Глава четвертая. Море

Фонарь едва мог справиться с непроглядной тьмой подвала: густой, наступающей. Несколько мотыльков бились о стекло, что отделяло их от желанного и смертельного огня. Леви медленно, неровной походкой направился к мальчишке, подняв свободную руку. — Я не причиню тебе вреда, — сказал он вмиг севшим голосом. Наконец мальчишка смог открыть глаза, такие неестественно голубые, они смотрелись странно неправильно, огромными цветастыми пятнами на пыльном, сухом лице. В них он прочитал мольбу поспешить — времени нет. Леви прекрасно отдавал себе в этом отчет, как и в том, что у него нет револьвера. Выругавшись очередной раз на проклятого инспектора и на собственную глупость, он опустился на колени возле мальчишки. Тощую голень сцепили одним кольцом наручников, прикрепив второй к промышленной короткой цепи, припаянной к железному котлу. Леви достал из внутреннего кармана плаща свой счастливый, специально обточенный гвоздь с хитрым крючком на конце. Он поставил фонарь и принялся за замок. Пальцы предательски неподатливые прежде, сейчас, вспомнив привычное дело, ловко отомкнули наручники. Оковы спали на бетонный пол со звуком, в мертвой тишине, равным грому. Мальчишка вздрогнул, а грудь его принялась сильнее ходить от частого и тяжелого дыхания. Он прижимал к себе нечто, на что Леви только сейчас обратил внимание. Книга. — Идти можешь? — спросил Леви, помогая ему встать. Мальчишка нервно кивнул и принял помощь. Ноги его заплетались, но он шел, теперь лишь одной рукой прижимая к себе книгу, а второй удерживал равновесие и цеплялся за трубы, стену. Леви остановил его и поднялся по лестнице первым. Убедившись, что никто не явился в аптеку, поманил за собой. Поймал обессиленного мальчишку, когда тот не удержался дрожащей рукой за скользкий прут лестницы. Он был до ужаса легкий, Леви рывком поднял его и запер люк. Мальчишка закашлял, свернувшись на полу. Подняв на руки пленника, Леви вышел из аптеки, не заметил как преодолел улицу, оказавшись у машины под бешеный ритм стучащей в ушах крови. Устроил его на заднее сидение машины. Опустившись в кресло водителя, он увидел в стекле заднего вида приближающийся свет. На абсолютно безлюдной улице фары автомобиля смотрели зловеще, перемежаясь с невнятными, свистящими стонами мальчишки, рванными, располосованными стяжками зашитого рта. Только у ограды госпиталя Леви выдохнул, откинувшись на сиденье. Несколько секунд тишины: полной и напряженно зловещей, даже мысли не спешили вторгаться в морок безмолвия. Он нервным движением отер лицо, пропахшими металлом от ручки фонаря, ладонями и выдохнул еще раз. Обернулся. Мальчишка лежал неподвижной тенью, вероятно, уснул. Изможденный и слабый. «Это сделал с ним аптекарь? — подумал Леви. — Больной ублюдок. Этот городок просто рассадник уродов». Он порывисто вышел из машины и открыл дверь заднего сидения. Выудил мальчишку и понес к воротам госпиталя. Оставлять его одного даже на долю мгновения, чтобы оповестить санитаров, было бы до глупости опрометчиво. Пропажу обнаружат быстро, если уже не обнаружили. А человек, способный сделать такое, может многое. Только теперь Леви понял, как устал. Боль, словно укрощённая кобра, уснула, но теперь флейта сломана, а она голодна. Все навалилось разом и худой мальчик больше не казался таким легким, однако другого выхода просто нет. И он нашел силы идти дальше. Как находил их в окопе, в тесном и душном блиндаже, под пулями, в облаке газа, в воздухе, наполненном свистящими звуками падающих бомб. У двери Леви принялся стучать пяткой ботинка, отчего нога не сказала спасибо. Благо, медсестра открыла быстро. Разглядев мальчишку в его руках она проглотила слова, бесконечно долгое молчание и визгливый, дикий, истошный крик говорил о случившемся лучше любого описания. Когда его уложили на каталку и дежурный врач, сонный и уставший, приказал вести в операционную, Леви наконец позволил себе упасть на стул в приемной. И, уронив голову на