8. Вавилонская башня

Замок замирает. На какое-то время его оказывается достаточно, чтобы Тавна встретилась с Крэшом взглядом. В его глазах — болезненное противоречие, бурлящее в сердце. И это потрошит Тавну. Потому что она чувствует — нет, она знает — что недостойна его взгляда. Но лишь на секунду смотрит на него, будто ища понимание и ответы, объяснения; что-нибудь, что могло бы сделать ситуацию менее разрушительной, чем казалось. Но она ничего не находит — только реальность того, что она сделала, и того, кем она стала. — Док… он…? — вопрос Крэша замирает в глубине сжатого горла. В первую секунду ей больно — невыносимо, выкручивающе, будто в глубину груди засунули острую спираль. — …жив, — тихо заканчивает предложение Тавна, и её язык такой же тяжелый, как и её веки. Реальность кажется слишком ужасной, чтобы решиться взглянуть на неё. Сверкнув глазами, Крэш резко опускает голову; выбившаяся прядь ирокеза после суматошного бега падает ему на лицо, скрывая его в густой черноте. Тени замка поглощают его. Воздух в коридоре внезапно становится густым и тяжёлым, будто пропитанным свинцовыми испарениями. Каждый вдох обжигает лёгкие, а в ушах стоит высокий звенящий звук, перекрывающий даже стук собственного сердца. Тавна хочет немедленно подойти и что-то сказать. Ей следовало с ним поговорить, чтобы реальность увиденного не обрушилась на него, подобно камню в лицо. Да что там — говорить, много говорить, обо всём этом — взахлёб. Но сейчас она даже чёрт подери, не знает что. На ум не приходит ни одного слова, способное оправдать её чудовищный поступок. Во рту внезапно пересыхает. Тавне кажется, что это делает её жалкой, беспомощной и совсем не приспособленной к жизни; Тавна всей душой понимает, что вот этот добрый парень — лучше и достойнее неё во всех отношениях. Крэш бы никогда бы так не поступил. Крэш всегда нашёл бы слова. Он и сейчас находит, когда она медленно и опасливо подходит к нему. — Ты сказала, что хотела убить его… я думал, что ты сказала это в сердцах, а ты… — в этом сдавленном голосе слышатся все высушенные реки мира. — …чуть не сделала это. Тавна слушает каждое его слово и понимает, что все страхи, которые у нее были с того часа покушения, сбываются. Все кошмары, паника, что все может измениться в одно мгновение, если Крэш увидит правду, все её попытки оправдать проступок обращаются к абсолютному нулю. Всё, что она так старательно строила, трещит и разбивается, как стеклянная статуэтка, небрежно пикирующая на каменный пол. Осознание всего этого проносится как вспышка. И Тавна реагирует молниеносно. — Я хотела, но… — она на секунду замолкает, пытаясь справиться с нахлынувшим приливом вины и оформить лихорадочные мысли во что-то осмысленное, — не хотела, чтобы это случилось. Тавна знала, что не сказала всей правды. О, она, несомненно, хотела, чтобы с Кортексом что-то случилось: несчастный случай, смертельная болезнь, смерть от старости, всё что угодно, за что бы его наказала природа за его бесчеловечные эксперименты и стремление изменить естественный порядок вещей. Однако природа оставалась в стороне, за пределами замка, и Тавне пришлось самой испачкать руки. Слова Тавны повисают между ними, как смертный приговор. Но вместо смерти она чувствует себя утопающей, умоляет его бросить ей спасательный круг. Она готова сказать почти всё что угодно, если это означает, что он не отпустит её. Она могла бы сказать, что потеряла контроль, её эмоции зашкалили, »…не ведала, что творила», «хотела защитить Брио», «Кортекс убил бы его», но на самом деле всё было гораздо хуже. Тавна сделала это весьма расчётливо, трезво и осознанно. И весьма злорадно, с особым сортом зашкаливающего удовольствия от нестесненной агрессии и превосходства над человеком, который сжимал её волю и жизнь в удушающих тисках. Тавна едва ли способна признать и принять это в себе. И тем более признаться в этом Крэшу. Не может сказать правду, не может разрушить то, что им дорого — их связь. Она не знала, что произойдет с ней, если продолжит идти этим путем. А сейчас уже не уверена, что это имеет значение. Её жестокость уже отпечаталась в его мозгу, и не существует в мире силы, способной стереть это. И Тавна уже чувствует холод, как будто Крэш уже отстраняется от неё. Крэш должен знать, что она поступила правильно. Он должен знать, как и она. Или хотя бы понять. Да, она поступила правильно. — Я… — начинает Тавна; во рту пересыхает, она с болью сглатывает, а в горле становится слишком сухо, будто наглоталась песка. Голос трескается от сухости. — Я лишь хотела защитить… всех. Она замечает, что Крэш цепляется за каждое слово, будто отчаянно пытаясь понять её мотивы, найти хоть какое-то подтверждение тому, что возлюбленная действовала с добрыми намерениями. Глядя ему в глаза, Тавна понимает что его разум — водоворот, в котором бушует ураган сомнений. — Кого… всех? — Каждая буква даётся с борьбой на его языке. Крэш всматривается ей в лицо, пытаясь найти хоть малейший намек на раскаяние. — Всех… — Тавна осекается; её тянет расплакаться. И отдельным пунктом ненавидит себя за то, что взяла тогда в руку камень. Но… она ведь хотела поступить правильно. —… просто каждого на этой планете, кого жаждет поработить Кортекс. Особенно тебя. Тавна предпринимает очередную попытку достучаться до него. Каждый раз, когда она пыталась намекнуть о сомнительных планах Кортекса, Крэш словно затворял дверь, и Тавне приходилось тесниться из-за огромного слона в комнате. Это была единственная тема, по которой Тавна чувствовала, что ступает по минному полю. И Тавну даже удивило, что Крэш ничего не сказал по этому поводу ещё в спальне — очевидно, он был слишком ошеломлен вспоротой правдой, чтобы что-то возразить. Но вид раненого Нео на уровне подкорки вскрыл в нём защитные инстинкты, заставляя шерсть на загривке вздыбить. У Кортекса несомненно было неоспоримое преимущество по сравнению с ней: он был его создателем, тем, кто ориентирует Крэша в этом мире. И кто знает, что безумный ученый говорил Крэшу за закрытыми дверьми; очевидно всё то, что затмевало мнение и книги Тавны, которые она давала ему читать. — Ты опять говоришь о нём, будто он какой-то злой промывальщик мозгов с прибабахами. — Внезапно заговаривает Крэш, его голос хрипит от обиды и недоверия. — Суперзлодей из игр. Но это не игра, Тавна. — Ты… ты… ты вообще себя слышишь? — хрипит мутантка, спираль казалось достаёт до горла и сверлит. — Кортекс не метафорически, а буквально калечит мозги! Этот безумный ученый создал и запрограммировал свою армию мутантов, забрав их разум и волю. С тобой он поступит ещё хуже. Или… — Тавна делает паузу, ощущая как натуженно скрипят винтики в мозгу, — …он тебе иными словами объяснил эту процедуру? Крэш видит мольбу и отчаяние в глазах Тавны, когда она смотрит ему в лицо. Но его собственные эмоции представляют собой клубок боли и растерянности. — Ты не понимаешь, — возражает мутант напряженным голосом. — Док делает то, что нужно. — Крэш сжимает челюсти; обвинение задевает, и Тавна замечает, как в ответ усиливается его защита. — Он не закабаливает, — его голос становится тверже. — Док пытается сделать нас сильнее, лучше людей. Тавна отчаянно ищет в его глазах знак понимания, искру осознания, но все, что видит — лишь твёрдое сопротивление и веру в свою миссию без всякого «Вортекса». И Тавна ощущает как спираль в груди закручивается так, что тяжело дышать. — Ради чего? — в её голосе слышны беспокойство и твердая решимость докопаться до правды. Правда довольно очевидна, но Тавна хочет увидеть миссию Крэша его глазами. Его же глаза немного смягчаются, когда он ощущает искреннюю озабоченность и решимость в её голосе. Прежде чем ответить, ему требуется время, чтобы прийти в себя. — Ради мира, — наконец отвечает он, его голос звучит убедительно, и в тоже время впервые за долгое время мягко, будто заботливо пытается направить любимую на истинный путь. — Док устал видеть, как люди грызутся между собой. Поэтому он выведет нас на поле битвы, чтобы положить конец войнам, насилию и страданиям… Мы изменили бы мир… А теперь… а ты… — Слова точно копье, как и его взгляд. — Я думал, ты поступила правильно, но это уже жесть. Ты чуть не убила его! Док поступал с тобой несправедливо, но… ты с ним ещё хуже! Ты не можешь прибегать к этому, Тавна. Это не ты… не та, кого я… Это прозвучало как упрёк, как звук церемониального молотка судьи. В глубине её груди начинает подниматься ледяная, тяжелая волна ужаса. Крэш смотрит на неё, как на преступницу, которой нет оправдания. Так же как она смотрит на местную мафию. На секунду в горле образуется непрошеный комок, на глаза просятся душащие слёзы. Перед глазами снова камень — бездыханное тело — и взгляды, взгляды такие, будто это именно она заслуживает лапидации. Крэш бросит её прямо здесь, а её потом бросят в темницу или в саму геенну огненную. Горячие слезы наворачиваются на глаза, затуманивая зрение. Больно. Будто что-то заедает внутри, причём мучительно, до боли; будто та самая спираль — застывает, скрючившись, в крайней своей позиции, и сведена спазмом, и чёрт знает, когда теперь распрямится, и даже дьявол не знает — что тогда будет. Вмиг ослабленная Тавна сползает на пол и стискивает рукой ребра в районе сердца. Ей кажется, что в эту минуту оно вспорет грудную клетку. Горло стискивает так, что становится тяжело дышать. Хочется кричать от бессилия и беспомощности, но она уже не может ни дышать, ни кричать: с открытыми глазами погружается в беспроглядное море коридора, захлёбываясь его тьмой. — Та…на… не…т…н…т.....т… — кажется, Крэш падает рядом на колени и говорит что-то, но сердце, бухающее в ушах, мешает слышать его, — посм…и… на…ме…я… Тавна шарит руками по холодному, острому камню коридора, царапая кончики онемевших пальцев. Ищет опору. Хоть какое-то подобие контроля. Словно она одна в маленькой лодочке посреди штормового океана. Язык прилипает к нёбу, став сухим чужеродным куском плоти. Кровь бурлит в венах словно лава, лёгкие горят огнём, а голова готова взорваться. Её тело пульсирует как одно гигантское сердце. — Та…а, по.лу.ай м…я! — срочно говорит он. — Я з…сь. Те… ну…о д…а.ть. Ды…и, я де…у т…я. Крэш хватает за оба плеча и пытается приподнять, чтобы сравнять взгляды. Но мир меркнет в глазах, подергиваясь черной зловещей дымкой, грязно туманящей всё вокруг. И даже его руки кажутся настолько же нереальными, как и шанс спастись на раскачивающейся лодочке. Она протягивает вперед руку, сжав крепкое предплечье, словно вонзая когти в борт лодочки, чтобы не сгинуть в море. Она инстинктивно предпринимает очередную попытку вдохнуть. — П…мо…ри…н. м…я, — твердо говорит Крэш, его голос прорезает хаос. — Со.....