3. Голиаф перед Давидом

Тавна вздрагивает, когда слышит хлопок двери, точно выстрел в тихом утреннем воздухе. Металлический лязг вкупе с сухим шарканьем чёрных сапог вибрацией проносятся по её телу, заставляя сердце подпрыгнуть к горлу. — М-мастер, — кидается почтить ассистент; и этот контраст беспристрастности и сводящего живот раболепия Нитруса вызывает у Тавны острую реакцию. Появление Кортекса в лабораторном халате в сопровождении двух лаборантов, озаренное вспышкой молнии, заставляет Брио тут же подобраться: это происходит практически инстинктивно, и Тавна готова поклясться, что Нео получает огромное удовольствие от внушаемого им трепета. Он останавливается со свитой аккурат на парных полостях мозаичного черепа, оценивающе окинув кабинет и ассистента нечитаемым взглядом. В воздухе повисает напряженное ожидание, точно меч на тонком конском волоске над троном. Так, должно быть, сейчас чувствует себя Брио — Дамоклом. Наконец, Нео поступью верховного военноначальника Сиракуз проходит к столу и небрежно берёт треугольный бокал на тонкой хрустальной ножке, изучающе вглядываясь в него, точно на объект исследований. Нахлынувшее учащенное дыхание зацарапало её горло. — Н.Брио, вот зашёл к тебе... — слова учёного обёрнуты деликатностью, но слышится это настолько неискренне, что девушка подозревает нечистые намерения; а они, вообще, когда-либо бывают у него чистыми? — ... пожелать доброго вечера и спросить... — и с этого момента его лицо и голос искажаются привычным гневом, подчеркнутым наотмашь разбитым бокалом об край стола, — какого чёрта?! Что за цирк ты устроил?! Туго свернутые мышцы вынуждают Брио съёжится, но всеми душевными силами старается сохранить сосредоточенное лицо, не навлекая на себя подозрений. Однако он не успевает что-либо сказать. — Я завершаю тренировки с моим генералом и ожидаю, что его готова ублажить самка в покоях... — Боже, каждый раз этот яростный голос заставляет сходить с ума от ужаса, хотя, казалось бы, стоило бы уже привыкнуть. — И что я вижу: там никого нет, а лаборантов, — он взмахивает на роботов, — которым отдал приказ затащить её к Крэшворту, я нахожу на заводском складе! — Нео выдерживает напряженную паузу, прежде чем продолжает. — Ты понимаешь, в какое положение себя поставил? — и не дожидаясь ответа, щёлкает пальцами. — Обыскать! Лаборанты расходятся в разные стороны, и замершая Тавна видит знакомую ежедневную программу обыска комнаты в действии, которое следовало бы назвать в честь ураганов или иных стихийных бедствий, единые в разрушительности последствий. — М-м-мастер, что вы...? — лепечет Брио, панически смотря как механические руки заползают в шкафы с ценными приборами и небрежно расталкивают их, точно слоны в посудных лавках, — в этом нет необходимости, я ник-к-кого не видел...., — лязг, — у лаборантов, во всей в-вероятности, сбились настройки..., — дребезг. — У меня даже п-п-прятаться негде! Кортекс резко взмахивает рукой и Брио закрывает рот, словно на губах смыкается молния. И лишь прерывистой дрожащий звук бьющегося стекла, вызывая дрожь в руках притаившейся мутантки. Нео выпрямляется и смыкает кончики пальцев перед собой: — Тебе стоит быть разумнее, Н.Брио, и хотя бы не лгать мне. Начнем с простого. Где Кармен? — Я не-не видел Тавну, — Брио всё-таки решается поправить начальника, стараясь придать голосу настойчивости, хотя, по правде, он слишком напуган для этого. Голова лаборанта, перекрывшая обзор, появляется так внезапно, что девушка закрывает рот, чтобы в ужасе не закричать. Ноги лихорадочно отпрыгивают вправо в темноту, точно распрямившиеся туго заведенные пружины. Плечом она чувствует острые камни, и слышит тихий звон: на каменных выступах дрожат колбы Эрленмейера, наполненные до краев синими, красными и зелеными жидкостями. Толстые линзы робота буравят грот немигающим взглядом. Она не знает, могут ли они сканировать, но и без того её пригвождает страх, вытягивая воздух из лёгких. А сердце бьётся так гулко, что, кажется, его слышно на весь