грудь, провалился в неспокойный сон. Он видел сомкнувшиеся над ним волны, изумрудного цвета стекло шло рябью, пенилось, затихло. Без чувств, без мыслей, он падал, тонул, но не задыхался — просто не дышал. Не моргал. Не знал. Ничего не знал. Но слышал. Слышал песню. Спокойствие окутало изможденное, уставшее тело, заполнило испуганный разум, как каждый раз, каждый сон там, в палате полевого госпиталя после бойни. После того как он остался один. Тонул, но не двигался. Наблюдал, как переливаются и скользят наверх пузырьки кислорода. Нечто давило на грудь. Давило и не отпускало. Не отпускало… Да. Он опустил взгляд, но разглядел только едва заметные очертания чужих рук, что обхватывали грудь. Нежных рук. Ласковых рук. Он не хотел освобождаться, не хотел всплывать, хотел, чтобы эти руки не отпускали его никогда. Не выпускали из объятий. Не выпускали на поверхность. Леви хотел остаться здесь навсегда и не мог понять, почему они так надолго покинули его, оставив на корм отравляющим разум кошмарам. Хлопок двери вырвал его из пучины. Леви жадно глотнул воздух и застыл, узнав в прошедшем мимо инспектора. Порывисто поднялся, в глазах потемнело, но он поборол нахлынувшую слабость и окликнул его. Инспектор обернулся, взгляд полный холодной ярости обрел форму в коротком: — Вы. Он сделал несколько шагов навстречу, нависая над злосчастным детективом. — Я освободил его, я могу дать показания, — голос Леви суровый и твердый не дрогнул под напором оппонента. — Нет, — резкое и злое. — Ваши слова — пустой звук. На них следствие опираться не станет. Более того, вы первый обвиняемый, мистер детектив. Я говорил вам не мутить воды. Но вы не послушали. Чужак. Последнее он выплюнул ядовито и презрительно. — Вы совсем с ума сошли? — взорвался Леви. — Что вы несете? Идите, взгляните на мальчишку, а после скажите мне еще раз, что не следовало вытаскивать его из чертового подвала! Нечто дрогнуло в его взгляде, но инспектор мгновенно взял себя в руки и ответил лишь злым прищуром. Прошипел: — Идите домой, детектив. Или я прикажу выгнать вас силой. В напряженном молчании Леви покинул больницу, чувствуя как внутри кипит гнев. У машины он вспомнил, что забыл закрыть заднюю дверь, но когда заглянул внутрь — огонь сменился льдом. В кожаном салоне в капли собралась вода. Он коснулся ее пальцами и поднес к лицу. От нее исходил запах затхлости, водорослей и соли. Дух морской воды. Собравшись с духом, Леви сел за руль и благополучно добрался до поместья, изредка поглядывая в зеркало на заднее сидение. Полная луна смотрела из-за туч, окрашивая все серым. Подняв голову, он заметил на своем балконе знакомый силуэт. Ветер доносил чарующе приятный голос. Голос, звучавший в его снах. Теперь же он звучал в его голове. От резкой боли в висках Леви опустил голову и сжал ее руками. Когда вернул взгляд, силуэт исчез. Кляня неизвестную микстуру, из-за которой, как он думал, теперь сходит с ума, Леви прошел в поместье. Он чувствовал на себе тяжелые взгляды мертвых людей с многочисленных картин. Сырость воздуха, что жила в поместье. Море, стучащее огромным сердцем, содрогало стены. Он открыл дверь в комнату. Свет луны, падающий в распахнутые стеклянные двери балкона на кровать, очертил бледное лицо. Леви на мгновение замер. А после тихо закрыл двери и задернул портьеры. Опустился на кровать и, выдохнув, лег поверх одеял. Обернулся к Микасе и нашел ее руку, слабо взяв пальцы в свои. Она не проснулась — мягкий ветер размеренного дыхания касался лица. Второй рукой тронул уплотнение в плаще. Леви много думал о том, что мама могла написать в этом письме. Раньше была уверенность — слова любви, последние и горькие, но теперь, вероятнее всего, она написала другое. Про поместье? Возможно, хотела, чтобы он увидел его, узнал о семье. Но почему она сама никогда не рассказывала ему о своем происхождении? О его происхождении? Это письмо могло открыть свет на тайну его рождения равно так же, как могло остаться просто словами