точ…ся н… м…е, Та…а… — Он протягивает руки и нежно обхватывает ее лицо, пытаясь удержать её и вернуть в настоящий момент, и это подобно нырянию лицом в ведро со льдом. Только сейчас, когда её тело выправилось и обострилось, она чувствует себя очнувшейся после тысячелетнего сна. Её горло наконец разжимается, а уши обжигают нахлынувшие звуки. — Я здесь. Тавна встряхивает головой — мир дрожит в чёрно-серебристой дымке. Она судорожно глотает воздух — вдох, выдох, вдох — каждый глоток воздуха обжигает, как будто лёгкие набиты битым стеклом. Она судорожно вздыхает в попытках сдержать нахлынувший прилив рвоты. Её взгляд косит на её грязные руки. Она чувствует, как её когти впиваются в солнечный мех, и её руки вмиг кажутся ей чужими. Какого-то иного существа, которое… «Я сделала это. Я действительно сделала это.» Мысль ударяет с новой силой, и волна тошноты накатывает снова. Она сжимает веки, но под ними продолжают мелькать образы: скрюченное тело, запах крови, камень в руке — тяжёлый, твёрдый, безжалостный. Всё это сливается в бешено вьющуюся ленту, и эта лента оплетает и путает, оплетает и душит. Ужас разрастается и крепчает, заставляя всё внутри дрожать. Если кроме дребезжащего адреналина ещё что-то осталось? Крэш тревожно всматривается, пытается что-то найти… Ведь где-то там, внутри всей этой толщи черноты и дребезга, должен быть получеловек; но есть он там ещё или нет — так и не— Нужно каких-то пару секунд, чтобы всё, что она думает, чувствует, ощущает, всё, чем она, чёрт подери, является — собралось в одну точку, в единый ледяной узел, где-то в груди чуть слева. — Ты прав! Я поступила с ним хуже! Чудовищно! — Когти глубже втапливаются в мех, будто пытаясь удержать распадающуюся реальность. — Я даже хуже Кортекса. Это я — чудовище! Приговор разносится по стенам замка, её взрастившим. И это похоже на попытку удержать рвоту, истерику, припадок или кровь из раздерибаненной ссадины. Её заносит, и она ждёт, отчаянно, жадно ждёт, что вот сейчас Крэш всё оспорит, сейчас он возразит — возразит хоть чему-то. Своим словом выразит окончательный верный вердикт — как нужно было поступить и как в этом сумасшедшем мире жить. Как мудрый взрослый раскроет все тайны мироздания и её самости. Но в его глазах, некогда теплых и уверенных, вдруг тонет… Не осуждение. Не праведный гнев. Страх. Ошарашенный щенок, впервые заставший пиршество волков. Он все ещё держит её, но в этом уже не было силы. И даже его глухие слова звучат неубедительно: — Нет, нет, перестань— Но этот вулкан уже было не остановить. — Я хуже него! — Категорически вторит мутантка. — Он хотя бы не притворялся добреньким. А я…? — Тавна внезапно вскидывает голову, её зрачки — две узкие щели в мутной зелени. —… считала себя ориентиром морали, свысока критиковала Кортекса, читала тебе книги о благородных героях… — Её голос вдруг превращается в рёв. — Я втюхивала тебе мораль, сама же планируя убийство! — Но ты не убила! — Беспомощно перекрикивает Крэш, до боли сжимает её плечи. — Это всего лишь удача! Случай! — Дело, конечно, не только в этом; но остальное ей слишком страшно принять. Крэш сжимает ещё крепче безжалостной хваткой. — Это не удача. Ты не сделала это, потому что ты не такая. Ты не убийца, Тавна! Она резко замолкает, пытаясь совладать с эмоциями, поймав его взгляд — какой-то странный взгляд. Не тот теплый, мягкий, что виделся ей в библиотеке при свете лампы. И не тот испуганный, что был минуту назад. Что-то новое. Что-то колючее. Его зрачки сужены до тонких чёрных щелочек, будто он силится разглядеть в ней ту самую Тавну, но видит только отражение своего ужаса в её глазах. И всё же держит. Держит так крепко, что его шерсть встаёт дыбом, а под ней — лихорадочная дрожь. Инстинкт. Древний, как сама жизнь. Добыча, почуявшая хищника. — Тогда почему… ты боишься меня? — Это вырывается у неё невольно, быстрее, чем она успевает осадить себя. Страх вновь просыпается внутри, ледяной змеёй заползает в сердце. Хрупкое пространстве между молнией и громом, когда воздух гудит от напряжения. Когда любое, даже самое незначительное движение может вызвать бурю. — Я боюсь не тебя, Тавна. — Его голос тихий и надтреснутый. — Я боюсь за тебя. Тавна чувствует, как ей вновь не хватает воздуха, а тело деревенеет, мучительно крючась. Крэш, видимо, это чувствует тоже — его руки ощутимо напрягаются, будто готовые в любой момент её удержать, если её снова накроет. Но девушка и не против, если честно. Жар его тела будто держит её в реальности — где, положа руку на сердце, не так уж хочется оставаться. И опять молчит. И ничему из сказанного — не возражает, совсем; а у Тавны то ли сил, то ли смелости, то ли ещё чего не хватает, чтобы спросить напрямую. — Я боюсь, что больше не узнаю тебя. — Вдруг снова заговаривает Крэш. Он смотрит прямо на неё, и в его глазах нет больше ни укрытия, ни жалости. — Боюсь, что ты права. — Его голос ломается. — Но больше всего я боюсь, что он сделает с тобой, если ты останешься. Не «если», а «когда» Кортекс сделает это. Даже сейчас, беспомощный и окровавленный, доктор вселяет больший ужас, чем её собственное отражение. Его слова повисают в воздухе, тяжелые и сырые, как утренний туман над болотом. Они не приносят облегчения — только новую боль, острую и точную, будто лезвие, входящее в свежую рану. Это не осуждение. Это — понимание. Страшное, неизбежное, выстраданное. Он не прощает. Но принимает побег. Не потому что верит в её невиновность, а потому что боится за неё больше, чем её. Но почему-то теперь в её лихорадочном разуме побег кажется ей далеко незаслуженным. — Ты… всё-таки хочешь, чтобы я бежала? От своей вины? — Её голос срывается. — Я хочу, чтобы ты выжила. — Он произносит это с таким видом, словно это самая очевидная вещь на свете, которую невозможно изменить. — После такого я не смогу тебя защитить. Я предаю его ради тебя. Уже… предал. — Ты… предал? — Тавна произносит это слово так, будто пробует его на вкус — горькое, металлическое, как кровь на губах. Это осознание обрушивается на неё с новой силой, заставляя внутренне содрогнуться. Она была так занята самобичеванием, что не увидела — он уже упал вместе с ней в эту пропасть. Тавна медленно проводит пальцами по его груди, где должен висеть генеральский жетон. Теперь там только помятая влажная шерсть и грязные полосы. Его же пальцы скользят по её шее и останавливаются прямо над бешеным пульсом, будто хочет почувствовать, что в ней ещё теплится жизнь, ощутить каждый удар сердца и запомнить его. — Когда не бросил тебя. Когда выбрал тебя… а не его. Он не спасает её от наказания. Он присоединяется к её наказанию. Они теперь в одной мышеловке. — Я не заслуживаю, — шепчет она, уронив голову. — Ни спасения, ни тебя… Она слышит протяжный вздох. Затем его рука обхватывает её подбородок. Это прикосновение одновременно успокаивает и предостерегает. Он заставляет её встретиться с ним взглядом, в котором читается странная смесь гнева и мольбы. — А я заслуживаю? — Его голос груб и непривычно решителен. Это голос генерала, который он когда-то должен был носить. — Я выбрал. Я предал. Значит, и моё решение — как нам быть с этим. Ты будешь жить. — Он вдохнул полной грудью, и его голос впервые за вечер не дрогнул. — Мы будем жить. Чтобы мой выбор не был напрасным. Твердость и решительность в его голосе кажутся чуждыми, почти пугающими. Она отчаянно пытается свыкнуться с этим, как и с тем, что сотворила. Он не ждал ответа. Да его и не было. Только тихий, прерывистый выдох, который был больше, чем согласие. Он был капитуляцией. Принятием. Началом их общего падения и их общего побега. — Мы пойдем к дирижаблю. — Его голос звучит твёрдо, почти как у Кортекса, отдающего приказ. Но рука, всё ещё сжимающая её подбородок, выдает его мелкой, лихорадочной дрожью. — Если встретим кого — я говорю, что тебе стало плохо и я веду тебя в лазарет. — Ты… научился лгать. — Хрипло шепчет она, и в её голосе звенит не только ужас и гордость, но и леденящая тоска по тому мальчишке, который уже никогда не сможет сказать «Док бы так никогда не сказал». — У меня был хороший учитель. — В уголках его губ играет кривая ухмылка, но в ней нет ни капли юмора. Тавна не знает кого он имел в виду: её или Кортекса. Но даже если её, то поспорить здесь не с чем, но что-то в его интонации неуловимо задевает Тавну; и из того круговорота вины и осознания безвозвратности проступка, в котором она успела почти что потонуть, — выдёргивает обратно, даря слабую, но спасительную надежду на прощение. Она медленно кладёт свою лапу поверх его дрожащей руки, всё ещё сжимающей её подбородок. Не чтобы убрать её, а чтобы удержать. Где-то в конце коридора с шипением гаснет факел, погружая их в полумрак. Тень от решётки окна вдруг ложится на пол между ними точной копией клетки. — Тогда солги мне сейчас. Скажи, что мы выживем. Его пальцы разжимаются и скользят по пушистой, грязной щеке. Но его взгляд становится мрачным. Кажется, что он борется с чем-то внутри себя, как будто хочет сказать одно, но вынужден говорить другое. — Мы выживем. Он сказал это с такой ненавидящей серьёзностью, будто эти два слова были первым камнем в стене, которую он возводил между собой и тем мальчиком, которым был всего час назад. И Тавна поняла, что её преступление разделило надвое не только её жизнь, но и его. И где-то глубоко внутри, под грузом вины и страха, шевелится крошечная, едва уловимая искра — не надежды, нет, ещё нет. Воли. Воли выжить. Воли узнать, кто она такая на самом деле, когда пыль осядет и кровь отмоется. И первый шаг к этому — бежать. Прямо сейчас. Он отпускает её, разворачивается, и делает первый шаг в полумрак коридора. Тавна следует за ним, её шаги поначалу неуверенные, вялые, словно каменные кандалы на ногах, но крепнущие с каждым мгновением. Она бросает последний взгляд на закрытые двери лаборатории Брио и невольно содрогается. А затем идёт вперёд — прочь от себя старой, прочь от лаборатории, прочь от всего, что было до этого момента. Он идёт рядом, и его тыльная сторона ладони тесно касается её, так и не переплетя пальцы. Они не смотрят друг на друга. Им не нужно. Теперь они знают, что они больше не спаситель и жертва, не судья и преступник. Они просто два напуганных, обреченных существа в холодном коридоре замка. И пропасть прошла не между ними, а через них самих.

