Глава шестая. Безмолвие

Очнулся он в пустой, мерзлой комнате. Приступ кашля сменился лихорадочными мыслями. Леви поднялся, накинул плащ, взял керосиновую лампу и отправился прочь. В темных коридорах поместья веселились тени, смеялись призраки, вздымая и опуская тощую грудь крупной дробью. Он вспомнил место, что явилось ему во сне. Видел его только издали, но узнал по черноте вязких вод. Одержимый идеей, Леви и не думал опасаться бури. То, что Микасы не оказалось рядом, тоже осталось без внимания — верно, просто ушла. Сбежав по лестнице, Леви преодолел гостиную и выбежал в ночь. Ветер терзал лысые кроны, не мог ухватиться и злился, кричал, набирал силу и бил наотмашь. Ему стоило труда устоять. Гроза кончилась, но тучи непроглядным мороком заволокли небо, сон и явь смешались, сойдясь в одной непреложной истине — непроглядной мгле. Лампа горела маяком, теплая, с живым пламенем, боролась и побеждала уже тем, что сдерживала натиск врага, взявшего в кольцевые тиски. Он стремительно пробирался сквозь ветер. Полы плаща громко хлопали под его порывами. Тихая заводь, инородная во всем внешнем буйстве стихии, выделялась черной едва колеблемой водой. Обычной водой. Леви вгляделся, но ничего не увидел. Прошел вдоль берега. Нечто должно здесь быть. Нечто, что привело его сюда. Недобрый сон — подсказка. Он лихорадочно искал разгадку глазами, за пылом одержимости уже не страшась увидеть больше. Остановился, заприметив блеск в редких кустах осоки. Опустившись на колени, Леви шумно выдохнул. Его привлек отсвет лампы, отраженный в игрушечном, одиноком глазу тряпичной игрушки. Старой, истрепанной и закопанной в песок так, что только половина головы осталась на поверхности, смотрела на него одиноко, безучастно, знающе. Он поставил лампу и откопал куклу. Устало завалился, осев на землю. Держал в руках тяжелую, от пропитавшей ее воды, а на подоле выцветшего и крепко пришитого к телу платья бурыми разводами вырисовывались пятна. Леви достал из кармана половинку бусины и сверил. Несколько минут раздумий и поднялся, тяжело опираясь на здоровую ногу. Его обуяли противоречивые чувства: от возбуждения, восторга от находки, словно по воле прихотливого случая, улике, до тревоги, жалости и сомнений. Очевидной казалась догадка — девочку уже не спасти. Слишком много ушло впустую времени, слишком въелись пятна. Он последний раз взглянул на безмятежно насмешливую гладь заводи, что так выбивалась из общего хаоса. Непонятная, нелогичная, ненастоящая. Дьявольская. Первое, о чем он подумал — девочку похитили, а после избавились от тела. Разум кричал — ничего больше здесь не найти. Вот только его не покидало странное ощущение, что из черной воды за ним все еще пристально наблюдают. Леви не знал, сколько пробили часы, но рассвет все еще не сменил ночь. Он нашел машину возле ворот, там, где и оставил. Спенсер не успел загнать ее в гараж, но сейчас это оказалось лишь на руку. Открыв дверь, Леви сел, но, когда потянулся к ключу зажигания, одернул руку, скривившись от боли. Она пробивала вместо тягучей — безжалостно, резью, лишавшей воздуха. Он принял спасительное лекарство. Потребовалось время, но с запозданием попустило. Леви откинулся на спинку сиденья, протер глаза. Нашел взглядом зеркало. «Паршиво выглядишь», — подумал он, хмуро вглядываясь в неразборчивое отражение, словно запотевшего стекла. Тени расползались, подвергая его лицо странным метаморфозам. Это игра мрака или теперь он не сможет увидеть и самого себя? Как он выглядел? Каким Микаса видела его? Возможно, это и есть истинное обличие, скрытое за ветхой оболочкой человеческой кожи. Он мотнул головой, поправил зеркало, заглянул на заднее сидение. Мелькнувший отсвет — лишь игра света лампы, заставила сглотнуть. Леви выдохнул, успокаивая расшалившийся разум и завел машину. Осталось попасть в больницу. Остановился он за несколько домов. Вышел. Буря постепенно унималась, но все еще подвывала зверем, мешая вслушиваться в ночные звуки. Дождь ослабел, превратился из наступательного оркестра в легкую дробь среднего барабана. Леви завернул