Глава седьмая. Безумие

      Крик заставил крыс остановиться, прислушаться, насторожено водя проволокой длинных усиков. Сквозь толщу земли, сквозь шум воды, крик долетал глухо, призрачно, настораживающе. Спустя мгновение, они вновь оживились, скользнули живой тенью к силуэту в углу и принялись глодать высохшие пальцы. Леви вздрогнул и очнулся. Руки сами нашли опору, тело откликнулось на опасность прежде, чем разум смог осознать происходящее. Пальцы впились в каменную балюстраду второго этажа и не дали упасть. Небо нависало грозными тучами, а влажный ветер то и дело хлестал по горевшим от лихорадки щекам. Он покачнулся, мысли не шли также, как и слова. Медленно опустился на пол, теперь неспокойнойствие малого шторма виделось сквозь решетку перил. Леви провел руками по лицу, но тут же отнял их, непонимание, сменилось мерзлым ужасом, прошлось мурашками по спине. Ладони грязные, в черном, ссохшемся иле. Рассветное бледное солнце смотрела на него тусклым белым глазом через пыльное стекло туманного марева. — Микаса, — прошептал он едва слышно, с тупой потерянностью и замешательством. Мысли вернулись не сразу. Он содрогнулся, когда сознание услужливо показало ему картинки минувшего сна. Слишком реалистично, как прожитый момент. Оглянулся и в энергичном порыве поднялся, хватаясь за перила. Тело отозвалось болью, а в глазах потемнело на пару долгих мгновений. Он сжал зубы. Хотелось кричать, но в горле безнадежно пересохло, будто он уже долго, слишком долго кричал. Отдернул тяжелую портьеру. В отведенную ему комнату, проник тусклый бледный луч, едва потеснивший полумрак. Пусто. Кровать застелена. Все выглядит нетронутым, забытым, словно он призрак в заброшенном замке. Леви дошел до половины комнаты и обмер, осел на застеленную карминовым атласом кровать. Судорожно выдохнул, желая отрубить ногу, лишь бы закончилась нескончаемо мучившая боль. В нос лезла неприятная вонь гнили, исходившая от его грязных ладоней. Он заметил плащ, аккуратно сложенный на середине кровати в темный квадрат. Тронул его, расправил, нашел уплотнение и разорвал уже некрепкие нити. Показался конверт из старой бумаги, без марок, с единственной надписью — именем получателя. — Мама, — испачканные руки оставляли на конверте крошку высохшего ила. Он закрыл глаза, вобрал воздуха и выдохнул. Не открыл. Одел плащ и убрал конверт в карман, нашел записку с адресом безумца. В дверь постучали. Леви вздрогнул. Попросил войти. Дворецкий принёс кодеин и спросил подать ли чай. Леви ответил кивком и принял лекарство из пергаментных рук. Дворецкий не казался ему настолько старым, но кожа его была груба и собиралась складками, как высохшая после воды бумага. Дворецкий ушел. Леви принял лекарство, несколько больше, чем следовало из рекомендации врача. Нарушение правил для него привычное дело, боль уже давно не унималась положенными дозировками, лишь противно притупляя мысли. Он откинулся на кровати и задремал, на этот раз без сновидений. Очнулся испугано и резко, но нет от действительности, а ожиданий. Ничего. Та же кровать, та же комната, поднос на кофейном столике и уже остывший чай. Леви выпил его одним глотком. Провел несколько минут в неподвижности, пытаясь отдышаться — затруднение дыхания. Он уже и забыл о побочном эффекте. Потом вымыл руки в предусмотрительно принесенном слугой тазу. Душистое мыло перебило неприятный запах. Стало лучше, даже слишком. Дыхание не сбивалось, мысли не путались, ясный и чистый ум. Или все это только сон? Он спустился в зал. Дворецкого не оказалось, а вот экономка встретила его удивительным — посланием. Письмо передал посыльный мальчишка, а отправителем оказался инспектор. Леви взял конверт, внутри плескалась опаска и веселый, ироничный азарт. Неужели, решил вручить повестку в суд? Но нет, только просьба явиться в отдел. Не официальная. Человеческая. И