кабинет. — Это даже не имя, а оттенок оранжевого. — Нео отвечает с той интонацией пренебрежения, как если бы беседовал с умственно отсталым. — Мой генерал не захочет самку с именем из каталога обоёв. — А дальше он говорит так, словно пренебрежительно сплевывает каждое слово. — Но после её дерзкой выходки в моём кабинете, ты не представляешь насколько мне теперь плевать как называть это бесполезное ничтожество. И судя по запаху спирта, сконцентрированного в воздухе, твоё тварение... от слова «тварь»... пошла по твоим стопам. Какая ирония! Мои мутанты не опускаются до низменных, животных побуждений. С какой стати ты позволяешь себе быть исключением?! Последние слова острой стрелой поражают мутантку шоком. Неужели, Брио вынужден принимать лекарства из-за принудительного вмешательства Кортексом в нуклеотидную последовательность ДНК? Или он изощренно обесчеловечивает ассистента, что, в принципе, является его единственным способом коммуникации с кем бы то ни было. Тавна склоняется ко второму варианту, потому что первый... слишком ужасен, чтобы быть правдой. Но бандикут впервые слышит взаимодействие двух умов и пропустить ценную информацию будет сущим преступлением, поэтому она медленно, стараясь даже не дышать и не задевать кроссовком мелкие камушки, разбросанных по брусчатке, подбирается к щели. — Я был занят эк-к-кстрацией, — начинает оправдываться ассистент, вкладывая в голос убедительное спокойствие; насколько это было возможным в его незавидном положении, — этот процесс требует делик-к-катной п-последовательности и... этилового с-спирта. — Раз ты не намереваешься признаваться, где прячешь своё ничтожество, мои лаборанты запрограммированы безошибочно находить следы..., — это звучит настолько флегматично, что до дрожи противоестественным стороннему наблюдателю, а затем в его горле звенит издевательская насмешка. — А пока они заняты важным делом, объясни, что мешает тебе действовать также! Крэшворт уже почти завершил все испытания и готов стать полноправным генералом: ты должен готовиться к инаугурации, а не уподобляться низшей ступени человеческой эволюции! Кортекс не счёл его слова достаточно убедительными. Его проникающая в нутро проницательность вкупе с экстраординарным интеллектом вызывают обескураживающую смесь дикого ужаса и восхищения, вызванного надеждой Тавны когда-либо подобное достичь. Но больше всего она ощущает первое, второе — пробегается по коже мурашками отвращения. Однако Нео жаден до знаний, и любая загадка, любая цель, попавшиеся на его пути, подчиняются его воле. — М-м-м-астер, — угодливо выдыхает Брио; сглотнув вязкую слюну, он старается придать своему голосу настойчивость, — будьте б-благоразумны и терпеливы: к-к-контрольные испытания «К-к-к-ортекса-Вортекса» оказали критический эффект на к-к-когнитивные функции юных мутантов. Вы об-бнулите весь его прогресс! — Ты смеешь критиковать мои приказы?! — из его груди рвётся клокочущая ярость, смешенная с отвращением. — Мои ожидания по поводу тебя и так были невысокими, но это уже переходит за пределы деградации! Так ты решил отплатить мне за спасение?! Да если бы не я, тебя ждала бы участь ничтожеств из Саннивилля! Тавна подкрадывается к щели, и в этот момент её пронзает сожаление о собственном намерении напополам с оцепеняющим потрясением, потому что дальше происходит нечто странное, нечто противоестественное. И настолько безумное, что целование руки старику теперь кажется безобидным спектаклем: Нитрус зажмуривает глаза, тянет дрожащую руку к собственным болтам... Нет! ...