материнского напутствия. Леви не хотел открывать его. Никогда. Пока письмо не вскрыто, дух матери остается рядом, слова живут в тонких стенах плотной, желтоватой бумаги, они спят и дышат во сне, говорят с ним. Он все время помнит о ней, знает, что там ее последний вздох и если открыть, то она больше никогда не придет. Придется отпустить, смириться с утратой и забыть. А забыть он не мог. Только не это. Леви убрал руку от ткани плаща и накрыл ей ладонь Микасы, теперь ее ладонь, словно жемчужина лежала меж створок раковины — его рук. Она согрелась. Сон настиг его быстро, утаскивая щупальцами в бездну, безграничную и беспощадную. Страх пропитал все его существо, а тени шептали, тени хохотали, тени насмехались, вспарывая нити давно запутанного клубка. Они толкали в спину, закрывали глаза, зажимали рот и проникали, опутывали, завязывали на запястьях нити, на горле. Бороться бесполезно — их нет, они есть. Все черное, свет покинул его навсегда. Ни разглядеть, ни выплыть, ни подняться. Где верх? Руки не поддаются, дыхания нет, но вместо него существует агония. Бесконечная. Невыносимая. Когда больше не осталось сил, раздался крик. Страшный, испуганный, отчаянный женский крик. Он распахнул глаза, дико озираясь, хотя ничего не мог разобрать. Все дребезжало от его судорожного дыхания и дрожи: крупной, безжалостной, непрекращающейся. А через мгновение он узнал ее лицо, ее глаза. Больше не мертвые, в них он читал испуг и сочувствие. Машинально потянувшись к лицу, чтобы убрать преграду, сковывающую движения, Леви нашел ее ладони. Она крепко обхватила его лицо и говорила что-то, что он не мог разобрать. Зажмурился, крупные слезы упали на пальто, скользнув по ее пальцам. — Леви, — теперь он услышал, она просто повторяла его имя. — Микаса? — звучало нелепо, но он не мог оправиться ото сна, кошмар стягивал шею, все еще не выпустив из склизких щупалец. Он отвернулся, опираясь руками о кровать. Она больше не удерживала его. Тяжелое дыхание замедлилось, мир собрался четкими очертаниями. Леви отдышался и вытер лицо одеялом, смахивая наваждение и бисер испарины. Она просто сидела, сложив руки на коленях, наблюдая за ним открытым и растерянным взглядом. Он бы назвал его наполовину живым, словно жалюзи наполовину открыли. Странное, но точное сравнение. Леви попытался улыбнуться, но вышло криво. Он шумно набрал в легкие воздух и произнес отводя взгляд. — Я… Это просто кошмар. Слова давались ему с трудом, он мысленно ругнулся. — Все хорошо, — в голосе ее он услышал неожиданно ласковые ноты, как робкие и прозрачные лучи укутанного в тучи солнца. Почувствовал прикосновение на щеке, но она убрала руку прежде, чем он поднял голову. Только кивнул, плотно сжав сухие губы. Собственное бессилие давило. Ведет себя как мальчишка, трус. Он помассировал предательски зудящие глаза и потянул воздух. — Я принесу завтрак, — сказала Микаса обыкновенно ровным голосом и вышла, прикрыв за собой дверь. — Черт, — прошептал Леви. Теперь, отбросив первые слои кошмара, он вспомнил, что сквозь сон слышал крик. Или этот крик он слышал только во сне? Плохое предчувствие сковало льдом внутренности. Сначала дымка нечетких воспоминаний подбросила ему детский крик, но теперь он с уверенностью мог сказать, что крик принадлежал взрослой женщине. По такому обрывку голос не разобрать, но чувство, что он знает ту, чей крик слышал, не покидало излишним беспокойством свербя и ворочаясь. Леви отбросил навязчивые мысли. Сон — это всего лишь сон, глупо брать его в расчет, даже если частым повторением он может превратить жизнь в ад. Невесело усмехнувшись, он отметил, что окончательно сбрендил, если всерьез размышляет над кошмарами. Но одна мысль подцепила другую, разворачивая ленту событий. Он вспомнил про мальчишку. Нужно будет навестить его. Слова инспектора о «подозреваемом» Леви не воспринял всерьез, этот человек просто хочет отвадить его от дел, что творятся в этом портовом и чрезвычайно странном городке, но именно