за угол, оказался перед больницей, огороженной железным частоколом. Прошел по периметру, запоминая план, прикидывая действия. Он помнил куда санитары увели безутешного отца. Крыло психбольных. В подобных богадельнях малых городков обычно не дежурят с большим рвением, а значит велики шансы добиться своего. Медлить нельзя. Если никто не желает помочь ему разобрать во всей этой чертовщине, то он сделает это сам. Сначала обезумевший старик, потом мальчишка. Леви потер руку, на которой уже проступили синяки от судорожно сжатых на запястье пальцев. Клеймо, знак, напоминание. Сейчас или никогда. Ворота открыты, он прошел в тени, где не доставали фонари. Проверил ручку служебной двери — поддалась. Сеть коридоров слабо освещалась, только выборочно, островами, тонувшими в полутьме. Он нашел карту больницы, точно отпечатал в памяти и направился в противоположную сторону от размеренных, скучающих шагов. Все еще припадал на больную ногу, слабую, но теперь не слишком докучающую. Мысли, на удивление, собранные и четкие. Движения спокойные, уверенные. Леви и забыл, каково это действовать, несмотря на обстоятельства. Точно сознавать задачу. Приближаться к цели. Несколько поворотов, таблички с указателями, пометки на доске объявлений. Регистратура. Он услышал женский голос, о чем-то воркующий веселым полушепотом. Дождь бил по окнам и крыше звонко, почти перекрывая разговор. Леви был уверен, его шагов здесь никто не услышит. И не прогадал. Прошел, пригнувшись, в ногах стола. Женщина повесила трубку и ушла в ординаторскую, на его удачу. Леви нашел книгу, куда вписывались данные пациентов, состоящие в данный момент на учете и медикаменты, которые им нужно выдавать. Он нашел подходящего по возрасту и симптомам. Седьмая палата. Отдельная. Буйный пациент. Леви снял с крючка нужный ключ, прихватил стетоскоп из шкафчика, и стремительно прошел в разветвление коридора. Поднялся по лестнице, на середине различив странный звук, прислушавшись, понял — хор из множества голосов, в основном шепотов, но находились и те, кто изредка выкрикивал неразборчивые слова, подобно пастору на литургии. Гул голосов усилился, когда Леви оказался на этаже. Тусклая лампочка одинокого фонаря мигала, а шагов обходных санитаров не слышно вовсе. Не из-за дождя. Здесь просто не было персонала, только безумцы. Ему бы радоваться, но холодящий страх, мокрой ладонью скользнул по затылку. Леви бесшумно и медленно проходил мимо одиночных палат, вслушиваясь в копошение за стенами. Шорох быстрых и импульсивных движений, глухие, монотонные удары, звук рвущейся ткани. Гром уже уходящей бури погрузил безумный мир в немоту. Тишина пугала больше безумной возни. Леви постоянно оборачивался, ощущая на себе внимание тысячи мертвых глаз. Нашел нужную палату. Он не сразу совладал с дрожью в руках и ключи выпали в бездну под ногами. Звон удара об пол он не услышал. Искать их на ощупь оказалось бесполезно. Леви выругался. Осмотрел дверь, заметил щеколду на небольшой задвижке, через которую обычно наблюдают за больным. Отодвинул ее. Увидел лишь черный прямоугольник, исполосованный решеткой тонких прутьев. Всмотрелся, приблизившись к холодному металлу, но тут же отпрянул, едва не свалившись — вспышка молнии отразилась в выпученных до предела глазах, наблюдающих пристально, припавшими к решетке с другой стороны. Леви выдохнул, стараясь угомонить бешеное сердце. Шагнул ближе. — Это я, — начал он шепотом, — тот, кого вы… Старик оборвал его, приложив к сухим губам скрюченный кривой палец. Леви заметил неладное, мужчина будто иссох, состарился, скрючился с их последней встречи, он едва мог узнать его фигуру. Или это всего лишь игры неверного света? — Они везде, — лихорадка била его крупно и жестоко, — везде… Молчи, молчи. Но они знают. Они все знают! — Послушайте, — попытался достучаться до него Леви. — Пожалуйста, послушайте… Безумец закрыл руками уши, дико вращая мутными глазами. Стон подстреленного животного сорвался с его губ, свистяще и плаксиво. Боль пронзила его, скручивая члены. Леви выругался. Достал из внутреннего