подпись тоже. В конце значилось: «Фарлан Черч». Ритм письмо выверенный, строгий, с глубоким наклоном вправо, но какой-то неспокойный, торопливый. «Интересно», — подумал Леви и убрал письмо в карман. — Где леди Микаса? — спросил он у экономки. — Сэр, я не видела госпожу сегодня. Может в своей комнате? Мне сходить за ней? — Нет, — ответил он с задумчивым медлением. — Если она будет меня искать, то скажите, что я в участке. По делу. Экономка ответила строгим кивком. — Если вам надобна машина, то спешу сказать, что Спенсер сегодня не появлялся в поместье. Леви растеряно кивнул. Водитель ему не нужен, но новость настораживала. Он вышел в пасмурный день, вдохнул влажный, холодный воздух. Небо серое и безразличное так и наблюдало мутным бельмом, разве что теперь, выглядело куда более слепым. Дорога прошла в мрачных мыслях и недобрых предчувствиях. Он все еще помнил безликую Микасу. И то, что это «всего лишь сон», положение не спасало. Леви боялся. Очень боялся. В участке необычно живо: констеблей немного, некоторые заняты бумажной волокитой, другие же перебрасываются между собой фразочками под горячий кофе. Дежурный, завидев Леви, указал на кабинет инспектора. Инспектор встретил его весьма равнодушно, выказав оживление лишь скупым движением головы. — Присаживайтесь, детектив, — вместо приветствия. — Я закончу и вместе отправимся. — Куда? — удивился Леви. Инспектор поднял на него взгляд, но выражение его лица Леви разглядеть не мог. — В морг. В тишине захудалой больницы таилось нечто зловещее, а тени в углах мерзлой прозекторской копошились трупными червями, извергая невесомое, но въедливое зловоние мертвой плоти. Доктор откинул ткань. На холодном цинковом столе лежал старый человек, обросший и седой. Бледность отдавалась синевой, а шею, словно ужасающее ожерелье, обрамляли ярко-фиолетовые пятна. — Отчего он умер? — спросил Фарлан, окидывая внимательным и вдумчивым взглядом восковое тело. — Удушье, — пожал плечами доктор. — Вот это синяки от пальцев. Он указал на шею мертвеца. Фарлан взглянул на Леви нечитаемо, но смазанные полосы давали ощущения пасмурности лица. Нечто схожее с сегодняшним небом. — Есть предположительное описание человека, который задушил его? — Конечно, сэр, — цинично усмехнулся доктор. — Он придушил себя сам. Насколько я знаю пациент отличался особой любовью к самоистязанию. Вот здесь почти зажила гематома с прошлого инцидента, он тогда хорошо приложился головой. Вглядитесь в его лицо, и тело. Доктор совсем снял с трупа покрывало. И правда, на обрюзгших щеках можно различить тонкие полу зажившие царапины. А по всему телу разбросаны то глубокие следы человеческих зубов, то влажные язвы от ногтей. — Тогда почему его не держали в смирительной рубашке? Доктор пожал плечами. — Насколько я знаю, его старались держать в рубашке. Спросите об этом главного врача или санитаров. Фарлан раздраженно кивнул. — Вы даже не допускаете мысли об убийстве? — Не допускаю. Никто не мог войти в палату, а в больнице всегда остаются дежурные. Да и кому, скажите на милость, сдался умалишенный старик? — Я спрашиваю вас как доктора, вы можете утверждать наверняка, что это самоубийство? Доктор помедлил в неудовольствии. — Нет, не могу. Такие следы могли остаться, как от рук самого пациента, так и от рук убийцы. Могу сказать лишь одно — если это действительно сотворил убийца, то руки его, несомненно, такие же широкие. Леви молчал, вглядываясь в нечеткое лицо мертвеца, и все ему казалось, что седые ресницы едва заметно дрожали, а уголки рта поднимались в издевательской усмешке. Губы мертвеца приоткрылись. Раздался глухой, гортанный стон. Леви дрогнул, запустил руку в карман, скрывая волнение. — В горле скопились газы, — пояснил доктор и накрыл труп тканью. Пальцы нашли холодный метал некогда выпавшего во тьму ключа. Он застыл в замешательстве, удивлении