это и подтрунивает копать дальше. Тем более за всю многолетнюю практику частного детектива он не видел подобной жестокости, какую сотворили с бедным мальчишкой. Хотя, быть может, мальчишкой он показался ему только на первый взгляд, в полумраке из-за худобы, измождения и больших, пугливых глаз. «Нужно узнать больше», — подумал Леви, совершенно оправившись от неспокойного сна и скинул уличное пальто, в котором заснул. Следующим он вспомнил мужчину, в отчаянье пытающегося достучаться до полиции. Все это складывалось в весьма темную картину, если помнить о странном культе затонувшего божества. Сектанты способны на многое — это он знал отлично, но почему инспектор так рьяно не желает сотрудничать? Либо он знает намного больше обычного горожанина, либо непроходимый идиот. Леви по привычке тронул кобуру, но тут же с досадой понял, что она пуста. К горлу подкатил ком и он поднялся, вышел на балкон, чтобы глотнуть воздуха. Ветер дул в сторону моря и можно было позволить себе дышать свободно и глубоко, не боясь гнилостных береговых испарений. Он вспомнил множество мертвой рыбы с набухшими животами и на миг пришедшее облегчение сменилось дурнотой. Должно быть, бедствием стали черви. Холодный воздух помог справиться с тошнотой. Леви смотрел, как волны накатывают одна на другую, а по горизонту растекаются чернила. Сегодня опять ожидается буря. Боль в ноге дала о себе знать резким и безжалостным выстрелом в коленную чашечку. Он согнулся, но устоял, держась за каменные перила. Осторожно опустился на стоящее рядом кресло, выругался тихо и ядовито. Единственное, что оставалось ему — это совсем немного сбрасывать мучивший его приступ растиранием ноги через ткань штанов. Лекарства не было, в аптеку ему путь заказан, но… Леви замер, потянулся в карман и достал бутылек. Откупорил и глотнул безвкусную жижу. Закашлялся, убрал прочь с глаз, будто говоря себе: я ничего не делал. Галлюцинации более чем приемлемая плата за прекращение страданий. Он откинулся на спинку кресла, сведенные от болезненного приступа брови разгладились, испарина, выступившая каплями, высохла. Леви шумно выдохнул. Дверь медленно открылась. Микаса поставила поднос с чаем, ломтями жареного хлеба и куском мягкого сливочного масла на столик. Сама она по своему обыкновению садится не стала, облокотившись на перила, принялась разглядывать даль. Боль отступила совсем, вновь уснувшей под чарующие звуки флейты иллюзиониста змеей. — Будет буря, — сказала Микаса нараспев, кажется, в этой жизни ей приносило радость лишь море. — Да, — ответил Леви и позвал ее. Она обернулась, полуулыбка и задумчивое лицо, взгляд прямой, говорящий. — Хорошая машина, — улыбнулся ей Леви. Она отвернулась. Улыбка стала шире, растеряв прежнюю жизнь. — Да, — ответила она. — Мой муж хорошо в них разбирался. Но эту он ненавидел. Поэтому я оставила лишь ее. Леви изменился в лице. Последнее, чего он хотел этим разговором — поднять взвесь неприятных воспоминаний. — Прости, — выдохнул он тихо, переведя взгляд на темнеющее небо. — Это уже неважно, — проговорила она отстраненно, но краем глаза он видел, что Микаса нервно потерла запястье. — У нас часто случались ссоры. — Ты его когда-нибудь любила? — спросил Леви. — Нет, — серо, бесстрастно. — Впрочем, он меня тоже. Она замолчала и Леви почувствовал опустошающую трещину, в которой терялись чувства и смысл. Хотел перевести тему, но только проглотил слова — опять сморозит чушь. На его удивление, Микаса сказала: — Да и любить меня было не за что, — по-привычному ровно, но в груди надломилось, — Я не могла забеременеть. Я не хотела. Верно, ему было трудно жить с женщиной, которая любила другого. Он поймал ее улыбку: мимолетную, но довольную, с примесью необъяснимо злого наслаждения. — Он не мог требовать твоей любви, это же был брак по расчету? — Этого требовать, конечно, не мог. Но ребенка я должна была родить. — Ты избавилась от беременности? — Нет. Я никогда не убью свое дитя. Я просто не хотела — и зачатия не случалось. Леви наблюдал за ней, похожая на тень и призрака она была холодна и неуловима. Ее странные слова только подкрепляли образ неизвестной ему тайны, которую никто не в силах познать. — Кого ты любила? — спросил он неожиданно для самого себя. Микаса только встретилась с ним взглядом и покачала головой. — Ты и сам прекрасно знаешь. Молчание нарушали только волны, бушующие у подножья скал, разбивающиеся осколками алмазов и стекла, живые они набирали силу и ведомые яростью совершали тщетные набеги на неприступный замок. — Ты что-нибудь знаешь о пропавших людях? Его вопрос ничуть не поколебал ее безмятежного настроения. Она только повела головой, отчего привычно выпавшая прядь прошлась маятником, подчеркивая ее манящее лицо. — А о культе? Она отвернулась, вновь разглядывая буйство черных волн. — Знаю только, что он здесь есть. — Я видел странный храм. Он же связан с культом? — Да, — она помедлила. — Говорят, что этот храм вышел на поверхность в незапамятные времена, ровно тогда, когда Вильгельм Завоеватель ступил на земли будущей Англии. Море разозлилось и открыло пасть, стращая тех, кто слишком много о себе мнил. — Но как христианство могло уживаться с языческим храмом? — Крестоносцы и обычные христиане, потом реформаторы — все хотели его уничтожить, но, по легенде, никому это не удалось, — она пожала плечами. — Море защищает своих детей и святыни. — Я не знаю верно ли мое предположение, — начал Леви, — но в пропаже людей могут быть замешены сектанты. И если так… то я должен найти ответы и спасти еще живых. Он нахмурился тяжелым мыслям и потянулся к кружке с еще горячим чаем, но только успел коснуться фарфорового ободка, как она ушла из-под его руки. Леви опешил. Микаса обыденно и совершенно просто сбросила его кружку, разжав бледные тонкие пальцы. Через несколько долгих мгновений послышался едва уловимый шум разбитого фарфора. Он молча наблюдал. Микаса взяла поднос и произнесла: — Остыл. Я сделаю новый. Она ушла, оставив его в немом смятении. Леви не знал, что и думать, но тихий шёпот интуиции говорил — Микаса все же была на него обижена. После полудня он отправился в больницу. Легкий дурман лекарства путал мысли, будто кто-то извне смешивал кривым длинным пальцем разноцветные пятна на воде. Но это было малой платой за облегчение, а уж заставить себя собраться не составляло труда. На стойке регистрации сидела та самая медсестра, что открыла вчера злосчастную дверь. Заметив его, она поднялась, по ее растерянным движениям он понял — девушка не отдавала себе отчета в импульсивных действиях, то ли от страха, то ли от удивления. — Я хотел бы видеть того мальчишку, которого принес сюда вчера. Как его состояние? Она неловко села и принялась теребить рукав больничного халата. «Что-то не так…» — подумал Леви. Не сказать, что это было неожиданностью, но все же крупица глупой надежды еще верила в счастливое стечение обстоятельств. — Понимаете… — она проглатывала еще несказанные слова, подбирая и откидывая варианты, там, где должен открываться рот, он видел лишь смазанное пятно, зияющее чернотой, когда она пыталась говорить. Леви опустил взгляд на бейджик. Поэтому он старался не смотреть в лица, от такого зрелища нередко пробирала дрожь. А еще большая дрожь пробирала от неизвестности механизма чудовищных метаморфоз его сознания, выборочных и жестоких, отчего еще более пугающих. Леви вспомнил Микасу и внутри стало тесно, всякий раз поднимая взгляд, он боялся увидеть обезличенную пародию. — Вы понимаете? — из размышлений его вывел дрогнувший, растерянный голос. — Простите, я не расслышал что вы сказали. Судорожный вздох вырвался из ее груди и она повторила с явным трудом: — С пациентом все хорошо, его состояние стабильно. — Прекрасно, в какой он палате? — Подождите. Вам к нему нельзя. — Почему? — моргнул Леви, все же заглянув в безликое лицо. — Инспектор запретил вас пускать. Леви не выпустил ругательства на волю, только скривился. Он шагнул к