кармана куклу и приставил к решетке. — Вы помните ее? Помните? Вопль, вторящий ветру, замолк. Леви почувствовал, как содрогнулась дверь — мужчина продел пальцы между прутьями и рванул. Он зарыдал, а дождь вновь усилился, градом барабаня по окнам. — Да. Да! — с жаром и болью. — Это она, это… Так давно! Так давно… Слова потонули в очередном раскате грома. — Я найду вашу дочь, — произнес Леви. — Только скажите мне ваш адрес. Скажите, как она пропала? Когда? Адрес он услышал, а дальше только крик. Громкий, надрывный, страшный. Леви видел, как старик упал. Припадок заставил его биться в конвульсиях. Теперь он повторял только одно — мольбу о прощении. Леви попятился, вздрогнул, встретивши спиной стену. Убрал куклу и наскоро спустился. У стойки регистратуры околачивался один из констеблей, мило беседуя с медсестрой. Детектив и не думал скрываться, сразу позвал на помощь. Медсестра поднялась, а констебль выпрямился, быстро потянувшись к служебному револьверу. Леви поднял руки, остановился, тяжело дыша. Повторил просьбу помочь человеку в седьмой палате. Медсестра после секундного замешательства юркнула между констеблем и стойкой, скрылась в темноте коридора, кликая санитаров. Констебль уже целился, но стрелять не собирался — Леви сразу заметил невзведенный курок. — Шеф предупреждал, что ты будешь здесь околачиваться, — хмуро произнес констебль. — Как ты только проскользнул на второй этаж? — Следить надо лучше, — ответил Леви. Констебль взвел курок. — А теперь пойдем, инспектор будет рад тебя видеть, — произнес тот, приказывая стволом револьвера идти. — Только смотри, чтобы палец не дрогнул, — усмехнулся Леви, исполняя приказ. Констебль ничего не сказал, однако давно Леви не ощущал такой близости дула к собственному затылку. Он не сопротивлялся, шел куда укажут. И думал, прокручивая в голове случившееся и не находя разумных объяснений. Галлюцинации? «Давно пора слезать с этой дряни» — подумал он, но тут же решительный пыл убавила укусившая коброй боль, словно ехидно указала, кто здесь главный, в чьей он власти. Живая, она напоминала, усмехалась, скаля окровавленные клыки. Леви выругался. В участке одиноко горели лампочки, освещая пустые коридоры и рабочие столы. Один из дежурных задремал, привалившись головой к стене. «Дай солдату точку опоры…» — подумал Леви с усталой улыбкой. Они остановились у кабинета, за дверью слышались отголоски телефонного разговора. Констебль не упустил момент, чтобы плотнее прислонить дуло к его затылку. Чувствует себя на высоте. Строит важность. Таких ломало первым обстрелом. После нескольких минут он уже стоял перед столом инспектора. Наручники натирали запястья и звенели. — Скажите мне, мистер Аккерман, — начал инспектор холодно. — Почему вы всегда создаете проблемы? — Я катализатор, а не причина, — пожал плечами Леви. — Отлично, — спокойно. — Тогда мы поступим так. Он достал из ящика стола незапечатанный конверт и высыпал его содержимое на листок бумаги. В осколках Леви узнал разбитый пузырек кодеина. — Это было найдено на месте убийства. Около трупа местного аптекаря, вы должны его знать. В Затонувшем Храме, как его называют. Время расправы, предположительно, вчерашний вечер. Я думаю, что эта улика указывает на вас. — Аптекаря? — переспросил он недоумевающе и глухо. — Да, того самого, с которым вы имели честь взаимодействовать. — Но… — Это ваше? — надавил инспектор на последнее слово. — Да, это мое, — произнес Леви, не видя смысла запираться, — только не понимаю к чему вы клоните, инспектор. Я выронил его, когда нашел на алтаре кровь, но это было задолго до вчерашнего дня. О чем своевременно и оповестил вас. Инспектор невесело засмеялся. — Вы безнадежный идиот, детектив. Если не перестанете мешать нам работать, то я посажу вас в обезьянник, а потом отправлю под суд, по подозрению в убийстве. Или соучастии. — Разбитого флакона для этого будет не достаточно. Сначала докажите, что он принадлежал мне. — Вы правы, это всего лишь косвенная улика. Но даже она способна отправить вас за решетку на несколько дней, до полного разбирательства