Глава пятая. Туман

Туман плотный и липкий застилал глаза, трогал за руки, холодил грудь. Он шел вперед, не ведая дороги, просто шел, потому что нужно идти. Потому что там, за ним, разверзалась пропасть, съедая только что пройденный шаг, оставалась лишь черная бездна. Поэтому он шел вперед. Упрямо перебирал ногами. Раненая отзывалась немотой слабости, но не болью, хотя Леви чувствовал горячую кровь, струящуюся по голени, а ботинок уже начал хлюпать. Он шел, пробираясь сквозь туман, ничего не видел, ничего не помнил. В ушах звенело. Под стоптанными ботинками нечто до ужаса мягкое и неудобное — одно неверное движение и сорвешься в пропасть. В руке вместо ружья керосиновая лампа, на свет которой слетелись бесчисленные бледные мотыльки. Почти призрачные. Один из них сел на его руку, грязную смесью из пыли, пороха, крови и желчи. Они слетались на яркий свет его лампы. Неправильный свет. Он не давал тепла, он был холодным, с примесью цвета болотной тины. Леви поскользнулся и упал. Вскрикнул от боли, лампа выпала из рук. Мотыльки вспорхнули и исчезли. Туман отступил, открыл занавес закулисья. Леви отпрянул, но не смог найти и клочка голой земли, продолжая бессознательно метаться. Земли не было, вместо нее плотным слоем лежали горы мертвых, безликих солдат. Первое, что он увидел — ее лицо. — Сейчас 1932 год, — услышал голос. Она повторяла это снова и снова. Сначала слабо, из глубин, но с каждым разом все громче, словно всплывала, или всплывал он. — 1932 год. Он вдохнул, и откинул голову на подушки, зажмурился. Напряжение ушло, но сбившееся дыхание больно пробирало легкие. Только теперь, спустя несколько минут бессмысленного блуждания рассеянным взглядом, он понял, что Микаса все это время сидела сверху, сковывая движения. Она отпустила его запястья и выпрямилась, судорожный вздох сорвался с бледных, холодных губ. Живой вздох. Леви смотрел на нее, не понимая. Что случилось? Вопрос прозвучал вслух. Она взглянула на него и поднялась, оказалась на своей половине. — Ты мог упасть, — сказала она. Микаса говорила, а взгляд ее отстранённо ходил по складкам сбитого одеяла. Но в едва заметном напряжении бровей он уловил печаль. Стыд и усталость пришли вместе, навалились и прижали его, выбили из легких воздух. Он нашел ее руку. Прохладную, с кристаллами соли под аккуратными ногтями. Почувствовал внимание, взгляд, теперь направленный точно на него. Рассвет только-только занялся и проникал бледной тенью сквозь не задёрнутые портьеры стеклянной двери балкона и широких окон. Но робкий свет сменился чернотой грозовых облаков, громыхнуло. Леви лег и слабо потянул ее на себя. Микаса поддалась и опустилась рядом, слишком неуклюже: скованно, странно. Он обнял ее, прижался грудью к спине, вдохнул тепло шеи. Не сказал того, что она ждала, но ответил на вопрос нежностью сплетенных пальцев. Леви чувствовал, как она задержала дыхание, на одно единственное мгновение, а потом выдохнула, подалась к нему, позволив себе так много: стать еще ближе. Он не хотел уходить в сон и поэтому просто лежал, слушая тиканье напольных часов, буйство ветра и волн, глухое и страшное. Ужас до дурноты реалистичного сна, сотканного из искаженных воспоминаний, отступил под теплотой согревшегося сердца. Леви почувствовал непривычное — принятие. И тут же укол совести. Микаса всегда была слишком податлива его желаниям, но никогда не стремилась и коснуться дозволенных границ. — Ты не спишь? — шепнул он. Прежде ответа она слабо сжала его руку. — Нет. — Как ты узнала, что я во сне я был… там? — По словам. Я умею слушать. — Почему ты так беспокоишься обо мне? Она не ответила. — Зачем я тебе, Микаса? — почти крик отчаянья, только едва различимым шепотом. Она обернулась. Прямой взгляд, как всегда, говорящий слишком много. Он не выдержал напора, отвернулся. Трус. Он не мог ответить ей взаимностью. Слишком призрачное чувство, юркое — не удержать. Еще нет очертаний, только силуэт. Но стал ближе, теперь ощущал новое — тянулся к ней, хотел быть как можно теплее. Она коснулась губами его губ. Отстранилась. Провела пальцами по линии подбородка. Замерла, вглядываясь в трещины на губах. Внимательно и серьезно. Он больше не видел фальшь