стойке, но медсестра отпрянула, едва не упав со стула. — У палаты дежурят констебли, если вы сделаете что-нибудь я закричу! Он отпрянул, недоумевая, совсем сбитый с толку поглядывал то на бейджик, то на мутность лица, пытаясь выловить хоть одну четкую линию. Не вышло. Леви поднял руки, в раздраженно капитулирующем жесте. — Хорошо, отлично, я ухожу. Во дворе больницы его встретил клубящийся густой паутиной туман. На лавочках сидели пациенты темными и безмолвными тенями. Груз мыслей и паршивого предчувствия давил, разъедал солью открытую рану. Леви шагал стремительно и нервно, не придавая значения шествующим за ним призракам. Остановился, когда встретил препятствие на пустой дороге — некто схватил его за полу плаща, обернувшись Леви узнал в пациенте мужчину из участка, потерявшего дочь. Безумец вперил в него мутный взгляд дико движущихся глаз — Леви больше чувствовал его, чем видел. Из приоткрытого рта вышел горячий шепот: — Найди ее, найди ее, — он повторял это тупо и ритмично, словно не мог управлять сознанием через опьянение больничными препаратами. — Найди, найди… Мужчина рванул вперед и взял его за руку, больно сминая в натруженных, сильных, квадратных ладонях, продолжая повторять одно и то же. Леви не отпрянул, только приблизился, ощутив зловоние немытого тела и сладковатый запах гнили его дыхания. — Где мне ее найти? — спросил он, напрягшись, чтобы лучше запомнить каждое слово. — Они забрали ее, они… еще не время… они… вода. В воде, все в воде. Они смотрят на меня из воды. Дьявольской воды полной чертей, — мужчина скривился, будто от сильной боли, согнулся и закричал. Санитары прибыли скоро, увели мужчину прочь, извиняясь, что не уследили за буйным пациентом. Он не хотел отпускать руки, сжав так сильно, что теперь Леви едва мог ее чувствовать, но занимали его лишь слова и поведение незнакомца. Да, вероятно, он помешался из-за потери, но он знал. Он что-то знал. Леви опустил взгляд, рука покраснела, колола — кровь возвращалась к пальцам. Он открыл неподатливую ладонь и увидел странное — черную половинчатую бусину. Из таких бусин обычно делают глаза детским плюшевым игрушкам. Не теряя времени Леви направился в местный паб, несколько последующих дней могли быть потеряны из-за шторма, который был готов сорваться ночью. Об этом известили по громкоговорителю, закрыв все порты и приказав оставаться дома. Впрочем, о положении дел яснее прогноза говорили черные, неспокойные небеса. Припарковавшись, он сбежал по ступеням, не успев скрыться от накрапывающего дождя в тени покатой крыши, открыл дверь. На теплый и приятный запах съестного желудок отозвался требовательно и однозначно. К тому же в этой смеси он четко разобрал запеченного в сметане карпа. Если не обознался — а эту возможность Леви исключал абсолютно точно, — то не только он в этом сплошь морском царстве предпочитал пресноводных. Впрочем, больше всего он любил капустное пюре. И ненавидел пиво. Оставалась надежда, что в этой забегаловке найдется индийский чай. Он подошёл к трактирщику и сделал нехитрый заказ, к счастью, чай нашелся в закромах и крепко сбитый старик, отпустив несмешную шутку, дал понять, что все будет сделано в лучшем виде. — Вы здесь не местный, — сказал он, отдав указание мальчишке, оборвышу-помощнику. — И хоть вы и лорд, но не надейтесь на теплый прием этих пьянчуг. Он кивнул на зал половину пустой, но от этого не менее шумный. Нащупал стакан под прилавком, вынул и стал протирать. Сам он был полон дружелюбия — впрочем, деньги не пахнут, а клиентов не выбирают. Леви кивнул, а про себя решил: если не удастся разговорить местных, то нужно хотя бы поймать пару слухов. Сейчас, когда один из рыбаков слег в психушку, вполне очевидно, что толки не заставят долго ждать. Он опустился за ближайший от стойки стол и положил голову на ладонь, разглядывая внутренность портового паба. Атрибуты были соответствующие названию: большая бочка, доверху наполненная крупной солью, увесистая и неуклюжая