или выкупа. — Я пытаюсь спасти людей, — взорвался Леви. — Вы делайте только хуже, — поднялся инспектор, повышая голос в тон арестанту. Леви сузил глаза, внимательно вглядываясь в нечеткие очертания лица. — У вас есть дети, инспектор? Несколько мгновений промедления говорили красноречивее последующего ответа. — Нет, — голос его растерял сталь и дрогнул, озадачено надломившись. Леви неуклюже скованными руками вынул из нагрудного кармана куклу и положил перед инспектором. — Считайте, что у вас была дочь, — он сделал акцент на слове «была». Инспектор взял куклу. Несколько секунд молчаливой задумчивости тикали в груди громче бьющихся о стекла капель дождя. Он выдохнул, качая головой, и отложил игрушку. — Черт с вами, — устало. — Делайте, что хотите. Можете встретиться с тем мальчишкой. Он обратился к констеблю и приказал снять наручники. Выписал разрешение. Констебль недовольно хмыкнул сам себе, разочарованный и злой, но выполнил приказ, открыл наручники. Учтиво отворил перед Леви дверь, как-то велел протокол. Усмехнулся, довольно паршиво, без намека на веселье, скорее говоря: «мы еще сочтемся». — И отвези мистера Аккермана в больницу. Проследи, чтобы разговор прошел без инцидентов. Вся ответственность ляжет на тебя. — Но… — выдавил констебль. — Делай то, что приказано, — голос на грани раздраженного гнева. Теперь усмехнулся уже детектив. Перед тем, как дверь за ним затворили, Леви слышал звон осыпающихся в мусорное ведро осколков. В мареве тумана забрезжил бледный рассвет. Дождь накрапывал гадко, мелкой моросью, а ветер только изредка морозил влажную кожу резкими взмахами бесчисленных незримых крыльев. «Аптекарь мертв?» — подумал Леви с запозданием. Нет, это известие не пробудило в нем сострадание, но и не принесло облегчения. Просто еще один вопрос, остающийся без ответа. Медсестра провела их к нужной палате, бросая опасливые взгляды на того, кто не успел пробыть в городе и месяца, а уже оброс флером маньяка-потрошителя. Леви только вздохнул, на смену деятельному возбуждению пришла слабость. Палата маленькая, одиночная. Белые простыни казались грязно серыми в рассветных пыльных лучах. Мальчишка не спал, сидел на кровати, перелистывая тонкой, почти прозрачной рукой, с зеленеющим браслетом гематомы, шуршащие жёлтые листы большой книги. Другой же записывал карандашом в блокноте. Он не отреагировал на появление гостей, увлеченный, сосредоточенный, с хмуростью решительной серьезности. Леви обратился к медсестре. Она ответила, опережая вопрос. — Я дала ему записную книжку, мальчик очень просил, — виновато и сконфужено. Констебль лишь звучно хмыкнул, выражая пренебрежительное неодобрение, сложил руки на груди и привалился к выбеленной стене. — Оставьте нас, — повернулся к нему Леви. Густые брови поползли вверх, лицо наполнил возмущенный багрянец. — Такое количество людей напугает больного, — сказал он. — Если у мальчишки случится припадок, то вина ляжет на вас, констебль. В немом гневе тот зыркнул на медсестру, та лишь потупилась, ответив нерешительным кивком. — Черт с вами, — прошипел он сквозь зубы и вышел. Медсестра взглянула на детектива. Страх притупился, но нервы сдавали — ритмично постукивала аккуратными пальцами по металлической спинке кровати. — Я думаю, вы можете поговорить с ним, — она облизнула губы, — инспектор выписал вам разрешение… Только не пугайте его, не давите. Она шептала едва слышно. Леви ответил кивком. Девушка отошла в угол, выжидающе сложив руки. Леви сел с краю кровати. На неточном лице пугающе вырисовывались синие точки, очерчивая рот. Теперь мальчишка потерял четкость очертаний, и только по пропорциям фигуры Леви понял — он совсем не мальчишка, а взрослый, пусть и худощавый парень. — Как тебя зовут? — спросил детектив тихо. — Я — Леви. Парень перестал писать, просто замер, словно выключили. Ожил, перебирая карандаш в чуть влажных пальцах. Взгляда не поднял, только продолжал записывать. — Армин, — прошептал он в ответ, хрипло, с трудом. — Вы спасли меня. Это не вопрос, а констатация факта, без благодарности, без эмоций, слишком