ее улыбки, только безэмоциональность, скрывающую серую печаль, как туман скрывает пропитанную кровью землю. Леви взял ее руку, замершую на его лице. Поцеловал, ощутив соль, что разъедала. Поцеловал снова. Сначала внешнюю сторону ладони, потом основание внутренней, сплетение зеленоватых вен запястья. Отстранился, различил во взгляде вопрос. Она обняла его за шею, притянула, опутав. Ни жаркими, ни холодными их поцелуи не назвать — они были теплыми, размеренными, вдумчивыми. Микаса раскрылась ему, а он отдавал ей нежность прикосновений. Целовал приятную мягкость шеи, край подбородка, уголок раскрытых в удовольствие губ. Все происходило медленно и тихо, как и должно — в тайне. Буря гудела за окном, и капли сильного дождя с требованием немедленной капитуляции барабанили по стеклам, когда порыв дикого ветра метал их хаотичными снарядами, заставляя каждый раз вздрагивать, выбиваясь из ритма. Но она возвращала его. Леви видел в ее лице ласковую полуулыбку, затерявшуюся в глубине почти черных, загадочных глаз. Не мертвых, нет. Но и не живых. Сегодня все являлось полутонами. Первой пропиской маслом на холсте. Она впивалась в его плечи пальцами до боли. Подавалась навстречу, выгибалась, подстраиваясь, стараясь вобрать как можно больше. Леви оттягивал момент напряжения, переводя внимание, заставляя себя отвлечься. Он хотел почувствовать ее расслабление в своих руках. Хотел, подарить ей удовольствие, вместе с тем не понимая, почему она так самозабвенно отдает всю себя. Раньше, даже думать об этом — вздор. Женщина может отдаваться ему с таким рвением? Глупость. Но именно сейчас это происходило. Именно сейчас… Она дрогнула, укусив себя поперек пальца — мера предосторожности уже давно не имеющая смысла. Импульс следом пробил и его. Он выдохнул, опускаясь на кровать. Отер ладонью испарину со лба. Колено начало ныть сильнее — ядовитая змея, давно уснувшего флейтиста. Усмехнулся сам себе. И все же ему нравилась эта полу боль во время близости. Она чертила линию на едва проступившем силуэте. Но в то же время могла вовсе заштриховать явившуюся точность. Микаса прикрыла глаза, но по трепетанию ресниц понятно — не до конца. Скользя по четким очертаниям приятного лица, Леви поймал себя на странном чувстве. Кажется, он впервые в жизни почти влюбился. Завтрак пришелся по вкусу — перед ним больше не ставили морепродукты, ограничившись пресноводными и разным гарниром. От утреннего прозрачного рассвета не осталось и следа — за окном сгустились тучи так, что день оказался темнее и страшнее ночи. Экономка зажгла все лампы и заперлась в своей комнате за подсчетом расходов и доходов, наказав дворецкому хорошо натопить в гостиной и комнате лорда. Про комнату Микасы речи не шло, видимо, она любила холод, предпочитая проводить ночь с ним. Буря, как и обещали, разыгралась капризным ребенком и совсем не собиралась униматься. Ветер срывал ветви с деревьев, отламывая и играя сухими. Бой волн раздавался вибрацией, набатом, призывающим выйти и сразится в рыцарском поединке, как Мордред взывал к Артуру. Слуги, что жили в поместье, предпочли не высовываться наружу, а вот те, что приходили заниматься делами в саду и около, закономерно, не явились. Леви посчитал разумным последовать их примеру. Он отказался от похода куда-либо, хотя сознание того, что драгоценное время так бессмысленно утекает сквозь пальцы, подмывало броситься наперекор. Но каждый раз холодный рассудок обрывал безрассудное желание и Леви оставался на месте. Он давно не полный сил юнец. Теперь он лишь тень, иллюзия, собранная из сломанных вещей, игрушка. Поразмыслив, Леви вспомнил о библиотеке поместья, если повезет, то он сможет найти там необходимые фольклорные книги. Прежде он опрометчиво обошел библиотеку вниманием, Микаса ведь показывала ее в самую первую встречу. В таком обширном собрании сочинений просто обязано найтись нужное. Очнувшись от задумчивости, Леви с опозданием осознал, что Микаса исчезла и стул напротив оказался безнадежно пуст. Закончив завтрак, он поспешно двинулся по долгим и темным коридорам, отделанным бархатом обоев в бледном свете отдающим грязью топей. Череда портретов не заканчивалась, являя все новых и новых