стояла в центре, подпертая к одной из стен, над ней распятой звездой тянулась рыболовная сеть со свинцовыми подвесами, а по обе стороны, немного под углом, висели рыболовные снасти, довершала картину огромная рыбина, точнее ее чучело или же просто выструганная и покрашенная болванка — точно Леви сказать не мог, но, похоже, на место почетного трофея выбрали беднягу судака. Теплый рассеянный свет газовых фонарей превращал конструкцию в живое нечто, странное и гротескное, сливая линии, переплетая дребезжащие тени. Он забрал готовый чай у трактирщика и вернулся. Откинулся на стуле, пригубил кипяток, прислушиваясь к разговорам. Ничего особенного, лишь пьяные шутки и такой же пьяный гогот в ответ на них. Странно спокойно для городка, где там запросто и часто пропадают люди, а другие сходят с ума. Леви отобедал, карп оказался годным, гарнир из картошки — терпимым. Он никогда не был привередлив, но здесь блюдо балансировали на грани, и, кажется, взамен недостающих специй, с лихвой сыпалась соль, оправдывая отличительную черту паба. Прошло время, но ничего не изменилось, ни слова упоминания бедного моряка, ни пересуды о пропавших — лишь похвальба уловом, воспоминания о старом, добром и тихом времени, когда к ним в город приезжали разве что торговцы. И в этой абсолютной нормальности была главная странность. Почему они ведут себя так, будто ничего не происходит? Леви отложил вилку на тарелку и заглянул в кружку, на дне, в сантиметре оставшегося чая, увидел тень собственного отражения — размытого, нечитаемого, серого. Задумчиво переведя внимание на стену от стойки, где располагалась доска то ли с объявлениями, то ли с правилами приличия, то ли с меню. Он поднялся и, оказавшись близко, прочитал почти историческую справку: «Паб «Соленая Бочка» открылся после удачного для жителей 1863 года, такого улова не видела Англия за все свое существование!», так же были вырезки из газет, несколько о самых крупных рыбах, выловленных с пристани рыбаками-любителями, а также глубоководной ловле профессионалами, в которой победителем вышел человек, выловивший рыбину, которая чуть не потопила его шлюпку «удача буквально прыгнула ему в руки. Самым же странным здесь была вырезка, выцветшая больше других и запрятанная в самый угол, повествующая о подписании торгового договора между Великобританией и Японией в 1858 году. Возможно, этот портовый город был одним из связующих две страны морским путем? Леви не знал и предпочел не развивать мысль. Япония — последнее, что может принести пользу следствию. Он выдохнул тяжело, но беззвучно. Прошел мимо веселых моряков, напивающих нелепую песню. Когда он вышел в дождь, вслед за ним из паба вырвались слова ритмичного мотива: «О, Левиафан, владыка глубоких вод, Он даст нам улов и потопит врагов, Дай нам в придачу веселых вдов, Когда время придет — забирай нас в уплату долгов!» Слова песни навели на мысли и Леви проехал до магазинчика сувениров. Нужно узнать больше о местном фольклоре и легендах, возможно, это натолкнет на мысли. Расспрашивать старожил — идея плохая, трактирщик хорошо дал понять, как они относятся к чужакам, а еще Леви прекрасно прочувствовал это в общении с инспектором. Поэтому, самое верное решение — спросить у приезжей и повернутой на мистике дамочке. Время располагало — еще день, лениво перетекающий в вечер. Леви остановился у магазинчика с большими витринами, невыносимо пестрыми и зазывающими разношерстным ассортиментом ненужных пылесборников. Начался самый настоящий ливень, поэтому до дверей пришлой бежать, однако не помогло — вода ручьями струилась по лицу, убегая за воротник. Но все было тщетно, за прилавком стояла не эзотеричная девица, а совсем другая, незнакомая, дородная и низкая женщина, с рыжей копной непослушных волос. Возможно, хозяйка, а возможно, просто сменщица. Леви спросил о той, которую искал. В ответ услышал лишь довольно сухое и совершенно незаинтересованное: — Понятия не имею. Придется вешать на доску