и начинает безжалостно крутить их. Знакомая, искаженная гримаса нестерпимой боли и дикого страха мелькает прежде, чем Тавна в ужасе зажмуривает глаза. В прижатых к затылку ушах гудит паника и наполняет голову грохотом. Она не способна на это смотреть, это выше её сил. Звуки сбивчивых вдохов, ритмичного визга вращающихся болтов и рвущейся плоти наполняют воздух и царапают уши, заставляя желудок скрутится тугим узлом. Её сердце разрывается от осознания того, что Нитрус делает это своими руками. Она понимала бы ту ярость, неизбежно вспыхнувшую внутри неё, если бы Кортекс собственноручно подверг его такой пытке, но в ином случае, сейчас... её мозг пытается и не может разобраться в ситуации. Тавна не понимает что чувствовать, кроме животного страха и беспомощности, заставляющих трястись. Металлический лязг и ритмичный визг стихают — лаборанты завершают поисковую программу. Тавна распахивает глаза и видит, что они они инициируют режим ожидания, заняв позицию рядом с безумным учёным. Кортекс ведёт себя так, что он однозначно знает что чувствовать — ничего, кроме колоссального высокомерия и леденяще-спокойного равнодушия. Она не узнаёт его. Конечно, по всем внешним признакам, он всё тот же Кортекс. Но за этим фасадом, оказывается, всегда было что-то ещё, чего Тавна раньше не замечала. Что-то чудовищное. То, что она всегда воспринимала как надменно-равнодушное поведение, вдруг приобретает гораздо более зловещий оттенок. Равнодушный, как змея, обгладывающая добычу. Как смерч, поглощающий целые города. Как пульсар, несущийся через вселенную, уничтожающий смертоносным излучением всё на своём пути. Неужели оно всегда было там, скрытое под поверхностью? Или же она просто игнорировала всё это время? Да и что она, вообще, чёрт подери, знает о старике, которому вдруг стал мешать спать нестерпимый зуд под названием «порабощение человечества»? Но глаза... его глаза — лучшее напоминание об утраченной человечности: чёрные, как у зверя, с разлитой чёрной ненавистью. Ненавистью ко всему миру, свету, всему. Теперь, после того, как она увидела, что натворил этот монстр, в голове Тавны возникает мысль, что они вряд ли выберутся отсюда... в целости и сохранности. — Ты совершенно разочаровал меня, — судя по интонации Кортекс больше не в ярости; его голос звучит даже немного буднично для такой ситуации. Но куда больше её волнует другой человек, на которого она сейчас боится смотреть, но тревожность за него не позволяет не сделать это: красные дорожки, стекающие по вискам, нечеловечески жутко контрастируют на сверъестественно бледном черепе; Нитрус опирается трясущееся рукой на стол, его глаза закрыты, а повисшая голова тянется к полу. У полузверя кровь застывает в жилах. — П-прости-те... м-мастер, — Брио подаёт признаки жизни осипшим шёпотом. — Я не заслуживаю... в-вашей м-милости. Выражение лица Нео в ответ неестественно расслабляется и смягчается одобрением. Тем одобрением хозяина, чья послушная собака правильно выполнила команду. Он подаёт команду лаборанту подать воды, и тот находит практически единственную уцелевшую колбу на столе и наполняет водой из бутылки, которая раньше хранилась в шкафу, теперь же валяется на полу. В кабинете механическими руками воцарилась энтропия: разбитое стекло валяется и блестит от света факелов, точно мириад капель на ветровом стекле. Так себя чувствует Тавна. Разбитым стеклом. Дребезгом. — Ты же знаешь, я поощеряю покорность, — его слова обволакиваются грудным самодовольным смехом от чистой, ничем не замутненной, победы. Лаборант подаёт колбу Нитрусу, но тот слабо отталкивает её. — Ты же не станешь разочаровывать меня снова? — хмурится Кортекс, однако усмешка не сползает с его губ. — Прими моё вознаграждение. Брио замирает, не поднимая головы, и Тавне кажется, что он вот-вот свалится с ног, однако спустя долю минуты он слабо сцепляет пальцами колбу и подчиняется, преподнеся к обескровленным губам: рука настолько трясётся, что половина содержимого расплёскивается. Ещё недавно он махом осушал лекарство, позволяющее удерживаться в человеческой форме. Тавна не знает, каковы последствия пропуска его приёма, но замок разбухал слухом, что он оборачивается огромным зелёным монстром, точно оборотень в полнолуние. Но даже если это правда, то почему Нитрус... владея столь сокрушительной мощью, не защитил себя? Тавна прикладывается к стене: её зрение затуманивается от скопившихся слёз, и она закрывает глаза. Девушка чувствует себя совершенно обессиленной, выпитой