***

Решение принято. Слова закончились. Теперь только щемящая тишина коридоров, косохлест за стенами, прерывистое дыхание и липкий страх, который приходится отдирать от кожи с каждым шагом. Они двигаются на ощупь, спаянные теперь не только общей тайной, но и общей целью — добраться до дирижабля. Они покидают родную башню, чтобы взобраться на самую высокую. Пройдя сквозь «вавилонские этажи» замка — каждый уровень с его особой, чужой эпохой, — они шагали навстречу собственной эпохе перемен. Слишком стремительных, чтобы успеть их осознать. Страх разрастается и крепчает, пока она бредёт за ним по коридорам; изумлённо глядя на аккуратные дверные проёмы и подставки для факелов, ровные-ровные лестничные ступеньки и поручни. Страх визжит на одной высокой ноте, когда они резко затаиваются за углом на перекрестке лабиринтов, из которых соткан замок, ежесекундно ожидая, что пол провалится под ногами, как и их план. Но замок подозрительно замирает в ожидании. Коридоры пусты словно после пожарной тревоги — лишь железные стражники — застывшие во времени рыцарские доспехи с мерцающим мечом. И это придает хоть немного надежды, что ложь Крэша станет правдой. На мгновение её накрывает дикий, иррациональный прилив надежды. А что, если всё и правда получится? Если они просто уйдут, и никто даже не заметит? Эта мысль так сладка и так опасна. Её взгляд падает на ближайшую камеру наблюдения под потолком. Красный огонёк на ней обычно мигает, как подмигивающий страж. Сейчас горит ровным, немигающим светом. Она тянет Крэша за руку, беззвучно указав на него. Он лишь прижимает уши к затылку, словно это хоть сколько-то поможет спрятаться от ока, и тянет её дальше, двигаясь быстрее. Он идёт вперёд с упрямой решимостью генерала, ведущего свой последний отряд. Она же чувствует себя измотанной мышью в лабиринте, стены которого вот-вот сдвинутся. Его уверенность пугает её больше, чем возможная угроза. Его заостренные уши, поводящиеся на малейший шорох, точно у летучей мыши, ловят не звуки опасности, а её гнетущее отсутствие. Так не должно быть. Даже ночью замок никогда не спит — слышится лязг патрулей, отдалённые голоса, гул генераторов. Сейчас же — лишь мертвая тишина, нарушаемая биением их сердец. Это должно быть удача, они должны радоваться и благодарить Фортуну, ведь так? Только Тавну не покидает ощущения мышеловки, которая ещё не захлопнулась. И когда они поднимаются по винтовой каменной лестнице, ведущего к самой высокой башне, она упирается в закрытую железную дверь из двух квадратных панелей, соединенных друг с другом двумя диагонально расположенными длинными рычагами, и в её голове, яснее любого реального звука, раздаётся идеально чёткий, металлический: щёлк. Звук идеально сработанного механизма. Звук мышеловки. Ну, разумеется, она думала, что всё будет так просто — коридоры пусты, а все двери удачным образом открыты? Нет, признаться, она совершенно не думала. Тавна готова кричать от досады, но лишь хрипло стонет. Как она могла этого не предвидеть?! Что же им теперь делать?! Это не может так закончиться, не после того скольким они пожертвовали! Крэш, как и она с нарастающим отчаянием вперивается в чёрную электромагнитную панель рядом с дверью, на которой нет ни кнопки, ни щели. Он подходит к двери и негодующе пинает её. — Овумпеть! — Досадно рыкает он. Его взгляд мечется в поисках решения. Но, похоже, обстоятельства не на их стороне. Её собственное дыхание кажется ей рёвом заблудившегося зверя. А далекий, монотонный гудение где-то в вентиляции — зловещим напевом, отсчитывающим последние секунды их свободы. Нарастающая паника мешает мыслить здраво. Очевидно, ключ у Кортекса, Брио, либо же у кого-то из охранников. Возможно, даже у Пинстрайпа. Но телохранитель отбывает срок в джунглях за свою дерзость. Они же не могут отступить и не могут рисковать в попытках украсть ключ, тем более они не знают, у кого он. Тавна подходит к окну, прижимаясь разгорячённым лбом к морозному стеклу, чтобы успокоиться и придумать, что делать дальше. Стекающие капли дождя покрывают окно рябью, словно придавая чешую легендарному левиафану, борющегося со стихией в грозовом черном море, сдерживаемый лишь причальной мачтой над балконом башни уровня выше. Дирижабль. Так близко. И так недостижимо. Отступить? Смириться? Нет. Ни за что. Её взгляд, безумный и отчаянный, скользит по стене и цепляется за металлический факел в скобе. Идея рождается мгновенно, нелепая, самоубийственная и… единственная. Она не помнит, как оказывается рядом и хватает за ребристое основание. Факел невероятно тяжёлый, почти выскальзывает из дрожащих рук. — Что ты делаешь? — Шипит Крэш, ошеломлённо следя за тем, как она, кряхтя, волочит эту железную дубину к окну. — Что-что… — Тавна с трудом переводит дыхание, её глаза горят лихорадочным блеском. — …Воздуха не хватает. Решила проветрить. Его лицо искажается в немой гримасе — смесь ужаса, непонимания и зарождающейся дикой ухмылки. Это так нелепо, так абсолютно безумно, что на секунду даже его отчаяние отступает. — Дай мне. — Тянет он лапу, и в его голосе сквозит не столько приказ, сколько готовность разделить это новое безумие. — Нет, сегодня только я горазда на сумасшедшие поступки, помнишь? — Её голос звучит хрипло и неестественно весело. Она перехватывает тяжёлый факел, готовясь к замаху. — Надо же как-то оправдывать твоё мнение обо мне. — Моё мнение? — Крэш парирует, инстинктивно прикрывая уши, готовясь к неизбежному. — После сегодняшнего я вообще ни в чём не уверен. Может, ты просто спец по вандализму? Его шутка зависает в воздухе, хрупкая и нелепая, как мыльный пузырь в эпицентре урагана. Но она заставляет что-то внутри Тавны дрогнуть. Не смех, нет. Но что-то вроде… спазма гордости. Он не отчаивается. Он шутит. Как в старые времена. Значит, не всё ещё потеряно. — Тогда вот тебе эксклюзивный мастер класс. — Она иронично ухмыляется, целясь в центр стекла. Мышцы спины и плеч жгуче напрягаются, протестуя против невыносимой тяжести. Тавна, кряхтя, заносит импровизированную дубину над головой. Это безумие. Но отступать некуда. Удар отзывается огненной болью в запястьях и плечах. Хрупкий материал, рассчитанный лишь на то, чтобы выдерживать напор стихии, а не ярость отчаявшейся мутантки, трескает с оглушительным треском, осыпаясь внутрь башни тысячами осколков. В проём с оглушительным свистом врывается свежий, влажный ветер ночи и обещание свободы. Пару секунд он просто смотрит на неё со смесью ужаса и восхищения. А потом невозможно понять, какое чувство побеждает. Зеленые глаза широко раскрыты и темны, кровь бухает в ушах, каждый вздох даётся с болью. Холодный ночной ветер свистит в щелях, льёт дождь, и Тавна кажется воительницей иного мира, дикого и свободного, которого он видит впервые. Ледяные брызги дождя тут же ударяют в лицо, смешавшись с потом. Тавна отворачивается, зажмурившись, и бросает факел с оглушительным грохотом, чтобы закрыть лицо руками и защититься от осколков. Крэш не рвется вперёд — он обрушивается на неё, накрыв собой от летящих осколков, заглушая оглушительный хруст своим собственным сдавленным стоном. Она молчат, просто жадно вдыхают морозный влажный воздух, прислушиваясь к бурлящему потоку жизни и боли внутри от осознания того, что их старый мир разрушается точно вавилонская башня. В этом новом мире, пугающем и неизвестном, они смогут положиться только друг на друга, пока они ещё окончательно не заговорили на разных языках. Их уши и шерсть болезненно вздрагивают от каждого порыва ветра, но, кажется, оглушающий рёв — лишь в их головах. Но нет, это оказывается не рев ветра с окна, а тяжелый запыхающийся окрик, полный обидной нелепости из-за поворота винтовой лестницы. — Эй! Чё там разнесли? Ремонт, блять, устроили? Кто там? Сердце Тавны е падает — оно резко проваливается в бездну, откуда только что выбралась надежда. Они медленно, будто в дурном сне, оборачиваются на звук. Сначала из-за угла тёмного пролёта высовывается неестественно огромный, влажный крысиный нос, обнюхивающий воздух. За ним заваливается невысокая, коренастая туша в потрёпанном чёрной двойке. Костюм явно был сшит для кого-то более импозантного, ибо из-за коротких толстых ножек брюки едва достают до ботинок из кожзама, а рукава пиджака скрывают лишь половину ладоней с грязными когтями, что смотрится на потору совершенно нелепо. Сбежать от такого неповоротливого пузана не составило бы труда, однако пистолет в поясной кобуре пригвождает бандикутов к полу. — Остынь, Джамп, может, это ветер. — Раздаётся следом, свистяще-скрипучий голосок. Из-за спины Джампа, семенит вторая фигура, вдвое выше него. Длинный, тощий, как жердь, потору в шляпе, оттеняющей худощавое лицо, и в плаще, который висит на нём, как на вешалке. Ботинки с длинными острыми носками, лишь визуально удлиняют его и без того вытянутую морду. Его близко посаженные чёрные глазки беспокойно-оценивающе бегают, а костлявые пальцы нервно перебирают пряжку на груди. И судя по тому, как лицо Крэша вытягивается и становится абсолютно каменным, Тавна понимает — он их знает. И ничего хорошего это не сулит. Заплывшие поросячьи глазки-буравчики медленно, с тупой обстоятельностью, осматривают комнату, пока не упираются в них. В Крэша. В Тавну. В разбитое окно. На факел между их ботинками. В мозгу Джампа, словно шестерёнки в проржавевшем механизме, слышно почти физически скрипя, начинает что-то медленно проворачиваться. — Сли-и-им… — протягивает он наконец, не отрывая взгляда от Крэша. — А чё это Генерал-то наш… с бабой тут… и окно… это… разъебали? Тощий потору подозрительно щурит чёрные глазки-бусинки и с уверенностью кивает. — Босс не любит, когда стекляш~ки бьют, — укоризненно качает головой Слим. Из-за высунутых клыков-резцов в его речи шипящие звуки приобретают лёгкий, но заметный свист. — Он хоть и в джунглях, а всё равно узнает. Он такое чует. Окна тут, между прочим, дорогущ~ие, — добавляет он уже с намёком на заученную, бюрократическую жалобность. Тавна переводит взгляд с Джампа на Слима, с гангстера на Крэша и обратно. Крэш весь напряжен. Он выглядит так, будто вот-вот совершит что-то невероятно глупое. — Э-э-э-э… Тавне стало плохо — мы решили провериться. — Крэш лишь выдаёт заученную легенду, о которой они договорились ранее, с самым невинным выражением лица, которое только может изобразить бандикут, пойманный за руку. Повисает тяжёлая, гулкая пауза. Казалось, даже ветер затих, чтобы послушать, как в голове Джампа скрипят шестерёнки. Его взгляд медленно переползает с Крэша на Тавну. На её тревожное лицо, растрёпанные волосы и шерсть. — Проветриться… — с тупым сарказмом вторит Джамп, и его взгляд наконец-то загорается пониманием. Примитивным, но верным. — Это вы щас, значит, проветриваться нахуй… отсюда полезете! Лови их, бля! Последнюю фразу он вопит так громко и невнятно, что даже тощий напарник вздрагивает. Секунда замешательства — и они рвутся вперёд, как два разъярённых, но абсолютно несогласованных друг с другом кабана. Джамп, тяжёлый и неповоротливый, несётся прямо