и ужасе. Из морока раздумий его вырвал неприятный голос инспектора. — Что скажете, детектив? Леви перевел на него невидящий взгляд. — Нужно расспросить дежурных. — Займетесь этим? У моих людей и так дел по горло. «Интересно, неужели они наконец начали работать?» — мрачно усмехнулся Леви, пытаясь заглушить поднимающуюся взвесью панику. Доктор передал медицинское заключение инспектору и они вышли в коридор. Леви заметил, как скривился доктор, такую подвижную мимику не могла скрыть даже смазанность восприятия. Да, он явно не был доволен перспективой расследования и это наводило на определенные мысли. О ключе в кармане Леви благоразумно умолчал, однако внутри продолжало неприятно скручивать. Инспектор ушел, поручив детективу остальную часть работы и выписав соответствующий ордер. Но внезапное доверие с его стороны поразило меньше, чем брошенная невзначай фраза: «будьте осторожны, детектив». Леви еще некоторое время стоял, вглядываясь в закрывшуюся дверь. Этот тип что-то знал. Больше, чем Леви мог представить. Спустя несколько минут он уже общался с дежурной медсестрой. «Повезло», — выдохнул он, незаметно подложив ключ под бумагу на стойке регистрации, пока она ходила за санитарами. Ничего важного они не рассказали о пропаже ключа Леви знал и без них. Более того, он был непосредственным вором этого самого ключа. Но интересный момент — дверь пришлось срезать, потому что дубликатов у ключей от палат не водилось. Доктор же про это не упомянул, возможно забыл, а возможно решил не раскрывать подозрительную пропажу, надеясь, что все спустят на тормозах. «И что же здесь происходит?» — подумал Леви, пробегаясь взглядом по буквам алфавита на стеллажах. У больницы есть секреты. Оставить буйного пациента без должного присмотра и свободным в движениях, когда были прецеденты само вредительства — это халатность, бьющая по репутации намного больше, чем простой недосмотр, если дело касалось намеренного убийства. А человек всегда выбирает путь наименьшего для себя вреда. Леви решил вернуться сюда следующей ночью, сегодня по плану — посещение дома ныне покойного безумца. «Чудесные планы на вечер.» Выполнив долг по расспросам, Леви вернулся в участок и доложил Фарлану, тот кивнул, удовлетворенно, но без особого интереса. Но то, что он произнес дальше, окончательно сбило с толку. — Я хотел бы пригласить вас на ужин, детектив. Моя жена чудесно готовит. Положим, завтра вечером, вам будет удобно? Леви только и смог, что рассеянно кивнуть. «Неужели в тарелке окажется яд?» — отнюдь не весело подумал Леви. К домам на улице Косой Гряды он добрался с запозданием. Дорога, что связывала ее с главной улицей, обвалилась, скала раскололась и теперь половины соединял непрочный деревянный мост, являющий собой набросанные незакрепленные доски. Совершенно заброшенное место: покосившиеся рыбацкие дома смотрели безучастно, пустыми черными окнами, а прогнившее ступени то и дело скрипели под мягкими лапами какого-то зверька. Черноголовая чайка кружила неподалеку, срываясь на резкие, прерывистые крики, напоминающие надрывный хохот. Мутное бельмо стремительно опускалось в море. Если город можно с уверенностью назвать призрачным, то здесь же — и призраки оказались мертвы. Разруха застыла в моменте и никогда больше не сдвинулась секундная стрелка на старых часах. «Неудивительно, что старик чокнулся», — подумал Леви, окидывая взглядом парад дряхлых построек, утопленный в желтых клубках зарослей гниющего вереска. Запах разложения, тины и соленой морской воды пробирался внутрь, норовя вывернуть наизнанку. С обрыва виднелось множество выброшенных на берег рыб, туши которых набухли, распираемые упитанными червями, пожиравшими мертвое изнутри. А прилив все не спешил забирать свой собственный дикий дар. Неспокойное море плескалось, в возмущении дробилось о камни и подножье