досуха. Для неё не существует больше никого и ничего: не было никаких пыток, не было никаких учёных. Единственное, что она осознаёт в эту секунду — неотвратимость собственной вины: если бы она только держала язык за зубами, если бы она только засунула своё желание самоутвердиться куда подальше, это бы не привело к дичайшим последствиям. Принятие реальности сменяется лихорадочным сном, от которого Тавна отчаянно хочет пробудиться. Она почему-то вспоминает Пинстрайпа, видимо, её сознание пытается хоть как-то ускользнуть отсюда. Тавна предпочла бы сейчас оказаться в джунглях — зелёный кошмар лучше того, что царит здесь. Из двух зол выбирать меньшее... И в этот момент девушка открывает глаза — реальность обрушивается, как штормовой фронт. Тавна сразу всё понимает. Понимает, что никакого выбора не было ни у Пинстрайпа, ни у Брио, ни у неё! Понимает, что всё, что происходило сегодняшним вечером — хорошо спланированная манипуляция, у которой не было ни единого шанса провалиться. Она давно уже знала и чувствовала, что с ней здесь творится неладное, но это всё сильнее, неотвратимее пугало её, и, вместе с тем, раздражало, заставляя злиться саму на себя, «бесполезное ничтожество», как периодически любит повторять Кортекс. Он управляет ею без всякого «Вортекса»! Ими всеми! — Знаешь, Н.Брио, глядя на тебя я вспоминаю..., — патетично начинает Нео той интонацией, которая сулит длинную тираду; он сцепляет руки за спиной и начинает расхаживать по комнате, а лаборанты тем временем стоят за ним неподвижно, будто внимают каждому его слову, — ... своего отца. Он был абсолютным ничтожеством, существовавшим на жалкую зарплату физрука. — Доктор произносит профессию так, словно это оскорбление. — Я до сих пор не уверен, был ли он моим настоящим отцом — он уступал мне в интеллектуальной мощи. Но даже его физические способности не могли прокормить нашу семью: моя мать неоднократно напоминала ему о провалившихся нормативах на кандидата мастера спорта. Особенно во время скандалов, спровоцированных неуплатой счетов. И думаешь, что он отвечал на её праведный гнев? — он останавливается, окинув вопросительным взглядом Брио, но тот опускается на пол, взявшись за голову; и скривившись, Нео продолжает. — Что ж, ты сегодня не особо-то разговорчивый, поэтому возьму инициативу на себя: он мямлил «я пытался», — учёный вскидывает руками, подражая его манере, оттопырив нижнюю губу. — «Я пытался» — это оглавление всей его биографии... Тавна никогда не задумывалась о прошлом Кортекса, поскольку он казался нематериальным и недостижимым, словно абстракция, само олицетворение зла, существовавшее вне времени. Однако своё будущее Кортекс видит более, чем отчётливо: с воздвигнутыми «храмами» и постаментами в его честь, точно богу, которому должны поклоняться. И люди даже не смогут представить, что этот бог когда-то был всего лишь мальчишкой из бедствующей семьи. Оглушенные к доводам рассудка, подчиняющиеся заданному, безупречному порядку. Простой экзистенциальный порядок вещей, к которому уже успела привыкнуть Тавна, принимая то, что находилось вне её контроля. Она говорила себе, что смиряется со своей судьбой (в конце-концов, что может сделать одна девушка против целой армии). За исключением того, что судьба, как оказалось, приготовила для неё кое-что ещё. Теперь она владеет секретным знанием, а другие люди — нет. Для них — Кортекс станет недостижимой концепцией на высоте колоссально высокой башни, конвоирующейся армией мутантов; а от неё он, из плоти и крови, в эту секунду стоит на расстоянии каких-то трёх метров... — Ты улавливаешь мою остроумную аналогию, Н.