на генерала. Крэш встречает атаку Джампа не как генерал, а как уличный боец. Он резко приседает, пропуская мимо себя тяжёлую тушу, и подставляет подножку. Джамп с оглушительным рёвом и грохотом падающего шкафа бухается на каменный пол, но тут же, как настырный бешенный барсук, матерясь и рыча, вцепляется в ногу Крэша, утягивая за собой бандикута. — Куда это ты намылился, красавчик? — Сипит Джамп, и его заплывшая, яростная морда искажается в ухмылке. Вторая его когтистая лапа тянется, чтобы схватить другую ногу и полностью обездвижить генерала. Боль в лодыжке адская, но рыжий не может удержаться. — За спреем от навязчивых насекомых. Видишь, одно уже вцепилось. Ярость Джампа, казалось, достигает точки кипения. — Я тя щас самого размажу как букашку! — Рявкает потору, забрызгав слюной его джинсы и потянув на себя с новой силой. Крэшу ничего не остается, как обрушить весь свой вес вперёд, на руку, что держит его, пытаясь придавить её к полу и заставить ослабить хватку. Но Джамп держится с силой медвежьего капкана, впиваясь в его ногу когтями. Он не бьет Джампа, а пытается вывернуться, используя всё своё знание боевых приёмов. — Беги! — Хрипит Крэш, с трудом отбиваясь от пузана. — Я его… задержу! Тавна приоткрывает рот в немом вопросе, дыхание становится прерывистым, почти звериным. Одна-единственная мысль пронзает мозг: как всё дошло до этого? Как это случилось с ними, которые всего несколько минут назад, под холодным дождём на разгорячённых лицах, наконец-то разделяли нечто похожее на нежность? Теперь всё разрушается: их свобода, та хрупкая надежда, обещание чего-то, что было только между ними, и, самое главное, невинность Крэша. Он бьётся, как волк, попавший в капкан. С глазами полными не страха, а яростного, негодующего отказа. Бежать? Оставить его здесь? Сейчас? После всего? Но раздумывать дальше некогда. Слим, юркий и проворный, делает неуверенный выпад в сторону девушки, явно надеясь, что она просто испугается и сдастся. Но Тавна не убегает. Ещё нет. Не раздумывая, она поднимает с пола металлический факел. Мысль снова ударить кого-то вызывает тошноту. Однако мысль о том, что их поймают из-за этой тошноты, — невыносимее. Холодная тяжесть факела в руках становится не орудием, а продолжением её воли — тяжёлой, металлической и непоколебимой. Её глаза встречаются с испуганным взглядом Слима. В них нет ярости. Только холодная, отчаянная решимость. — Бля, вот ты беш~енная! — На крысиной морде подступает крайне впечатляющая гримаса. — Знал бы, что у тебя ПМС — не полез бы. Слова доносятся до неё как сквозь толщу воды — глухие и бессмысленные. Она понятие не имеет что значит эта аббревиатура. Но в сказанном контексте потору это однозначно не может быть чем-то хорошим. Да всё это и не важно, когда её сознание сужается до одной точки: проем в окне, а эти двое — всего лишь преграда на пути. — У меня не ПМС, — её голос звучит ровно, изнуренно и неестественно спокойно. — У меня Плохой. День. — Это у тебя плохой день? — Корит он с той же бюрократической жалобностью. — Я смену через полчаса заканчиваю — а теперь из-за какой-то беш~енной придется работать! Так что положи эту ш~туку и давай по-быстрому— БА-БАХ! Каменная плита раскалывается с сухим треском под тяжестью факела. Искры сыплются из-под металла. Слим с воплем отскакивает, спотыкается о собственную плащевку и шлепается на пол, беспомощно замахнувшись длинными руками. — АЙ! Ты чё, овца, больная?! — Возмущенно верезжит гангстер. — Это уже не ПМС, это какой-то ММА, нахуй! Визг потору сливается с яростным рыком Джампа, который всё ещё цепляется за брыкающегося Крэша, точно бульдог. Адский грохот от удара факела о камень на секунду оглушает всё, включая ветер за окном. — Я не овца, — сквозь зубы цедит Тавна, её грудь вздымается от усилия. Она поднимает факел, готовясь снова обрушить его — теперь уже в качестве явной угрозы. — Я бандикут, у которого был очень плохой день. А вы двое пытаетесь сделать его хуже. Ты! — Она резко обращается к Джампу. — Отпусти. Его. — Голос Тавны не повышается. Он становится тихим, низким и идеально ровным, как лезвие. В нём нет истерики, только холодная, безрассудная убеждённость. — Или я проверю, насколько твоя голова прочная. Джамп замирает. Его когти по-прежнему впиваются в Крэша, но его свинячьи глазки, налитые кровью, расширяются. — Ты… ты чё, охуела? — Сипит он, срывая голос на гневно-истеричные ноты. — Так же прикончить можно! Внутри Тавны всё обрывается. Да. — Можно, — соглашается она, и её пальцы сжимается на ребристой рукоятке. Она уже сегодня чуть не убила одного человека. Эта мысль, острые осколки воспоминаний о камне в руке пронзает током. Её тошнит от самой себя, от этого факела в руках, от этой лёгкости, с которой угроза соскользнула с языка. Но где-то глубоко, в самом тёмном углу её существа, эта лёгкость пугающе успокаивает. Это кажется самым простым решением проблемы. И самым ужасным. Она знает, что способна на это. И он сейчас понимает это тоже. — Психованная сука. — Ненавистно цедит он. Слово «сука» отскакивает от неё, не задев. Но «психованная» вонзается точно отравленная игла. Он прав. Она и правда слетела с катушек. И самое ужасное было не в том, что она сорвалась. А в том, что где-то глубоко, под слоем стыда и страха, её душа предательски содрогнулась от замаха факелом не в ужасе, а в сладком, запретном предвкушении. Крэш, поймав её взгляд поверх Джампа, едва заметно качает головой. Не надо. В его глазах читается не просто шок, а леденящее осознание: он видит не её — а отражение того монстра, которым она себя возненавидела. И этот взгляд жжет сильнее, чем любая ярость гангстеров. Хватка на факеле вдруг ослабевает. И лишь тогда Слим находит в себе каплю трусливой храбрости. — Агррх! — раздаётся писклявый боевой клич, больше похожий на чих. Длинная, тощая рука с молниеносной скоростью выстреливает вперёд и хватает Тавну за запястья. Острая, жгучая боль пронзает руки до плеча. Пальцы рефлекторно разжимаются. К-Л-А-Н-Г! Звук падающего факела отзывается в Тавне куда болезненнее, чем заламывание рук. Слим в истеричной борьбе заводит её руки за спину. Больно. Не от самой потери оружия — а от того, что это означает. Крайняя мера. Последний аргумент. И теперь отнят. — Всё, чокнутая, твои выкидоны закончились. — Слима режет злая, со слабыми искорками истерики усмешка, и нечто холодное и металлическое упирается в спину, отчего у Тавны шерсть встает дыбом колючими иглами. — Теперь ты у нас попляш~еш~ь. И генерал твой тоже. — Не трогайте её! — Это скорее требовательное рычание, чем беспомощная просьба. Однако комичное превосходство на морде Слима и зловещая ухмылка Джампа не сулят подчинения. Страх испаряется, сменившись злобным торжеством. Его когти впиваются в Крэша с новой, мстительной силой. — Ну что, генералиссимус, — мрачно ликует гангстер, прижимаясь рылом к лицу Крэша. — Твоя психованная баба обезврежена. Теперь мы с тобой по-мужски разберёмся. Джамп придавливает Крэша к полу точно бетонная плита, обнажая частокол тонких крысиных клыков. В этом заявлении нет ничего смешного или ироничного. Вся его прежняя насмешливая самоуверенность низводится до загнанного зверя. Крэш совершенно неподвижен. В немигающем взгляде нет страха, лишь глубокая сосредоточенность. Он даже не пытается бороться. Лишь прерывистое дыхание и напряжение в плечах выдают его тревогу — теперь он понимает ситуацию лучше, чем кто-либо другой. Его генеральские погоны, его особый статус, его вера в то, что Кортекс хоть как-то его выделяет — всё это разбивается об камень, брошенный в короля. Здесь, на грязном полу, в цепких лапах этого отброса, он не генерал. Не любимец доктора. Не принц. Не здесь, не сейчас. Теперь он даже не бандикут, пытающийся защитить свою пару. Он просто пленник, вынужденный морщиться от гнилостного дыхания, которое пахнет победой и тупой, животной жестокостью. Пистолет в кобуре угрожающе хлопает по толстому бедру в потертых запачканных штанах. Ствол упирается в её позвоночник, будто пытается пробить дыру. «Почему они не стреляют?» Мысль проносится в голове Тавны, холодная и ясная, как осколок стекла. Всё встаёт на свои места с ужасающей логикой. Потому что они не должны. Потому что приказ. Кортекс — безумен, но не глуп. Он не стал бы доверять таким неуклюжим головорезам оружие, способное списать ценное имущество… или его главный актив. Но они всё ещё могут его повредить, и пока бдительные глаза власти прикрыты… Джамп заносит здоровенный кулак, размером с окорок, способный пробить лицо подростка как товарный поезд. Крэш не зажмуривается. Его глаза, широко открытые, следят за траекторией удара с почти безумной концентрацией. НЕТ! И в последнее мгновение он резко дёргает головой в сторону. Глухой, влажный звук удара по камню раздаётся прямо у его виска. Джамп с оглушительным рёвом боли отдергивает окровавленную лапу. — А-а-а-а, уёбок! — Воет он, тряся распухшими костяшками. Эта секунда боли и замешательства — всё, что нужно Крэшу. Его нога, всё ещё зажатая в тисках, с силой бьёт Джампа, не чтобы ранить, а, чтобы оттолкнуть. Одновременно он извивается всем своим юрким телом, пытаясь выскользнуть из ослабевшей хватки. — Джамп, ты чё, белены объелся?! — Оглушительно вопит Слим, вынуждая Тавну отдернуть голову. — Морду ему разъебеш~ь — нам же потом отвечать! — А я ему тогда не морду, а рёбра… — Зловеще шипит Джамп, наваливаясь всей тушей, пытаясь придушить генерала массой. — Сам потом ответит, что с лестницы переебался! С новым рёвом он бьет бандикута в живот. Воздух вырывается из лёгких Крэша коротким хрипом. Его рёбра трещат под давлением. Паника бьёт в виски адреналином, придавая его жилистому телу отчаявшуюся силу. Из его горла вырывается не крик, а сдавленный, яростный рык. Крэш использует все известные ему приёмы, чтобы освободиться от хватки: бьёт, пинает, вращается и даже пытается укусить. Ярость и первобытное желание победить. Но Джамп — цепкий, опытный боец, и его собственный вес — само по себе оружие. Они закручиваются в пыхтящей, грязной и по-звериному отчаянной борьбе на холодном камне — генерал и гангстер, превратившиеся в двух дерущихся подростков. Рычание, ругательства, хриплое сопение и глухие удары тела о тело. Глаза Слима, глядя на потасовку, выражают панический расчет, которой Тавне не трудно считать: бросить её и помочь напарнику — риск получить по морде самому. Держать её — смотреть, как Джамп случайно убьёт генерала и подставит их обоих. Убежать — и стать главным козлом отпущения за всё. Для Бешенной и Психованной это слишком логично и просто. Тавна чувствует, как его хватка на её запястьях ослабевает. Его пальцы всё ещё сжимают её, но в них нет ни силы, ни решимости — только липкий, трусливый пот нерешительности. И этого достаточно. Тавна резко поворачивает голову и шипит тому в лицо с ледяной яростью. — Он же тебя первого и сдаст! Скажет, что это ты генерала бил, а он тебя останавливал! Её слова разрезают воздух как хлыст. Глаза Слима, и так круглые от страха, становятся блюдцами. Его жалкая