мертвецов, не имеющих ни лиц, ни имен, ни значения. Двери открылись не сразу, видимо, заедали петли. Дух старых манускриптов забивался в нос пылью. Сюда заходили редко, очевидно, даже слуги. Мрачная темнота превращала арочный проем в портал потустороннего мира, бездну, прожорливую и безграничную. Леви взял из металлической петли на стене коридора канделябр и направился в пустоту. На одном из столов нашел керосиновую лампу, зажег, оставив опасный огонь канделябра подальше от книжных шкафов. Вереница стеллажей казалась бесконечной, очерчивая комнату по кругу, исчезал один, появлялся другой. Но Леви сделал мысленную пометку на книге с бордовой обложкой и прервал безумную карусель. Появилась мысль спросить, но у кого? Библиотекаря здесь явно нет, а обычным слугам откуда знать о содержании древних фамильных томов, но, возможно, в столах есть учетная книга с подсказками и пояснениями. В секретере, за которым явно когда-то трудились в умственных упражнениях, он нашел мелочёвку для письма, чистые листы и грубо сшитую книгу из исписанных. Принялся читать и с первых страниц понял, что нашел не то, что искал, но то, что его заинтересовало. Записи рассказывали о метаморфозах человека. Сборник выдержек из разных книг от древних философов до врачей современников, перемежающихся легендами и сказаниями разных кельтских племен и христиан, с одной общей чертой — моря. Русалки, водные черти, келпи тоже вошла в список под пометкой «любопытно», хоть и напрямую не затрагивала человека. Кельтские божества, что являлись из моря. Четыре разные в деталях, но идентичные в главном смысле легенды о всемирном потопе. Так же перечислялись болезни, врождённые аномалии, Леви мало что понимал в латыни, поэтому разобрать удалось немного — водянка, сросшиеся ноги у рожденных младенцев, по мнению науки и породившие сказания о людях-рыбах. Местами от страниц остались лишь обрывки. Глаза устали и Леви перелистнул в конец. Заканчивалась рукопись строкой из Откровения Иоанна Богослова о «Звере из моря» и из Иова «Да проклянут её проклинающие день, способные разбудить левиафана!». «Левиафана» подчеркнуто несколькими импульсивными чертами. «Странное увлечение», — мрачно усмехнулся про себя Леви, на деле испытав неподдельное тревожное волнение от находки. Он положил рукопись на место, полагая вернуться к ней позже, а пока устремился к книжным полкам, чтобы отыскать Библию. Он плохо помнил Ветхий Завет, и хотел прочитать третью главу из Книги Иова целиком. Но не успел коснуться и корешка, как на пороге оказался дворецкий со всей возможной учтивостью попросив его явиться в комнату леди. В какой-то степени Леви даже обрадовался приглашению, полумрак и долгое чтение вызвали головную боль, что постепенно перешла от тягучей к резкой, намереваясь затмить, только проклюнувшуюся сквозь морок неизвестного лекарства, привычную. Он остановился у нужной двери. Хотел постучать, но не решился, взялся за ручку и толкнул внутрь. Она поддалась. В комнате, как прежде в библиотеке, царила темнота, поэтому лампа, которую он взял с собой, оказала хорошую службу, приоткрыв вуаль тьмы. Леви позвал, но ответа не последовало. В спальной комнате безнадежно пусто. Он осмотрелся. Никак, кроме обиталища призраков, назвать это место он не мог. Осторожно коснувшись черной ткани, закрывающей зеркало, он так и не решился сдернуть покров. Дерево столика укрыто толстым слоем бесцветно блеклой пыли, только флаконы, вероятно, с духами, стояли в ряд, влажно поблескивая хрусталем тонких стенок. Их совсем недавно брали, пыль не успела тронуть прозрачную гладкость. Только вот Леви не помнил, чтобы от Микасы когда-либо пахло духами. Окна зашторены плотными портьерами, черными, такими же, какое набросили на зеркало. Присмотревшись, Леви понял — зеркало действительно закрыто точно такой же портьерой. Потом, проследив от зеркала до гардин, увидел несколько пустых колец, другие нашел на полу, затерявшиеся в углу и запыленные, они все еще откликались на свет собственным тусклым эхом. Он заметил дверь, по левую сторону от спинки кровати. Сделал шаг. Хрустнуло. Опустив взгляд, распознал в разрозненных осколках похожий флакон. Леви прошел в другую