серо, с печалью. — Ты услышал, как кто-то вошел в аптеку? Почему ты отбивал Морзе? — Я ничего не слышал, — шептал он, не прекращая четко выводить слова на бумаге. — Я просто стучал. Шум — антипод безмолвия. Я пытался сохранить рассудок. Леви думал, вслушиваясь в шуршание карандаша. — Как ты оказался там? — Это неважно, — ответил он. — Сейчас мне трудно говорить. Я должен дописать. Леви нахмурился, вздохнул, но настаивать не стал, поднялся. — Это для вашего блага, — услышал он шепот. — Вам понадобятся мои записи больше, чем моя история. Леви обернулся, но Армин так и остался погруженным в работу. Кивок в пустоту. Нечто важное выходило из-под руки этого парнишки. И детектив не мог бы определить откуда он узнал, можно лишь сослаться на иррациональную интуицию, что в старой книги черного чешуйчатого переплета хранилось нечто важное, нечто, что может спасти человеческие жизни. Несмотря на сопутствовавшую ему удачу, Леви вернулся в поместье совсем разбитый. У порога, взглянул на клочок бумажки, спешными буквами написанный адрес. Боль разыгралась, просила, требовала еды, глодая кости. Он запихнул руку в кармане и добравшись до гостиной, сел на диван. Зацепился взглядом за веревочки, протянутые к колокольчикам, вспомнил, как Микаса звонила в один из них. Рука сама легла на флакон со спасительной и неизвестной жидкостью. Он поднял ее на свет, она поблескивала, лениво плескалась, уменьшенная на четыре пятых. Черная, непроглядная, дразнящая. Леви зажмурился, стискивая флакон в кулаке, пытаясь пережить приступ острой, жестокой боли. С отливом открыл глаза и разозлился, вероятно, напрасно. Швырнул лекарство об пол, стекло разбилось о мрамор, а черная жидкость растеклась в непомерно большую кляксу. Он ненавидел это лекарство, ненавидел боль, ненавидел самого себя за то, что просто не мог терпеть, за то, что так просто ловился на крючок переливчатой блесны. Дернул за шнурок, услышал отзвук колокольчика, глухо, через множество закрытых дверей. Минута и увидел дворецкого, учтивого, но пустого, болванка — не больше. Попросил привезти ему кодеин. Тот сообщил, что лекарство доставят не раньше завтрашнего полудня, ведь придется ехать в ближайший город — их то аптекарь приказал долго жить. Когда дворецкий ушел, Леви не стал и пытаться идти, так и лег на диване, припомнив обычные дни в конторе-квартире. Боль не уходила, пробиваясь бисером испарины, скручивая пальцы, выбивая прерывистые вздохи. Его захватила лихорадка: то жар, то холод. Болезненная полудрема, назойливые, недобрые шепотки у уха. Спутанность, забвение. В конец измученный болью он не уснул, нет, потерял сознание, провалившись в глубокие и безграничные глубины черной, преследовавшей его бездны. Непроглядность морского дна, онемевшие, неподвижные руки, ноги — все тело, как погребенное в иле, закопанное, забытое. Он не мог двинуться, поэтому закричал, но не произнес ни звука. Страшное безмолвие. Его пробила дрожь дикого ужаса. Немота нависла, как вуаль, как сплетенная паутина непомерно огромного паука. А он все пытался произнести хоть что-нибудь, но только тишина звенела в ушах, губы произносили, но пусто. Язык ворочался нехотя, как чужой, с каждым мгновением любая попытка становилась невыносимо сложной, а в ответ — ничего. Леви вздрогнул, проснулся. Его комната. Тихо. Он почувствовал чужое присутствие, скользнул взглядом. К нему спиной лежала Микаса, тонкое одеяло собралось складками, очерчивая ее фигуру. Он провел ладонями по лицу, прогоняя морок. Выдохнул, взглянул на руки — дрожат. Часы тикали — единственный звук в царящем безмолвии. Но странный звук, не часов, а капающей воды. Со спины его заключили в объятье. Объятье, что начало душить. Белые руки, сомкнутые на его груди выцветали, приобретая грязно-серый, трупный цвет, рубашка вымокла, по полечу стекала вязкая, леденящая влага. Леви пытался вырваться, но не мог — тиски из рук становились крепче, ломая ребра. Он обернулся и замер. На него смотрело белое полотно, обрамленное черными, прекрасными в своей небрежности, волосами. Микаса, у которой не было лица.