гримаса сменяется выражением чистого, животного ужаса. — П-пиздиш~ь! Заткнись, психованная! — Пытается возразить он, но в его писклявом голосе нет ни грамма уверенности. И из-под груды мяса и шерсти, из самой гущи драки, раздается сдавленный, хриплый голос Крэша. — Она… не…липует… — он с силой выдыхает, уворачиваясь от очередного удара. И это, вероятно, тот самый случай, когда воспользоваться властью — уместно и не постыдно. — Я… подтвержу. И про пистолет… тоже… Док… мне… поверит. В груди Тавны что-то застывает, а затем взрывается горячим, стремительным вихрем. Он понял. Не просто услышал её слова, а мгновенно понял её план и, не колеблясь ни секунды, встроился в него. Сквозь ярость борьбы, боль и унижение — он услышал её. И теперь они действуют заодно. Не как жертва и защитник, а как сообщники. Это капает на разум Слима ядовитой каплей. Генерал — живое доказательство, самый главный свидетель — подтверждает версию этой сумасшедшей. Его пальцы разжимаются рефлекторно, будто коснулись раскаленного металла. Он не просто отпускает Тавну — он отшвыривает её от себя, как опасную, заразную змею. В его глазах читается уже не нерешительность, а чистый, неприкрытый ужас, граничащий с паникой. — Я… я ни при чём! — Пищит он, пятясь назад и отбрасывая пистолет, обращаясь уже не к ним, а к какому-то невидимому суду. — Это всё он! Я его останавливал! Вы же видели! Я вообще не хотел идти сюда! Это он меня заставил! Джамп, сдавливая бандикута, поворачивает голову на визгливую защиту напарника. Его потная морда медленно поворачивается от изможденного Крэша к Слиму. Сначала в свинячьих глазках отражается простое непонимание, будто он услышал шум на неизвестном языке. Затем его расфокусированный взгляд скользит от отброшенного пистолета к паникующему напарнику. И это непонимание медленно, с почти слышимым скрежетом шестеренок в его голове, переплавляется в ослепляющую, животную ярость. Не ярость к бандикутам. А к… — ТЫЫЫ!!! — его рёв уже не от боли, а от чистейшей, беспримесной ненависти. Он забывает про генерала, про побег, про всё. — СЛИИИМ! ТЫ КРЫСА! ТЫ МЕНЯ ПРОДАЛ?! Он сбрасывает с себя Крэша, как надоевшую игрушку. Тот, получив неожиданную передышку, откатывается в сторону, хватая ртом воздух. Джамп поднимается на ноги, его туша вся дрожит от неконтролируемого гнева. Он больше не выглядит комично-бешеным кабаном. А безжалостно несущимся товарным поездом. — Я же не виноват! Это всё она! Это они! — Слим показывает то на Тавну, то на Крэша длинным пальцем. — Я составлю докладную! На тебя! И на неё! На всех! С приложениями и объяснительными! Он бросается на Слима так быстро, что человеческому глазу кажется, будто он не успевает за ним. Меньший напарника в два раза, но не уступающий в силе и опасности, Джамп приколачивает Слима к стене. — Я тебе её в тощий зад затолкаю по самую глотку! — Рык гангстера накален жгучей, яростной решимостью. — Это не по инструкции! — Слим угрожающе визжит ещё пронзительнее. — Насильственное введение документации в… в сотрудника не предусмотрено регл— Истеричное объяснение Слима останавливается поцелуем массивного кулака. Это не изящный удар, демонстрирующий силу и технику, а просто дикий, необузданный, точно кувалдой. Голова Слима откидывается назад и с глухим стуком ударяется о стену. Идеальный хаос. Тавна не стала ничего говорить. Она рвётся к Крэшу, который уже поднимается на одно колено. Их взгляды пересекаются — и без слов всё ясно. Бежать. Сейчас. Она хватает его за руку, и они, спотыкаясь, бросаются к зияющему проёму разбитого окна. В слепую, мокрую, колотящую по лицу темноту ночи. Свежий ветер бьёт им в лица, смешиваясь с запахом дождя. Исполинский силуэт дирижабля манит спасением. Крэш уступает девушке подняться на подоконник. И пока Тавна поднимает ногу, тот не может удержаться от ответного унижения на прощание. Он делает короткий язвительный взмах в их сторону. — Вы там пока решаете, кто будет первым кляузы строчить. А мы пойдем… Веселенького вам совещания. «Зачем он это сказал? Сейчас они опомнятся и кинутся за нами!» — проносится у неё в голове паническая мысль. Каждая секунда на счету, а он тратит её на язвительность. Её взгляд падает на гангстеров, вцепившихся друг в друга в предательстве, трусости и звериной злобе. Затем оборачивается к Крэшу, и на её лице, мокром от дождя, появляется не улыбка, а кривая, почти невменяемая гримаса — нечто среднее между оторопью и странной гордостью. Из её груди вырывается не смех, а короткий, надломленный хрип — звук, в котором смешались облегчение, напряжение и солидарность с его чёрным юмором. — Идем к дирижаблю, — выдыхает она его же словами, её голос срывается от адреналина, но в нём слышно странное оживление. — Пока они не потребовали разбора полётов. Крэш прыскает, схватившись за живот, словно смех вызывает отголосок боли. Её ответ — это не просто согласие. Это принятие правил игры. Они теперь не просто беглецы. Они — сообщники, которые нашли в себе силы язвить над бездной, в которую прыгают. И этот момент странной, больной солидарности оказывается крепче любого объятия. Он помогает ей полностью взобраться на подоконник, и его руки на мгновение задерживаются на её бёдрах, фиксируя её, давая опору. В этом жесте нет необходимости — при её росте она справилась бы и сама. Но в нём есть что-то другое. Что-то непозволительно нежное посреди всеобщего хаоса: забота. Словно он пытается в последний раз убедиться, что она здесь, с ним, что они всё ещё вместе в этом безумии. Этот жест так странно и так сладко сжимает ей сердце, что Тавна не в силах и не желает возражать. Она отводит взгляд, делая вид, что оценивает обстановку, пряча внезапную влагу в глазах, которую она списывает на колющий ветер и дождь. Её пальцы впиваются в шершавые, мокрые выступы наружной стены замка. Камень холодный и скользкий, как лёд. Нога нащупывает крошечный карниз — жалкую опору для такого прыжка. И вот она смотрит вниз. Бездна. Не метафорическая, а самая что ни на есть настоящая. Темнота под ней не просто черная — она густая, бархатная и бездонная. Фонари где-то внизу кажутся булавочными головками, тонущими в нефтяном море. Ветер, который секунду назад был просто порывом, теперь ощущается как живая, хищная сила. Он рвёт одежду, пытается сорвать с уступа, залепить глаза мокрыми прядями волос. Он воет. Воет её собственным страхом, который поднимается из живота и сцепляет льдом. Сердце не стучит — оно колотится где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев, судорожно цепляющихся за камень. В ушах — оглушительная тишина собственного ужаса, сквозь которую прорывается лишь свист ветра и приглушённые звуки драки из комнаты. Мысль проносится не со скоростью молнии — она проплывает медленно, обреченно, холодная и ясная, как осколки стекла. Она видит всё с идеальной, безжалостной четкостью: без дополнительной физической подготовки и силы точка при штормовом ветре… до балкона— Она проводит эти расчеты не как инженер, а как животное, инстинктивно оценивающее шансы на выживание. И безжалостное уравнение выдаёт один-единственный вывод, от которого перехватывает дыхание: Она не допрыгнет. Тавна ощущает это не мозгом, а всей своей сущностью. Каждой клеткой, каждым нервом, который кричит об опасности. Это физическое знание, от которого немеют ноги. Тавна оборачивается. К лицу, на котором ещё не исчезла следы той самой язвительной ухмылки. К глазам, в которых ещё живёт азарт погони и предвкушение свободы. И в этот миг между внешней бурей и внутренним хаосом рождается новое, тихое и страшное знание. Он должен лететь. Один. Мысль не оглушает. Она приходит с леденящей, абсолютной ясностью. Теперь это не их побег, а его будущее, будущее всего мира. Там, за пределами этой стены. Будущее, ради которого она подняла камень. Ради которого всё это началось. Все не должно закончиться здесь, на этой скользкой стене. Её пальцы разжимаются на камне. Не от страха. От принятия. Она разворачивается к нему всем телом. — Крэш, — её голос не громкий, но он режет вой ветра как нож. Он не срывается. Он тихий и окончательный. — Что? — его взгляд мечется между ней и балконом, он ещё не понимает, но инстинкты уже кричат об опасности. — Я не допрыгну, — она говорит это просто, как констатацию факта. Без дрожи. На секунду он теряется — его взгляд всё ещё затуманен адреналином драки и азартом свободы, мысли путаются, и слова не сразу укладываются в голове. А затем осознание настолько ошеломляет, что он хватает ртом воздух, как будто из него выпустили все лёгкие. — Что? Нет, я тебя подтяну, я… — Он тянет руку, но Тавна отводит его руку. Её прикосновение твёрдое. Прощающее. — Ты должен лететь. Один. Иначе всё это — тот камень, эта кровь, это предательство — не имело никакого смысла. В его глазах вспыхивает непонимание, затем ужас, затем яростное, категорическое отрицание. Он качает головой, его рот шевелится, чтобы выкрикнуть «нет», чтобы спорить, отказаться. У неё нет на это времени. Она действует. Её руки вцепляются его кисть и тянут на себя. В её движении нет ни капли сомнения. — Прости, — выдыхает она. И это не просьба о прощении за этот толчок. Это прощение за всё. За камень. За боль. За то, что она заставляет его лететь в одиночку. Он не ожидает этого. Его собственный вес, перенесённый вперёд, чтобы удержать её, его доверие к ней — всё это играет против него. С широко раскрытыми от шока глазами, не успев издать ни звука, он теряет равновесие. Вторая её рука вцепляется в его ремень, чтобы точка приложения силы стала надёжной. Она упирается ногой в косяк окна, превращая своё тело в рычаг. И тогда она делает это — не толкает, а мощно выталкивает его от себя, используя инерцию его собственного движения и упор ногой. Это длится микросекунду. Она вкладывает в этот бросок всё: остатки своей силы, отчаянную надежду и всю свою невысказанную любовь. Последнее, что она видит — это его лицо, искажённое не криком, а немым, абсолютным, истерзывающим душу непониманием. Его рука, протянутая к ней, хватающая пустой воздух. Его тело, беспомощно раскинувшееся в воздухе, описывающее короткую, судорожную дугу — не идеальную, а резкую и неудобную, но достаточную, чтобы перекинуть его через адскую пропасть к спасительным перилам балкона. Без неё. А её… …собственный импульс от броска и отталкивающий удар ногой о камень швыряют назад. Она не пыталась сопротивляться. Её работа сделана. Она позволяет силе тяжести сделать своё дело — сорвать её с подоконника и отбросить на камены плиты комнаты, в центр хаоса, который сама же и создала. Удар о пол отзывается огненной болью в спине и затылке, вышибая из лёгких последний воздух. Мир на мгновение уплывает в чёрно-белые пятна. Где-то далеко, за гулом в ушах, она слышит тяжёлый, влажный звук удара о каменные перила балкона и сдавленный, полный боли стон. Он жив. Он цепляется. Он сделал это. Этого достаточно. Этого хватит, чтобы сосущая слабость и дикая тоскливая пустота прошили её мгновенно. Она лежит, не в силах пошевелиться, глядя в тёмный потолок, и