Брио? — голос Нео булькает самодовольным восторгом, однако старик сейчас не в состоянии всецело потрафить своему... хозяину? — Ты должен быть внимательным! — взрывается безумный учёный, всплеснув руками. — Ты никогда не умел слушать! Но, возможно, ты научишься. — Его голос резко падает в глубину груди, убавившись на десяток децибел, а руки возвращаются за спину. — Ты далеко продвинулся с тех пор, как я вытащил тебя из школы. До чего же ты был жалок. Я почти подумывал избавить тебя от страданий прямо там и тогда... Накалившиеся пальцы обжигает колючим морозом, когда она судорожно нащупывает в стене выступающий камень. Ноги подкашиваются от мерзкой, липкой тошноты. Внутренняя система защиты вопит, что она, кроткое травоядное, должна закопаться с головой в землю. У неё выступает пот с резким запахом вермута, а мозг вращается, как коктейль в блендере. Она встряхивает головой, чтобы придать вращающейся оси внутри неё устойчивость. — ...Твои родители были лауреатами нобелевских премий, а ты даже не смог превзойти их, — шёпот, почти змеиный, еле различимый, но пробирающий до дрожи. — Что бы они сказали, увидев, как их дегенерат буквально и фигурально валяется у моих ног? Брио не отвечает, лишь снова тянет ослабевшую руку к виску, размазывая кровь, но Нео останавливает, и он роняёт её. — Ты не понимаешь смысл моих слов. Не заставляй меня думать, что ты настолько никчёмен, — в словах Нео сквозит разочарование, подчеркнутое усталым сжиманием переносицы, — внимательнее, Н. Брио. Посмотри на меня! Он говорит последние настолько резким приказным тоном, что Нитрус инстинктивно подбирается. Тавна слышала, что за глаза его называют Франкенштейном, что она считала абсолютно оскорбительным и неподобающим, и, поистине, во всех значениях слова — некорректным. Но глядя на перекосившее лицо Брио, она улавливает... сходство, на которое невозможно взглянуть без содрогания: сухая, бледная кожа туго обтягивает обескровленные жилы и скулы, подрагивающая белая прорезь рта. И такие измученные, помутневшие глаза из-под полуопущенных потяжелевших век. Кожа на висках разбухла и... болты, будто сдерживают все сшитые куски плоти, чтобы он не развалился. — Вот так, — раскинув руки, удовлетворенно тянет Нео, чуть ли не на распев, а затем продолжает говорить с совершенно спокойным лицом, как о чём-то само собой разумеющимся, — ты видишь самого могущественного человека, который превзошёл всех политиков и учёных вместе взятых, я уже не говорю про остальных ничтожеств на подобии моего отца. А ведь это абсолютно не его заслуга. Некоторые люди совсем не знают, как доводить дела до конца. — Его голос заливается нарцистическим довольством. — Но я знаю! Я знаю, как превратить мир в аморфную, упругую массу в моих пальцах, и только от меня будет зависеть форма, которую я сочту нужным принять ей. Улавливаешь смысл, Н. Брио? — Голова и веки Нитруса невольно опускались на протяжении тирады, и он вздрагивает после вопроса Кортекса, чтобы остаться в сознании; ему требуется колоссальное количество усилий, чтобы держаться прямо. — Самым разумным решением для тебя будет беспрекословно подчиняться мне. Не всем так повезло — цени перспективные возможности, которые я пока великодушно даю тебе. Дыхание Тавны учащается, когда в руку ложится отрезвляюще холодный булыжник, её захватывает будоражущее волнение. Огонь неповиновения согревает самые онемевшие части тела, оттесняя усталость и тошноту, укрепляя решимость, чтобы бесшумно выскользнуть из щели. Лихорадочный пот стекает со лба, затуманивая обзор, что ей приходиться подкрадываться буквально на ощупь, чтобы не выдать себя случайным стеклянным хрустом. Рука, сжимающей камень, дрожит от напряженного ожидания последствий: весь план провалится, обернется катастрофой всего лишь от поворота сверхъестественно крупной головы. В глазах Нитруса проблескивает лихорадочный страх, когда он улавливает из-за спины хозяина мутантку. Кортекс, видимо, счел это за трепет перед ним и удовлетворенно хмыкает, точно наевшийся до отвала лев. Страхом. — ...я глубоко ц-ценю... в-вашу снисходительность, — подает осипший голос доктор, забирая всё внимание Кортекса на себя, — но, м-мастер, я лишь стараюсь сделать всё возможное, чтобы... в-вы не-не разочаровались... очередным м-м-мутантом, на к-к-которого... впустую потратите ...