скал, но не пересекало черту. Притаившееся оно напоминало змей, собравшихся в один сплошной синхронный поток. Леви закашлялся, не нашел платка и совсем не по-благородному вытер рот рукавом плаща. Горло саднило, в легких щекотало, поселившимися мотыльками. Они вылуплялись из куколок и скребли лапками по стенкам, пытались летать. Хотели выбраться на свет, миновав толщу чужой прихотливой плоти. Он не завтракал и стошнило его только пропитанной кодеином желчью, горькой и вязкой. Мысленно он радовался тому, что здесь пусто, как в бездне, но вместе с тем не упустил горькую усмешку, адресовав ее собственному ничтожеству. Как низко может пасть человек? Вопрос застыл, оставшись невысказанным. Он облизнул губы, язык обожгло кислотой. У него не было ничего, и это заставляло цепляться за бессмысленные цели, искать смысл. Бежать в тумане прочь от преследовавшей пустоты. Если остановится — исчезнет. Но временами хотелось пятиться назад. Отдышавшись он пошел по пустой дороге из гальки и ракушек, просматривая едва читаемые номера домов на перекошенных почтовых ящиках. Дом безумца он приметил сразу, только потом сверившись с цифрами. Хлипкая одноэтажная хижина с обвалившимися досками ступеней, ведущими на веранду. Открытая калитка приглашала войти в обитель чужого отчаянья, а рыбацкая сеть, развещенная рядом с домом на двух сучковатых жердях, приветствовала незваного гостя тонким перезвоном круглых колокольчиков. Леви шагнул на первую ступень, сохранившуюся, в отличие от прочих, взялся за перила и тут же отдернул руку — кожи коснулось нечто холодное и склизкое, проступившая от сырости гниль. Поднялся на веранду, доски жалобно и сердито хныкали. Дверь не поддалась, он нашел ключ в жестяной ржавой банке на подоконнике. Ветер доносил шепот, неприятно насмешливый, походивший на пересуд скрюченных от старости и злобы стариков. Леви вздохнул и вздох вырвался прерывисто, мешаясь с приступом кашля, сливаясь с хохотом черноголовой чайки. Он прошел вглубь. Толстый слой пыли лежал на деревянном столе, оловянной посуде, чугунной плите низкой печи в самом центре комнаты, пол укрывал жидкий слой сухого почерневшего тростника. Он ступал тихо, размеренно, осторожно, чтобы не разбудить спящих мертвецов и потерянные воспоминания. Дверь в единственную комнату была приоткрыта и стонала под натиском порывистого сквозняка, ходила туда-сюда, зазывала. Медленно отворив ее, Леви замер. Мягкий рассеянный свет таявшего дня пробирался сквозь единственное окно. Аккуратно застеленная кровать, подбитое с краев одеяло, поверх простыня с вышитым вручную узором жимолости по краю, взбитая подушка. Тумбочка со старым карманным псалтырем раскрытым и забытым. На дощатых стенах, заткнутых лишь сухим мхом, висело множество пожелтевших рисунков, выведенных простыми и рваными линиями, импульсами, словно в припадке. В мелькнувшем очертании он различил Микасу, но теперь пригляделся лучше. Не она. На всех рисунках одна и та же женщина нарисованная одним лишь углем. Черные волосы, прямые, ниспадающие, уходящие за рамки бумаги, взгляд миндалевидных черных глаз, внимательный, пугающе живой. Куда не отступи, с каждого рисунка она смотрит прямо на тебя. Из одежды — халат, запахнутый налево, подвязанный широким поясом. Всегда улыбается, но не по настоящему, неправильно, жутко. То ли от того, что сотворена рукой сумасшедшего, то ли от того, что изображение до безобразия точное в своей карикатурной манере. И она смотрит. Смотрит. В ушах зазвенело, Леви поморщился, опустил взгляд и сжал виски до боли. Выругался. Отвлекся на бежевое пятно старой газеты. Подошел ближе, всмотрелся в колонку, вещавшую о пропаже девочки, с сухим заголовком и зачеркнутыми датами. Взгляд скользнул по открытой странице псалтыря. Двадцать шестой псалом: «Одного просил я у Господа, того только ищу, чтобы пребывать мне в доме