комнату. Совсем небольшая и еще более пустая, только резное бюро и узкое стрельчатое окно без штор смотрело особенно черным пятном. Леви поднял крышку бюро, он оказался не заперт. Принадлежности для письма небрежно разбросаны, только шкатулка, резная и плоская выделялась среди беспорядка. Открыв крышку, он увидел размытый портрет на желтой газетной бумаге, словно на рисунок пролили воду, только понять — это игры разума, или же взаправду, не вышло. Сбоку часть статьи рассказывала о пропаже молодого человека, дата не попала на обрывок, как и инициалы. Сухой текст, похожий на некролог. — Он мертв. Леви дрогнул, крышка шкатулки захлопнулась. Обернулся. Не увидел улыбки или раздражения, только безразличие. — Он был моим другом детства, — отвечала она, опережая возможные вопросы. Лицо ее пусть и в свете оранжевых отблесков казалось потусторонне бледным. — Ты… — он проглотил вязкую слюну, — звала меня. Она кивнула, расправив складки платья, но больше ничего не сказала. Леви почувствовал слабость — боль настырно стучала по костям. Опустился на стул. Их освещал неверный свет огня в лампе, достаточный, чтобы разглядеть силуэты, слабый для того, чтобы заглянуть глубже. — Микаса, объясни мне, чего ты боишься? Он прочитал мгновение смятения в прежде невозмутимом лице. — Расскажи, что тебе снилось? — ответила она вопросом на вопрос и в глазах ее обычно пустых Леви увидел блеск. — Воспоминания. Он замолчал, но посчитав это недостаточным добавил: — Битву при Сомме. Мне снились мертвые солдаты. Бесчисленное множество мертвых безликих солдат. Она слушала внимательно, Леви чувствовал ее немое участие. — Самое страшное — это лица… Я опасался, что увижу их лица. Все казалось слишком реалистичным, я до сих пор чувствую липкость тумана на коже. Не отделаться от… Леви закашлял, прикрывшись рукой. Хрипло, будто горький, удушливый газ вновь щекотал легкие. Микаса обошла его, встала за спиной и обняла, прижавшись щекой к волосам. Он почувствовал тепло ее рук на груди. — Тогда было так много трупов. В первый день наступления. Шли затяжные ливни и стоял туман, а мертвецы плавали в жидкой грязи. Французы, немцы, англичане. Какая разница? Мертвые равны. Мы были безвольным пушечным мясом в руках палачей. Или малых детей, решивших сыграть партию в оловянных солдатиков. Бомбы. Пулеметы. Танки… «Беги на смерть, спеши на смерть, на смерть ползи… Грохочет пульс, скрежещет сталь, в грязи Надежда тонет… Боже, помоги?» — вот наша молитва. Только Господь не помог. Никто не помог. Леви замолчал. За окном все еще дико завывал ветер, но теперь он узнавал в нем надрывный и горький вой банши. — В перерывах между перестрелками, мы отдавали друг другу тела. Немцы разрешали выносить наших, а мы — немцев. Братались на нейтральной полосе, делили паек, разговаривали. Нам попалось несколько худо-бедно знающих английский, и француз, понимающий и по нашему и по их, часто переводил нам, но мы понимали все и так. Потому что у нас были одинаковые мысли. Зачем? Зачем мы убиваем друг друга? Почему мы умираем? Потому что их кайзер решил напасть, а наше командующие так плохо управлялись со стратегией, что затолкали нас в мясорубку. Потом я узнал многие лица. Испачканные лица, утонувшие в жидкой грязи. Лица друзей. Своих — чужих. Мертвых. Он вытер подбородок рукавом рубашки. — Прости. Микаса только сжала его немного сильнее. — У тебя «военный невроз», — произнесла она, — я читала об этом. — У нас таких называли — симулянт, — усмехнулся он. — Симулянт? — переспросила Микаса. Он кивнул. — Мне еще повезло, некоторые ребята уходили в себя настольно, что не реагировали на старших по званию. Другие слишком паниковали, когда громыхала артиллерия. Их били, отправляли в штрафные батальоны, лишали еды. «За недостаток мужества», — его губы искривила горькая усмешка. — А я просто кричал во сне, несильно подрывая дисциплину, впрочем, всех медалей меня лишили. Несколько мгновений молчания и совсем глухо: — Самые страшные ночи были после. Когда ребята, что будили меня, не давая капитану возможность узнать зачинщика беспорядков, умерли. Они все умерли. Весь мой отряд. Только я живу и не понимаю… Зачем? Все еще иду в тесном и длинном окопе, по