чувствует, как по вискам растекается липкий холодок. Всё кончено. Затишье. Кажется, даже драка замирает. Она слышит голоса в стороне, которые сейчас меньше всего хотела бы слышать. — Чего… бля? — Хриплый выдох Джампа больше похож на стон обескураженного быка. — Куда… а где… генерал-то? — Съебал! — В голосе его напарника злорадное шипение затравленной, но выжившей крысы. — Бросил свою психованную бабу и съебал! Ярость тучного гангстера, ищущая выхода, находит новую, идеальную мишень в виде напарника. — Это… это ты всё, шкура продажная! Они кричат настолько громко, что головная боль после удара отзывается гулким ударом раскаленного молоточка и Тавна непроизвольно стонет, словно раненый зверь. Инстинкт головореза срабатывает у гангстеров мгновенно. Добыча жива. Добыча здесь. Они подбираются к ней. — Всё, — Джамп хрипит, будто его неоднократно били в живот. — С тобой, мразь, я разберусь. А ты… — он оборачивается к изрядно потрепанному напарнику, и в его глазах вспыхивает не просто злоба, а мстительная идея. — Хули до сих пор стоишь?! Тут генерал съебывает — пиздуй за ним! — Я?! — Возмутительно повизгивает Слим, нервно дернув ушибленным глазом. — Это ты у нас «Джамп»! Гангстер плюёт на пол, рядом с девушкой. Плевок густой, желтоватый, и даже отсюда Тавна ощущает как от плевка разит гнилью и ненавистью. — Я — Джамп, блять, а не псих! — Он тычет толстым пальцем в тёмный пролом окна, за которым воет буря. — Он там уже, у дирижабля! А ты — тут! Пиздуй за ним! Его толстая короткая рука описывает в воздухе куцую, угрожающую дугу в сторону напарника. — Протокол… — Слим судорожно втягивает кровавые сопли. — В протоколе не сказано прыгать с баш~ен! Это наруш~ение техники безопасности! У меня страховка не покроет! — В хуй не уперлась мне твоя страховка! — Рыкает Джамп. — Кончай сопли жевать и делай, что говорю! Или я тебе щас инвалидность оформлю! Ни одна страховка не покроет! Его длинная шея втягивается в плечи, как у испуганной черепахи. Слим с ненавистью смотрит на напарника. — Хрен с тобой… — он сдаётся с обидой вечного подчинённого. — Но это внеурочные! И за риск надбавка! Не дожидаясь ответа, Слим нехотя подбирается к разбитому окну, с ужасом глядя в чёрную пропасть. Дождь бьёт ему прямо в лицо. Он неуверенно ставит одну длинную ногу на подоконник, потом вторую, цепляясь длинными пальцами за мокрый камень. — О-о-о-ой… — его писк почти теряется в шуме ветра. — Господи, какой кошмар… нищ~енская зарплата, социальная незащ~ищ~ённость, коллега-садист… Он крестится — как-то очень неумело, путая последовательность — и с тихим стоном отталкивается от подоконника. Его тощая фигура в развевающемся плаще на мгновение замирает в проёме, а затем пропадает в темноте. Следом доносится негромкий, завывающий крик, быстро теряющийся в отдалении. Джамп, удовлетворённо хрюкнув, поворачивается к Тавне. Поросячьи глазки блестят в полумраке комнаты, отражая отсветы факелов. Вой ветра и дождя теперь звучат как похоронный марш. Он делает несколько тяжёлых шагов, и его тень окончательно накрывает её. Пахнет потом, кровью и гнилью. Всё вокруг вдруг замолкает. Нет больше криков Слима, звуков борьбы, шуток Крэша. Есть только эта комната, эта тварь над ней и оглушительная тишина её провала. Она лежит, не в силах пошевелиться, ощущая холод камня сквозь тонкую ткань майки и шорт. Каждый вздох отдается болью в рёбрах, а в висках стучит: «Он жив. Он цепляется. Он сделал это». Эта мысль единственный тёплый луч в мрачном вакууме отчаяния. Он молча смотрит на неё несколько секунд, и в этой паузе он страшнее, чем в своей ярости. Внутри Тавны — дребезг. Она не отводит взгляд, встречая глазки-буравчики с бездонной, молчаливой ненавистью. Она не выдаст ему своего страха. Не позволит. Он приседает на корточки, так близко, что она отчетливо слышит его тяжёлое, хриплое дыхание. Её мышцы напрягаются инстинктивно, готовясь к удару, к боли, к чему угодно. Но он лишь с торжествующим рылом достает наручники из внутреннего кармана пиджака. Они болтаются в его руке словно метроном, отсчитывающий секунды до её расплаты. Холод. Первое и главное ощущение. Холод металла, неприятно обжигающий кожу на запястье. Холод его пальцев, толстых и неловких, впивающихся в неё с такой силой, что кости ноют. Холодный, окончательный лязг защёлки, звук, ставящий точку. Она — пленница. Снова. Затем его взгляд ползет по её телу с откровенным, голодным любопытством. Тавна чувствует, как по спине пробегает липкая дрожь омерзения. Она пытается отпрянуть, но её тело не слушается, пригвождённое к полу болью и истощением. — Ну что, генеральша, осталась одна-одинешенька? — Его палец, грязный и окровавленный, скользит по её щеке. Осквернение. Тавна зажмуривается на секунду, её желудок сжимается от тошноты. Она чувствует, как по коже ползут мурашки, а внутри закипает бессильная ярость. — И статусик твой… испарился. Теперь ты никто. Просто дырка. Слова застревают в горле мёртвым комом. Всю её душу, страсть, самопожертвование, любовь, интеллект низводят к гениталиям. Не было ничего, что можно было бы ответить этому примитивному существу. Ничего, что имело бы смысл. Его рука резко сползает вниз, сцепляя ее шею короткими пальцами-сосисками, вырывая из нее шокированный вздох. Недостаточно сильно, чтобы задушить, но и недостаточно слабо, чтобы выпустить. — Знала б ты сколько в замке хотят засадить в тебя… — его сипение, полное грязных намёков, заставляет содрогнуться изнутри. Стыд. Страх. Хуже боли, хуже унижения — эта мутная смесь ярости и похоти в его глазах. Она видит в них ту самую безнаказанность и понимает: сейчас он способен на всё. Она замирает, не дыша, пытаясь стать невидимой, исчезнуть. И вдруг… отпускает её. Тавна судорожно, с хрипом и залпом вбирает в себя воздух. Облегчение, смешанное с недоумением. Она смотрит на него распахнутыми глазами, по груди бегут спазмы. Почему? — …Но нет, — Отходит он на шаг и проводя рукой по рылу, словно грешник смывает с себя наваждение после встречи с суккубом. — Нет, не дурак я. Я тебя тут отделаю… а потом что? Мне же босс яйца оторвет. Он говорит «босс» с таким страхом, что даже его похоть моментально угасает, сменившись расчётливой жестокостью. И её облегчение тут же сменяется новой, леденящей душу формой ужаса. Он смотрит на неё уже не как на женщину, а как на вещь. На груз. На проблему, которую нужно аккуратно упаковать и сдать. Джамп грубо дёргает её за руку, заставляя подняться, боль пронзает плечо. Она спотыкается, её ноги подкашиваются. Он не помогает — он тащит, как мешок с мусором. Подошвы её кроссовок цепляются за неровности каменных плит, тело ноет от каждого небрежного толчка. — Так что погуляешь. Пока что погуляешь, — он тянет её за собой к лестничному пролету. — Расскажешь Тому свой плохой день. А там уж он решит, что с тобой делать. Может, и мне потом… кусочек достанется. В награду за поимку крысы. Её горло сжимается уже не от руки, а от горького, беззвучного спазма. Слёз нет. Есть только ледяное, всепоглощающее отчаяние от того, что её жизнь —разменная монета в чужих руках. И тихая, яростная благодарность к Пинстрайпу — за то, что его жёсткий авторитет оказался сильнее примитивного насилия Джампа. На этот раз. Её тело обмякает, покорно. Она бросает последний взгляд на разбитое окно, в чёрную прорву ночи, где исчез Крэш. Улети. Прошу, просто улети.

***

Тишина коридоров теперь какая-то нехорошая, мёртвая, почти невыносимая. Они бредут по бесполезно огромной башне. Тавна слышит эхо их шагов меж каменных сводов и в голове у неё — такая же звонкая пустота, пронзаемая обрывками невесёлых мыслей. Её ведут куда-то вглубь, в самые недра замка, куда даже звуки бури не долетают. Где-то там, за тоннами камня должен быть рёв двигателей. Она вслушивается изо всех сил, затаив дыхание, почти молясь. Улети. Просто улети. Джамп до боли выворачивает ей руки, на которых еще не отошли синяки после металлической хватки лаборантов, время от времени что-то бормочет: угрозы, маты, обещания «разобраться», жалобы на Слима. Его слова разбиваются о каменные стены и тонут в её апатии, как камни в болоте. Она почти не видит дороги. Перед глазами стоит одно: его глаза в последнюю секунду. Широко распахнутые. Непонимающие. Живые. Это единственная мысль, которая греет изнутри, словно уголёк в пепле. Всё остальное — холодно и пусто. Даже страх куда-то уходит, испаряется, оставив после себя лишь мёрзлое, безразличное оцепенение. Джамп останавливается перед неприметной дверью из матового металла. Не темница, не пыточная. Что-то третье, безликое и служебное. Никакой охраны. Гангстер предварительно стучит, прежде чем потянуть за ручку двери. Довольно хрюкнув, тыкает её в спину, заставляя переступить порог. Дверь со скрипом закрывается, и бас получеловека, говорящего по винтажному телефону с поворотным набором номера, обрушивается на них. — Перегревается активная зона?.. Я же говорил, что нельзя превышать нагрузку, пока не заменим ГЦН… Да. Нет. Сейчас не могу. Решайте сами. Сбросьте мощность на треть, даже если Кортекс… Да. Я сказал — сами. — Последнее слово звучит с железной окончательностью, ознаменовавшееся глухим стуком брошенной трубки. За крупным дубовым столом, в кресле — кожаном, с высокой спинкой, с лоснящейся обивкой на подлокотнике — сидит кто-то огромный, массивный, как гора. Свет настольной зеленой лампы с абажуром рисует золотым контуром бочкообразную грудь и плечи под бежево-коричневой тройкой, на которых, казалось, может держаться весь вес замка. Коротко стриженная каштановая, местами седая шерсть обтягивает тонкой, будто пергаментной кожей морду потору, выдавая немолодого, но оттого лишь более опасного зверя. Его золотые глаза, усталые, но всепонимающие, скользят по самодовольному подчиненному, а затем останавливаются на пленнице. На наручниках. На следах борьбы на женских руках. На пустом, ледяном взгляде. — Джамп, — голос великана теперь на удивление тихий, низкий, как скрип старого дерева. В нём нет ни ярости, ни угрозы. Только констатация факта. — Ты, я смотрю, нашёл себе развлечение. В рабочее время. Он делает укоризненный жест рукой на стол: хаос, который понятен только ему. Строгие стопки юридических и технических фолиантов соседствуют с растрёпанными чертежами реактора, испещрёнными пометками на полях. Между разбросанных одинаковых чёрных ручек — стеклянная пепельница, из которой торчат смятые сигарные хвостики. — Том, это… — Гангстер запинается, пытаясь собрать разрозненные факты в нечто, напоминающее доклад. — Генерал упиздовал! — А эта… — он толкает Тавну вперёд, как школьник, подставляющий одноклассницу. — …окно разъебала! Устроили тут побег из Шоушенка, блять! Только не по дерьму, а по воздуху. Улетел он, а я её— — Улетел. — Повторяет владелец кабинета, прерывая бессвязный поток слов. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Дирижабль — это не игрушка. Его нужно завести, отдать швартовы, поднять трап. Ты видел, чтобы он это сделал? — Ну… он же прыгнул через окно прямо к нему… — Растерянно оправдывается гангстер, потому что признать потенциальную смерть генерала куда страшнее. — То есть ты не видел. — Подытоживает великан и переводит взгляд на пленницу. И в его голосе глубокая, костная усталость получеловека, у которого и так много проблем. — И привёл её ко мне. Прямо сейчас. Джамп непонимающе таращится на великана. — Ну а к кому ещё? Док-то… — Кортекс недоступен, — отрезает Томас. Предупреждение ясно: тема закрыта. — Брио… сейчас не в состоянии никого допрашивать. — Он произносит это с лёгкой, едва уловимой горечью… В её сознании, и без того напряжённом до предела, эти фразы складываются в один однозначный и ужасающий вывод: Всё кончено. Они знают. Они всё знают. Ледяная волна страха обжигает изнутри, сменяя апатию на животный ужас. Её сердце, только что замершее в оцепенении, начинает колотиться в такт дикому зверю, от которого она произошла. Они нашли его. Они видели камень. Они видели кровь. Они знают, что это она. Её взгляд затравленно метается по серым стенам с детальной схемой атомного реактора, подсвеченной разноцветными маркерами: зелёными, жёлтыми, красными — точно стробоскоп. Скользит по полированному полу, ища западню, ловушку, второй выход. В глубине кабинета — неприметная стальная дверь без ручки снаружи. Она ведёт прямиком на запасной командный пункт как напоминание о возможном худшем сценарии… Она чувствует, как её ладони, зажатые в наручниках, становятся ледяными и влажными. Дыхание сбивается, превращается в мелкую, поверхностную дрожь. Тавна пытается выпрямиться, собрать остатки достоинства, но она сплошной оголенный нерв. Том скользит по ней взглядом и тяжело вздыхает. Он откладывает в сторону карандаш, которым делал пометки на схеме реактора. — Успокойся, девочка, — его голос по-прежнему низок и ровен, но в нём появляется оттенок чего-то, отдалённо напоминающего… понимание? — Я ещё ничего не спросил, а ты уже готова в обморок упасть. Похоже, у тебя и правда был… насыщенный день. — Очень плохой, хуевый, — вставляет саркастичную ремарку Джамп, довольный своим «вкладом» в беседу. Томас медленно переводит на него взгляд. Не злой. Не сердитый. Протяжный, как прицеливание. В кабинете наступает такая тишина, что слышно, едва уловимый низкочастотный гул реактора, идущий сквозь стены и пол, точно сердцебиение. Напоминание, что жизнь замка зависит от работы этого кабинета. — Джамп. Голос Тома не гремит. Он разрезает пространство кабинета лезвием гильотины — тихо и с неотвратимой точностью. Даже низкочастотный гул реактора на мгновение кажется стихшим, подавленным этой тишиной. Гангстер замирает, как провинившийся пёс. Весь его вид выражает не страх наказания, а немедленное, рефлекторное подчинение. Её собственный страх, готовый вырваться наружу истерикой, замирает в горле. Она видит, как бессловесная команда ломает Джампа — тупого, жестокого, но сильного зверя. И понимает: перед ней сила другого порядка. Абсолютная. Неуязвимая. — Ты сделал свою работу. Плохо, с бардаком и излишним давлением, — Томас укоризненно кивает на сцепленные женские запястья. — Генерала, я смотрю, не особо искал. Предпочёл даму проводить… Алчный блеск наживы, надежды на какое-либо вознаграждение затухает в карих поросячьих глазах. Джамп хватается хоть за какую-то соломинку, дабы реанимировать ужаленную гордыню: — Слим мне всё испоганил: под ногами путался, орал, как резаный! Я на секунду отвлёкся — а генерал уже в окно сдристнул, бабу свою кинул. Я же не виноват, что он крыса. Я её, мразь такую, взял — чтоб хоть кто-то был! А то бы вообще все сбежали! А тупому уёбку дал поджопник к дирижаблю! Это… настолько хлёстко, больно и нелогично, что Тавна теряется. Мысли и слова сливаются в голове гогочущим потоком; она должна злиться, биться и кричать, что всё было не так! Но она слишком напугана для этого, и положа руку на сердце — ещё слишком больно об этом вспоминать… особенно сейчас. Она не хочет, чтобы это было последним её воспоминанием, но и воспоминания о теплых объятьях Крэша, его улыбке и смехе не могут пробиться сквозь визжащий вихрь в голове. Том слушает с видом получеловека, вынужденного разбирать детский спор о том, кто первым занял песочницу. Его пальцы медленно складываются в замок на столе. — Понятно. —Точно стук молотка. — Значит, так. Генерал сбежал. Слим виноват. Ты — молодец. Всё схвачено. Его «ты молодец» точно похвала коллектора для банкрота, скопившего пару центов при миллионном долге. — Оставь ключи от наручников. — Говорит он тихо, но так, что слова падают, как гири. — Найди и приведи генерала и Слима. Целых. Последний шанс всё сделать правильно, Джамп. Не упусти его. Приказ звучит чётко, но сталкивается со стеной обидного недоумения. — Том… — Начинает Джамп, его толстые кулаки беспомощно сжимаются и разжимаются. — …а как же эта продажная шкура?! — Он бросает на Тавну взгляд, полный злобного ожидания, словно предвкушает, что начальник вот-вот достанет из стола раскалённые щипцы. — Её пытать надо, пока всё не выложит! Я могу… я быстро! «Нет!», — проносится в голове Тавны жалящим хлыстом. «Только не пытка! Только не он!» Дрожь, которую она с таким трудом подавляла, прорывается наружу. Она готова была на заключение, но не на… животное надругательство. Сердце колотится так бешено, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди и упадёт к ногам великана в немой мольбе. Том не двигается. Не моргает. Его сложенные в замок пальцы остаются неподвижными. Он просто смотрит на Джампа. Молча. Секунда. Две. «Скажи что-нибудь», — умоляет она мысленно, впиваясь взглядом в неподвижную фигуру за столом. «Останови его. Прогони. Что-угодно!». Она готова на всё, лишь бы не остаться наедине с гангстером и его «допросом». Унижение и страх сливаются воедино, сковывая горло. Тишина в кабинете снова становится густой и невыносимой, на этот раз наливаясь ледяным презрением. — Допрос, — наконец произносит Том так, будто пробует на вкус гнилой плод, — это получение информации. А пытка — это выпускание пара такими, как ты, когда не хватает ума получить информацию иначе. Облегчение, острое и почти болезненное, обрушивается на Тавну. Она едва не пошатывается на месте, чувствуя, как подкашиваются ноги. Воздух снова врывается в лёгкие. Она не осознаёт, что задержала дыхание. Взгляд Тома, холодный и оценивающий на наручниках, теперь кажется ей почти спасительным. — Ты принёс мне ключ к пониманию того, что произошло. Спасибо. Теперь отдай мне ключ от этих наручников и займись своей работой. — Ни намёка на дискуссию. Только окончательность. Сталь, закалённая в тысячах таких вот разговорах с недоумками. Рыло Джампа пылает от обиды и унижения — его «геройский» поступок низведён до роли курьера. С негодующим, покорным рычанием он роется в карманах и с силой швыряет… «Ключ», — фиксирует её сознание. Маленький, металлический, блестящий под светом лампы на краю стола. Символ чего-то. Не свободы, нет. Но хотя бы отсрочки. — Забирай! — Брюзжит он, уже отступая к двери, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Я его найду! И генерала! Покажи ей, Том! Покажи этой шкуре… — его голос затухает, когда он выскальзывает за дверь, стараясь хлопнуть ею как можно громче, словно в попытках доказать… прежде всего самому себе, что он всё ещё что-то решает. Тишина. Она оглушительна. В ушах звенит. Тавна стоит, не двигаясь, всё ещё чувствуя на себе призрачное прикосновение Джампа и его запах. Она пытается вдохнуть глубже, выровнять дыхание, но оно срывается на мелкую, прерывистую дрожь. Густой воздух кабинета — сложный коктейль запахов из старой бумаги и дорогого, но давно прожжённого табака. И под всем этим — слабый, но неуловимый металлический запах озона и машинного масла, просачивающийся из вентиляции. Она одна. В кабинете у получеловека, чья власть безраздельна и пугающе спокойна. — Наручники. — Распоряжение уже ей. Ровное и безразличное. — Сними. Они тебе не нужны. Девушка делает шаг вперёд. Ноги ватные. Она медленно, почти механически, поднимает сцепленные руки. Пальцы дрожат. В книгах обычное поведение приговоренных к казни — гордое и холодное самообладание как вызов лицемерному обществу. Разве не так она должна вести себя после того, как приложила диктатора к полу? Вот только вместо этого она — жалкий загнанный зверь, готовый закопаться с головой. Её пальцы, холодные и нечувствительные, как сосульки, смыкаются вокруг ключа. «Не урони. Не урони. Не урони.» — Стучит в висках. Она вставляет ключ в замочную скважину. Рука, скованная спазмом, вздрагивает. Ключ соскальзывает, звякнув о металл наручников. Стыд и ярость на себя обжигают. Тавна чувствует на себе тяжёлый, невозмутимый взгляд. Он наблюдает. Оценивает. Как инженер оценивает работу механизма, который вот-вот даст сбой. Со второго раза ключ входит. Щелчок в вакуумной тиши кабинета подобен пушечному выстрелу. Давящая тяжесть с запястий исчезает. Наручники размыкаются и глухо стукаются о пол, оставляя красные, воспалённые полосы — клеймо провала. Боль от натёртой кожи такая приятная — она реальная, точечная, а не всепоглощающая, как морозный ужас, что сковывает изнутри. — Сядь. — Его бас разрезает тишину, заставляя вздрогнуть. Он указывает на стул напротив — жёсткий, деревянный, не предназначенный для долгих посиделок. В его тоне нет угрозы. Лишь непреложная уверенность в том, что ей не остаётся ничего другого, кроме как подчиниться. И эта уверенность заставляет её двигаться, как марионетку. Она опускается на самый краешек стула, выпрямившись в струнку, сцепив руки на коленях, чтобы скрыть неконтролируемую дрожь. Тавна не в силах смотреть на палача, поэтому её взгляд падает на мужские руки. Массивные, с короткими, толстыми пальцами и подстриженными когтями, покрытые старой, давно зажившей шерстью и новыми царапинами. Руки механика. Руки, которые могли собрать и разобрать хрупкий механизм… или сломать одним неверным движением. Золотые звенья оплетают правую руку — часы, которые такие гангстеры как Джамп вряд ли когда-нибудь смогут себе позволить. Каждый их тик — звук песчинки, уходящей в нижнюю колбу, которую уже никогда не перевернуть. Запас песка на исходе. Затем рука с часами поднимается, чтобы провести по морде, словно снимая усталость. Он медленно отодвигает от себя схему реактора, испещрённую алыми пометками. — Мой «коллега», — Том с лёгкой, сухой горечью кивает в сторону двери, — с восторгом доложил о попытке «побега из Шоушенка». Но, если я правильно помню сюжет, там копали тоннель двадцать лет. У тебя, я смотрю, сроки куда жёстче. Как и у меня. — Он тяжело вздыхает, как скрип натянутого троса. — У меня тут система на ладан дышит, половина команды разбежалась, а доктор… недоступен. Мне нужна причина. Одна единственная причина, почему я должен сейчас заниматься тобой, а не тем, что может взорвать половину замка. Почему ты решила, что сегодня — хороший день, чтобы сбежать? «Почему?» Вопрос повисает в воздухе, тяжёлый и безвоздушный, как в вакууме. Её мозг, онемевший от страха и боли, лихорадочно пытается найти хоть какую-то опору в этом простом слове. Потому что