. Инспектор лишь равнодушно сменил позу, откинувшись на спинку кресла. Он победил. Но только в этот раз. Леви одарил его хмурым взглядом, напоследок скользнув по комнате вниманием и убедившись, что здесь точно такой же сейф, как и у лондонских коллег инспектора, вышел из кабинета. В приемной пострадавшего уже не было, тогда Леви спросил у попавшегося под руку молодого и нервного констебля: — Куда ушел тот мужчина? — Его отвезли в больницу. Нервный срыв схватил, бедняга, — с неподдельным сочувствием отозвался парень. — Он один из местных рыбаков. Я часто видел его в Соленой Бочке. Аж сердце разрывается от таких перемен, то постоянно байки травил, а теперь… Он вздохнул и вспомнив о работе поторопился прочь. По приезду в поместье, Леви взял у Спенсера ключи зажигания и отправился в аптеку, попутно сделав мысленную пометку расспросить рыбаков о товарище и неплохо было бы поговорить с этим мужчиной с глазу на глаз. Аптеку он нашел быстро, руки легко легли на приятный глянцевый руль новенького «Bentley 8 Litre» и Леви ясно осознал разницу между автомобилем низкого и высокого класса. Добрался без приключений. Чудо-средство действительно оказалось чудом, но с явными побочными эффектами: Леви ловил себя на излишнем раздражении. С другой стороны, и до этого были вспышки, поэтому, вероятно, проблема кроется в нем самом. Но если раньше он мог оправдать это непрекращающейся болью, то теперь на что возложить ответственность? На усталость? Нервы? Обстоятельства? К черту, это просто смешно. Остановив машину, он вышел в дождь. Без револьвера Леви чувствовал себя голым. Он выругался и зашел в аптеку. В окнах тьма, но дверь не заперта. Леви позвал. Сейчас вечер, но в Лондоне в это время аптеки всегда открыты. В ответ он услышал лишь тишину, неприятную, напряженную. А потом непонятный глухой звук перезвона и дробный, тревожный стук, раздавшийся откуда-то снизу, будто из преисподней. Леви прислушался и похолодел. Это был не хаотичный стук, а крик о помощи, выбиваемый азбукой Морзе. Он узнает этот ритм всегда и везде, давящий и полный боли голос с другой стороны. Леви пришел в себя только когда неловко опрокинул с прилавка несколько микстур, воровато оглянувшись взял со стола лампу, найдя спички в столе, зажег. За прилавком нашел люк, открыл крышку, запертую на железный засов. Внизу его встретила непроглядная пыльная и душная мгла, словно та самая, из кошмаров, куда он спускался снова и снова, наощупь пытаясь выбраться из-под давящей толщи горькой морской воды. Леви спустился, задержав дыхание, ныряя в непроглядный омут. То, что предстало его взору морозом пробежало по взмокшей спине. Прикованный цепью мальчишка скорчился на полу, пряча глаза в сеть тонких пальцев от света лампы. Худой и грязный он не мог кричать — губы его плотно стягивали грубые холщевые нити.