объявлений еще одну листовку. Дорогу до поместья Леви провел в безрадостных размышлениях. Единственное, что ему осталось, просмотреть водоемы, а ближайший и тихий — заводь у поместья. Горькую усмешку вызывала та жалкая крупица надежды, возложенная на невнятные слова безумца. Хотелось смеяться, хотелось что-нибудь сломать, например, нос инспектора. Желательно несколько раз. Он остановился у кованых ворот, захлопнул машину и подошел к калитке. Остановился, едва потянувшись к язычку колокольчика. Убрал руку. Развернулся и побрел на звук голоса, что доносил влажный обрывочный ветер. Мелодия. Песня. Чарующе прекрасная, пробегающая мурашками по холодной коже, от страха и возбуждения. Неизвестность, зыбкая и очевидная. Спустился по скалистым уступам на берег, минуя долгую дорогу, очарованный ребенок флейтой злого крысолова. А ветер все поднимался, рвал посмевшие вырасти на соленых холмах цветы, желтые, невзрачные и грубые травы. Песок и брызги от бушующих волн, заставляли щурится и закрывать рукой лицо, безнадежно всматриваясь в неровный гриф волны, что разбивался о скалы, а другой уже следовал внахлест, взрываясь пеной и крошкой бриллиантов водных искр. Между бурей вод и кривой линией темно золотого берега он увидел черную тень, она шла вдоль, медленная, но неумолимо удаляющаяся. Леви шел так быстро, как позволял отбрасывающий в сторону поток гневливого шторма, как позволяла искалеченная нога. Шел навстречу видению, дымке, образу из сна. Из множества снов. Соль на губах, во рту горечь, привкус разложения и морского воздуха. Сбитое дыхание и желание узнать, понять, вспомнить. Коснуться. Уйти. Она остановилась, опустилась, словно дева, разглядевшая в песке жемчуг. Выпрямилась и бросила жемчужину в море, на корм жадным волнам. Песня стала громче, теперь из шепота, что едва скользил, превратившись в призыв, требование, зов, оставшись тихой и печальной. Сплетения серо-черных нитей теснили грудь, напирали на сердце и исчезали, оставляя пустоту. Эта пустота не холодила, не горела, она просто была. Была никакой. И это — невыносимее всего. Пока она останавливалась и кормила море подношениями, Леви сокращал расстояние, медленно, но верно. Она обрела очертания, ветер трепал подол черного платья и волосы, что теперь свободно разметались по плечам и походили на разбрызганные чернила. Микаса шла вперед, останавливалась, замирала, поднималась и выбрасывала, и этот цикл прерывался только на задумчивые мимолетные паузы. Все происходило с меланхолией и безнадежностью в движениях обреченного. Он видел это много раз. Когда сидели у окопной свечи, когда ели паек, когда писали письма в давно потерянный для них дом, когда они шли в атаку, когда просто знали, что выхода нет, когда приняли не минующий конец. И в каждом движении сквозило смирение людей, знающих, что завтра утром их заберет смерть. Верно, так ведут себя осужденные на казнь. Верно, так ведут себя все, кто принял неотвратимость судьбы. Он подошел ближе, так близко, что смог разглядеть жемчужину в ее руках — рыба, это была рыба. Она поднимала и бросала в волны мертвых рыб. Волны принимали из ее рук мертвецов, забирали, уносили прочь. Волны слушали ее. Волны затихали перед ней и легко, почти ласково трогали босые ноги, вели себя играючи и мягко, как обычно ведет преданный и послушный пес. Леви застыл, мелодия оборвалась. Микаса обернулась. Ветер завыл дико и требовательно, в тучах проседью мелькнули молнии. Громыхнуло сброшенной с самолета бомбой. Он вздрогнул. Отвернулся. Неосознанно и нервно перебирал в пальцах половинчатый глаз куклы. Когда осмелился вернуть взгляд — она уходила, отстранялась тенью, для которой наступал полдень в ясный день. Услышав его немой жест, способный схватить лишь воздух, остановилась. Леви подошел. Набросил на ее плечи свой старый, но теплый плащ. Она не взяла поданной руки, но запахнулась, крепко схватившись за лацканы. Шли молча, слушая барабаны и трубы штормового оркестра. Песня замолкла.