Господнем во все дни жизни моей, созерцать красоту Господню и посещать храм Его, ибо Он укрыл бы меня в скинии Своей в день бедствия, скрыл бы меня в потаенном месте селения Своего, вознес бы меня на скалу.» Фраза: «в потаенном месте селения Своего» подчеркнута карандашом. Леви провел по страницам, четыре бороздки отметили прикосновение. Буквы под ними стали четче, но чернила уже выцвели, приобрели коричневатый оттенок. Он выпрямился и потянулся к ближайшему рисунку, вскинув голову она смотрела на него из-за плеча, с расчетливой и холодной игривостью. Отдернул руку, почти обжёгся. Она улыбнулась шире. Так показалось. Просто показалось. Постыдные мурашки покрыли кожу, когда шеи коснулось чужое дыхание. Он обернулся. Просто ветер. И смех. Смех черноголовой чайки. Леви покинул дом, стремительно, не оборачиваясь, хотя нечто все время звало его назад. В поместье он вернулся поздно, и только теперь голод дал о себе знать противной слабостью, наливал неподъёмной тяжестью ноги и руки, мешал думать о чем-то кроме. На этот раз он не услышал пения, маяк потух, было тускло и туманно, ни спасения, ни ответов. Леви с облегчением избавился от промокшего пальто. Камин потрескивал сыроватыми поленьями, огонь набирал силу и красил янтарным мраморный пол, ворсинки чистого ковра и подушки дивана. Но свет никогда не дотягивался осветить лица на громоздких портретах. Он попросил явившуюся экономку подать еды. Та кивнула и удалилась. Пусть Леви не успел проникнуться симпатией к местным, но наличие вокруг живых людей успокаивало напряженные до предела нервы. Все как будто возвращалось в нормальную колею, где нет пугающих портретов, а безумие слишком далеко. Леви провел рукой по лицу, избавляясь от остатков липкого страха. Всего лишь наваждение, сбой воспаленного и поврежденного большими дозами лекарства рассудка. Он подумал, что лучше ему лежать в палате, ведь теперь у него самого нет уверенности в собственной нормальности. Стуча пальцами о гладкий подлокотник кресла, Леви вспомнил ключи, неожиданно появившиеся в кармане. «Возможно, его убил я?» — он посмотрел на свои широкие ладони, перевернул их, под ногтями засела черная грязь. Но он не помнил. Он ничего не помнил. Мучительная неопределенность сводила с ума вместе с мыслью об уже наступившем безумстве. «Черт, — выругался Леви и опустил голову, сжав переносицу. — Черт, черт, черт.» После отчаянной попытки вспомнить, как утром он оказался на балконе, Леви устало выдохнул, распрямился, лег на спинку кресла, вглядываясь в огонь. Перед глазами опять стояли множественные портреты, следящие за каждым шагом. Он вздрогнул — наверху рухнуло нечто громоздкое со звуком, подобным раскату грома. Поднялся, слишком резко, заныло треклятое колено. Припадая на больную ногу сильнее обычного, он преодолел лестницу и коридоры. Не было сомнений — шум вырвался из комнат Микасы. Распахнув дверь, Леви растерялся. Микаса сидела на полу, на осколках разбитого зеркала, трельяж лежал ничком у ее ног, маленькие нити крови переплетались в узор на белой голени. Она сжимала в руках ножницы, раскрытые зубцы смотрела точно в оба глаза. Губы шептали, так тихо, что не разобрать. Судорожно сжатые пальцы побледнели, руки напряженные до предела тряслись. Еще мгновение и сорвется. Леви успел. Она его не замечала. Взялся за раскрытые лепестки и сомкнул их, небольшая прядка, часть непослушных волос, безвольно упала и затерялась в складках черной юбки. Отодвинул ножницы как можно дальше. Микаса не разжимала пальцев, но поддалась. Другой рукой он обнял ее, прижал голову к своей груди и только теперь услышал горячий, полный ужаса и боли шепот, срывающийся на сдавленные всхлипы. — Они смотрят. Они смотрят! Они смотрят моими глазами. Они смотрят… Леви решил, что она охвачена приступом кататонии, но Микаса выпустила ножницы и обняла его, прижимаясь