горло в воде, укрытый туманом и ничего не вижу. Ничего. Микаса отняла руки и стало холодно. Она села на уложенный досками пол, прислонившись головой к бедру его больной ноги. Он хотел подняться, но Микаса прервала его попытку: — Я боюсь, что ты забудешь мое лицо. Долгое молчание Леви нарушил первым. — Пойдем, здесь слишком холодно, ты простудишься. Микаса поднялась, он встал, но оступился, припав на больную ногу, и ударился о бюро. На пол посыпалась канцелярская мелочь и шкатулка. Она перевернулась и, ударившись ребром, раскрылась. Содержимое разлетелось, а красота резных стенок была навсегда сломана. Микаса подхватив его под руку, не обратив внимание на беспорядок. Леви выдохнул, от паршивого бессилия сводило зубы. Но ее прикосновения отвлекали от мыслей. Он принял помощь. Они дошли до его комнаты и Леви только сейчас осознал насколько сильно устал. Часы были полночь. Микаса закрыла дверь изнутри, провернув маленький посеребренный ключ. Она зажгла свечи и потушила лампу. Села на кровать, распустила волосы. Они заструились черной водой по плечам. — Расскажи мне о своем детстве, о том мальчишке, — попросил Леви. Микаса освободилась от платья и легла, устремив на него прямой взгляд. Теперь она показалась ему страшно измученной, вторя его собственному состоянию. Леви провел кончиками пальцев по пряди — ручью, скользящему меж каменных уступов, взял пальцами, невесомо пропуская сквозь. — Он был сыном домашнего врача, — произнесла она. — Он единственный, кто улыбался мне. Голос ее дрогнул. Треснуло. Леви наблюдал, с какой жизнью побежали слезы по ее щекам, но лицо не изменило обычной невозмутимости, мертвая маска безучастного спокойствия. — Ты помнишь его лицо? Она закрыла глаза, черные, резко очерченные ресницы слиплись широкими треугольниками. В межбровье легла складка напряжения. — Нет. Я не помню, — появились надрывные ноты. Микаса открыла глаза, слезы не прекращались. Леви обнял ее, прижимая к груди. Теперь он не видел ее лица, но чувствовал как стремительно мокнет рубашка. Он гладил ее по плечу, спине. Чувствовал живую лихорадку горячей кожи. Она не переставала быть тайной, но теперь, время обратилось вспять, вдыхая в увядший цветок жизнь. И боль неотъемлемая ее часть. В простом объятьи открылось намного больше, чем во все разы близости. Он долго не мог уснуть, размышляя, но самое главное, наконец чувствуя нечто, что перекрывало бессмысленность и тщетность существования. То, что он мог, пусть только собственным зыбким теплом, защитить ее от окружающего холода. Но безмятежность спокойствия оборвалась, его выдернуло в сон так, как дергает нелюбимую куклу за нити раздраженный кукловод. Тепло сменил мороз, нежность — грубая и колкая плоть кошмара. Леви тяжело и шумно вдохнул сырой черный воздух, закашлял, поднялся. Подошвы скользили на топленом илистом дне. В руке — лампа. Она начала исходить тусклым светом лишь тогда, когда он заметил ее, направил вперед. Тьма поддавалась неохотно, расступаясь перед ним узким коридором. Сначала абсолютная пустота, но через миг очертания, шум разбивающихся о скалы волн. Путь вперед, по дороге из звука — неразборчивых слов, знакомый мотив, но вместе с тем абсолютно другой. Теперь тревожный, предостерегающий, отстраняющий — не зовущий. Но он шел, потому что другого пути просто нет. Ил сменился песком, потом порос осокой, уплотнил нетвердую почву. Вдалеке Леви заметил отблески — так играет лунный свет на водной глади. Он оказался у черной воды, но теперь понял, что блеск исчез. Вода поглощала свет, не отдавая ничего взамен. Леви прошелся взглядом вдоль линии берега. Холодящая тишина давила, издевалась, будто застывшая в мгновении усмешка. Тишина приобрела форму, раскрыла оскал насмешливого рта. Ужас сковал его цепями страха и тесными объятьями неведомого. Один взгляд вырвал из груди хриплый почти беззвучный стон. Сквозь черное зеркало воды проступали черты. Лица. Чертовски четкие лица. Бесцветные рыбьи глаза. Искривленный в довольной и злой улыбке безгубый рот. Множество лиц смотрели в пустоту и под оглушительный рев бури, обернувшийся могильным безмолвием, разом перевели на него мутный взгляд мёртвых, затянутых белой пленкой, глаз.