ресурсы... и... в-время. Тавна сглатывает, стараясь заставить свои конечности перестать дрожать. Она приближается к существам, чьи машинные компоненты натуженно скрипят, поддерживая жизнь. Её же жизнь висит на волоске. Это осознание заставляет голову лихорадочно кружиться, и она на секунду останавливается, потому что была угрожающе близка от того, чтобы наступить на остатки колб. Её зрение всё ещё опасно расфокусировано. В этот момент её поражает шокированное осознание неотвратимости собственного гибительного решения. Хотя опять же, ей и следует удивляться, поскольку она предаёт человека, которого ошибочно считала своим создателем, предает собственную тактику выживания. Сдаться и терпеть всегда было самым безопасным путём, вместо того, чтобы рисковать наказанием. Но основные источники наказания безмолвно стоят, точно стражники, слепые и глухие к её движениям. Так и должно быть: Брио стёр им воспоминания о Тавне, как об основной цели. Теперь пришла её очередь пойти ради него на риск. Она не отрывает взгляд от спины Кортекса. Его сверхъестественный силуэт озаряется вспышками молний. Замок захватывает гигантское небесное чудовище, ревущее о тоске вечности и краткости жизни. Оно подстрекает Тавну. Глубоко внутри неё что-то начинает стучать, как племенной барабан. Реверберация проходит по рёбрам Тавны, что она вибрирует всем телом. Словно гулкий тепонацтль. В 1520 году возмущенные ацтеки забили камнями своего последнего верховного правителя, Монтесуму II. Лапидацией они показали, кто на самом деле владеет властью... что ж, Тавна наглядно преподаст тирану урок истории. — Но Крэшворт не очередной мутант, Н.Брио. — Снова этот разочарованный тон, который будто склоняет его, и он нависает над ассистентом так, что поглощает собственной тенью. — Он — мутант, которому повезёт испытать мой новый усовершенственный режим «Вортекса»... Нео заберёт разум Крэша, его волю! Безумный учёный отнял у них всех так много. У неё. Тавна потеряла свою личность, своё «я», свою человечность — всё, что когда-либо сдерживало её. Она больше не узнаёт себя. Теперь, когда ей нечего терять, она ощущает себя по-настоящему свободной. Замахнув руку, она шагает вперёд. На неё опускается вакуум тишины, и она делает длинный, беззвучный сосредоточенный вдох. —... И предвосхищая твои следующие вопросы, — вещает Кортекс, распаляясь, — которые ещё больше убедят меня в твоей некомпетентности, отвечу: генералу не обязательно быть умным. Моя интеллектуальная мощь компенсирует ваш коллективный идиотизм. Крэшворт — моя безмозглая марионетка. Как и ты. И тебе следует преподать урок, чтобы ты это усвоил. — громкий щелчок пальцами подобен выстрелу, от которого за спиной загрохотал металлический лязг. — Схватить! Время, словно потекло, как в известной картине Сальвадора Дали. Кажется, что все движения растягиваются и смазываются: будто её зрение фиксирует одновременно каждую фазу плавных, непрерывных шевелений одновременно, воспринимая всех вокруг замершими, точно стробоскопические портреты. Нео Кортекс возвышается над Брио великаном Голиафом: на его сухой, желтой коже мерцают белые и красные огоньки, точно стробоскоп. Тавна не может не смотреть в этот момент на перекошенное лицо Брио, пытаясь прочесть сигнал «SOS» в его беззвучной азбуке Морзе. Она дрожит и искажается, когда слезы и горячий пот заливают глаза, и когда тени лаборантов поглощают её, она зажмуривается, приготовившись к наступлению тьмы. Тавна подавляет крик отчаяния, направленный на Кортекса, на вселенную в целом. Она обрушивает камень на величественно поднятую голову, замершей во времени в полуобороте. Её обуревает пронесшийся вихрь эмоций: отвращение, остервенение, огорчение и, наконец, облегчение. Её моментально сцепляют механические руки так, что она в ужасе распахивает глаза, и грохот упавшего булыжника подобен пушечному выстрелу. Кортекс ломано-шершаво падает на колени, словно марионетка со сброшенными нитками. Он покачивается лишь на секунду, а затем падает лицом вниз, точно Голиаф перед побледневшим Давидом. Больше он не двигался. Всё закончилось.