крепче. Пришла в себя. Она здесь. Она заплакала. Внутри сжалось. Он никогда не мог по настоящему осознать сколько невысказанного бессилия хранила в себе отрешенная хозяйка мрачного поместья. Отбросив ножницы в дальний угол, он обнял ее и второй рукой. Слова не шли, да и не было им места в этой пыльной комнате мертвых воспоминаний. Воздух между ними согрелся, и теплая линия их соприкосновения показалась ему зародившейся жизнью, робкой, слабой, чистой, прекрасной. Которую во что бы то ни стало требовалось сохранить. Когда они поднялись, захрустело стекло. Слезы ее совсем высохли, а на ступнях и лодыжках полопалась корка крови. Леви взял ее за руку. Отвел к себе, усадил на кровать. Хотел пойти за теплой водой, ватой и спиртом, но она остановила. Молчала, но во взгляде поселился страх. Такой открытый и явный, что по его собственному телу прошла неприятная волна. Он сел рядом, взялся за полу ее платья и приподнял к бедрам — царапины тонкой кровавой паутины доставали до колен. — Мне не больно, — проронила она и мягко сжала его руку. — Микаса, что… Он не успел договорить, дверь отварилась, на пороге появилась горничная с подносом и смазанным лицом. Леви почувствовал, как касание Микасы превратилось в судорожные тиски. Она неотрывно наблюдала за прислугой. Горничная расставляла фарфоровый сервиз на кофейный столик. Разлив чай из заварочного чайника, горничная поставила чашку на блюдце и подала Микасе. Теперь она не смотрела на прислугу, нарочито опустив взгляд. — Госпожа, вы плохо выглядите, чай вам обязательно поможет, — произнесла горничная доброжелательным тоном, но лица ее он разглядеть не мог, однако щеки округлились, загнанные в тесные рамки широкой улыбкой. Поколебавшись, Микаса отпустила его ладонь и почти негнущимися пальцами потянулась к блюдцу. Руки ее дрожали. Леви просто наблюдал, совсем потерявшись от странности пережитого и происходящего. Отдав чашку, горничная шагнула назад, и только когда Микаса сделала глоток, будто в удовлетворении кивнула, вышла из комнаты, шурша юбкой старомодного простого платья. Опустошив чашку, Микаса наконец выпустила ее из рук, прикрыв уставшие глаза. Леви тронул ее за плечо, она вздрогнула, обернулась, блестящий взгляд медленно потухал, превращаясь в безразлично серый и более привычный. Но он очень бы хотел обратить эту пугающую метаморфозу вспять. — Я просто устала, — сказала она тихо и пригладила ткань на коленях, словно желая найти рукам работу. Леви пару мгновений наблюдал, как изменялось ее лицо, совсем потеряв цвет и живость. Отвернулся. Взял тост с сыром, пригубил из кружки, хотя голод совсем исчез. Осталась только паршивая слабость. Пока он заставлял себя есть, Микаса отвернулась к окну. Сажевое, едва подсвеченное небо расплывалось за поволокой мокрого стекла. Леви отодвинул стол к стене и вернулся, обнял ее за плечи. Осторожно, прощупывая дозволенные рамки. То, что слабым зачатком явилось чуть раньше, теперь обретало форму, черты. Он очень хотел сохранить обретенную связь, хотя совершенно не понимал, что нужно делать. Но пробираться ощупью ему не впервой, он часто ощущал себя слепцом. И этот раз исключением не стал. Микаса расслабилась в его руках, позволила удерживать себя, подалась к нему спиной. Дышала ровно, но это спокойствие казалось невероятно обманчивым. Он в задумчивости сжал губы. Пальцы его растирали ткань на ее плече. Леви поцеловал ее шею, нежно, не претендуя ни на что большее. Она отозвалась затаенным дыханием. Нашла его руку, переплела их пальцы. — Останься со мной, — услышал он ее шепот. — Останься со мной навсегда. Леви провел носом по ее шее вплоть до мочки уха, а в голове возникло эхо собственных, когда-то оброненных слов. Он вспомнил сон. Вспомнил теплые белые руки и умиротворяющее покачивание волн. Горькая усмешка. Когда-то он любил море. Когда-то очень давно.