взяла в руку камень. Потому что чуть не убила диктатора. Потому что испугалась последствий. Потому что хотела спасти Крэша. Потому что люблю его. Все эти ответы, правдивые и смертельные, крутятся в голове каруселью абсурда. Она не может произнести ни одного. Признаться — значит подписать себе и Крэшу смертный приговор. Но между каруселью ответов закручивается не менее важный вопрос: «Почему его интересует только побег?» Сердце ёкает, но уже не от страха, а от внезапно открывшейся возможности. Он не знает, что это она. Этот титан, этот всевидящий страж порядка… он слеп в самом главном. Она поднимает взгляд — первый по-настоящему осознанный взгляд с момента, как переступила порог. Она видит перед собой не палача, а усталого главного инженера. Видит круги под глазами, напряжение в уголках пасти, равнодушную профессиональную собранность получеловека, который разгребает чужие кризисы потому, что иначе всё рухнет. И это понимание рождает в ней не надежду, а странную, отчаянную ясность. Он не хочет её крови. Он хочет решения. Быстрого, эффективного, чтобы поставить галочку и вернуться к своим реакторам. Она открывает рот, но из горла вырывается лишь хриплый, сдавленный звук. Сухость. Невероятная сухость во рту. Она сглатывает, но это не помогает. — Я… — её голос — шёпот, едва слышный над низкочастотным гулом реактора. Он звучит чуждо, сломанно. — Я испугалась. — Это первое, что вырывается наружу. Голая, неприукрашенная правда, лишённая контекста. Она видит, как его пальцы неподвижно лежат на столе. Ни одобрения, ни порицания. Только ожидание. Ожидание продолжения. Она делает ещё одну попытку. Голос всё ещё тихий, но в нём появляется хрупкая сталь. Не оправдания. Факт. — После инцидента с доктором… — она делает крошечную, почти незаметную паузу, давая ему понять, что знает о покушении, но не называя деталей, — …в замке стало слишком тихо… слишком небезопасно… Она делает передышку, давая ему обработать информацию. Сердце колотится где-то в горле, но разум холоден и ясен. И затем, почти шёпотом, добавляет последнее, самое рискованное предложение — ставку, которая может либо спасти её, либо добить окончательно. — Я… боялась, что этот… инцидент… может в любой момент затронуть и Крэша… Вы поймите… он же его генерал… а если кто-то смог добраться до самого защищенного человека в замке, то взять генерала… не составило бы никакого труда… а меня… просто убрать… как… свидетельницу. Она не смотрит на него, когда говорит это. Она опускает взгляд на свои руки, придавая себе вид напуганной и несчастной жертвы обстоятельств. Но в последний момент понимает, что для панической жертвы звучала слишком рационально, слишком спокойно и логично. И от собственной осечки засосало под ложечкой. Уши улавливают лишь низкочастотным гул реактора и тиканье часов. Почему он молчит? Он не верит! Он видит меня насквозь! Сейчас он позовет стражу! — «Инцидент». — Отвечает он наконец. Облегчение, острое и почти болезненное. Она едва не выдыхает вслух, сдерживаясь в последний момент. Он принял это. Он купился. Но сразу же за облегчением морозит под ложечкой. Потому что он произносит это слово с той же интонацией, с какой говорят о сбое в системе охлаждения. — Да. Сегодняшний день действительно богат на… инциденты. Его золотые глаза, похожие на радары, сужаются на долю секунды. Она чувствует на себе тяжесть этого взгляда, ощущает себя микробом под стеклом микроскопа, будто видит в ней не получеловека, а аномалию, которую нужно изучить и учесть. — Страх — плохой советчик, девочка, — говорит он, и его псевдо-отеческий тон заставляет её внутренне сжаться. Раздражение на проповедь, острое и ядовитое, шевелится где-то глубоко. Но она сидит, не двигаясь. — И не оправдание для саботажа. Ты не пришла ко мне. Не доложила о своих подозрениях. Ты выбрала панику и побег. И поставила под удар не только себя, но и генерала. Каждое слово — точно раскаленное копье. Он методично перечисляет её провалы: наспех сочиненную легенду на коленке и сорванный совершенно непродуманный план, принятый в лихорадке, всю её преступную легкомысленность, из-за которой пострадал не один жилец замка. Унижение жжёт изнутри, горячее и горькое. Он откидывается на спинку кресла. Кожа тихо поскрипывает. Его палец начинает медленно барабанить по столу. Этот стук отмеряет секунды её неизвестности громче любого приговора. — Теперь у меня очередная проблема, — продолжает он с убийственным спокойствием. — С одной стороны, твоя версия событий… имеет право на существование… в свете сегодняшних инцидентов. — Он произносит это слово с лёгким, почти неощутимым сарказмом. — С другой стороны, я не могу отпустить того, кто пытался бежать и повредил имущество замка. Это создало бы… опасный прецедент. Страх, который немного отступил, возвращается ледяной волной. Она всё ещё в ловушке. Просто клетка становится больше и… сложнее. — Так что вот моё решение. — Он не повышает голос, но каждое слово звучит как приговор, высеченный в камне. — Ты остаёшься здесь под моим наблюдением. До выяснения всех обстоятельств. Он делает паузу, давая этим словам осесть в ней, как камню на дно. «Под наблюдением». Не в камере. Не в пыточной. Здесь. Рядом с ним. Это немилость. Это — демонстрация абсолютного контроля. Он не боится её. Он помещает потенциально опасный элемент в свой карман. Как Пьер Кюри радий к своему телу. — Твои «подозрения» представляют определённый… оперативный интерес, — продолжает он, его взгляд скользит по её лицу, фиксируя каждую микрореакцию. — Пока я разбираюсь с последствиями твоего побега и ищу генерала, ты будешь полезной. Ты расскажешь обо всём, что видела и слышала сегодня. О каждом подозрительном человеке и странной детали. Всё, что могло навести тебя на мысль об угрозе генералу. Его тон сух, деловит. Теперь он признает, что в замке идет охота, кто-то пытается замести следы. И его признание не приносит облегчения — оно возводит стены вокруг нее, запирая в новой, ещё более прочной ловушке. Она не жертва хаоса, а пешка в игре, правила которой ей неизвестны. Надежда, что вспыхнула прежде, гаснет, ослеплённая этим холодным знанием. Она не кивает. Замирает, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Её собственная ложь, её попытка спрятаться за ширму «инцидента», внезапно обретает жуткую, непредвиденную реальность. Её исповедь теперь служебное задание, а страх — информационный ресурс. — У тебя поставлена речь, ты образована, — звучит как данность, без одобрения. Просто констатация полезного навыка. — Так что изложи всё чётко, структурировано. Без эмоций. Только факты. Думаю, ты поняла, к чему приводят эмоциональные порывы. В его словах — леденящая душу ирония. В горле встаёт ком — колючий и беззвучный. От страха. От пронзительного, всепоглощающего одиночества. Она осталась одна в этой новой, выстроенной от порыва ударить тирана камнем, реальности. Одна — и никто её не утешит, и не спасет; и уж точно никто не подскажет, что говорить, что делать и как из всего этого кошмара выбираться. Тавна делает глубокий вдох, пытаясь насытить кислородом ледяное оцепенение мозга. Она должна говорить. Сейчас. Но что? Правду нельзя. Полный вымысел он раскусит мгновенно. Она начинает медленно, с видимой неохотой, как будто вытаскивая из себя занозы болезненных воспоминаний. Её голос тихий, монотонный, лишённый эмоций — именно так, как он и требовал, как будто зачитывает доклад о чужой жизни. Девушка старается не задумываться над иронией того, что если бы это было в самом деле, то жизнь сейчас могла пойти по совершенно иному сценарию. Вызов в кабинет Кортекса. Тавна умалчивает, что хозяин замка сообщил о её предназначении стать инкубатором — эта правда слишком остра и унизительна. Она искажает её наспех придуманным мелким конфиденциальным поручением. Она отправилась исполнять его в библиотеку. Затем внезапный грохот и крики из коридоров что-то про доктора, про нападение. Испуг. Но не за себя. За Крэша. Как спутника Кортекса. Если что-то случилось… его первого под удар поставят. Взгляд на Тома в этот момент — не умоляющий, а полный того самого «холодного ужаса», который он, как ей кажется, хочет увидеть. Побежала к его покоям, чтобы предупредить, чтобы уберечь. Её голос на мгновение срывается, и это не наигранно. Крэш один. Без охраны. Все бросили посты. Это было ненормально. Она делает на этом акцент, дабы ткнуть в слабость системы безопасности. Незнакомые агрессивно настроенные голоса, звуки открывающихся дверей, она принимает решение о немедленном побеге как об единственном шансе на спасение… Она смотрит не на великана, куда-то в пространство перед собой, словно снова видит эту картину. И самое ужасное, что она и вправду её видит — просто немного искаженную версию. Её повествование прерывается. Раз за разом. Звонок телефона. Глухой стук в дверь. Появление молчаливых полулюдей с папками, которые кладут их на стол, получают тихие, односложные указания и исчезают, бросив на Тавну беглый, ничего не значащий взгляд. И каждый раз Том… переключается. Он отворачивается, берёт трубку, выслушивает сообщение о скачке давления в третьем контуре или о перегреве серверов хранения данных «Вортекса». — Ещё снизьте нагрузку. Перейдите на ручное управление. — Его голос не терпит возражений. Он вешает трубку. К нему подходят, что-то шепчут на ухо. Его лицо не меняется. Он лишь отдаёт приказы: «Удвойте охрану». «Никого не выпускать и не впускать без моего распоряжения». И затем… он возвращается к ней. Его внимание, словно луч прожектора, возвращается на её лицо. Полностью. Без остатка. Как будто этих пауз не было вовсе. Это обескураживающе пугает. Эта способность к мгновенному, тотальному переключению контекста. Он может решать судьбу реактора и тут же вникать в нюансы её лжи, не теряя нити. Он — идеальный процессор, и её история — всего лишь один из множества параллельно обрабатываемых процессов. Она продолжает, чувствуя себя как под микроскопом, который то убирают, то снова наводят на резкость. Тавна говорит, что взяла всю вину на себя: именно она, в состоянии слепой паники, уговорила и фактически заставила колеблющегося Крэша бежать. Она говорит о бегстве по пустым коридорам, о попытке добраться до дирижабля через окно как к ближайшему спасению, о появлении Джампа и Слима. Она описывает их как паникёров, которые всё усугубили, набросились на них, приняв за предателей Кортекса. Она замолкает, давая ему переварить. Её история идеально вписывается в хаос дня. Она — не предательница, не преступница, а перепуганная, глупая девчонка, принявшая паническое решение в экстремальной ситуации. Блондинка надеется, что пожилой мутант просто спишет всё на «женскую истерику» и закроет дело. Том слушает. Не перебивая. Его массивные пальцы сложены в замок, но теперь его большие пальцы медленно вращаются вокруг друг друга — единственный признак напряжённой мыслительной работы. Его золотые глаза, похожие на щели сканера, не отрываются от неё, и в них нет однозначного ответа «ты лжёшь» или «я тебе верю», который Тавна пытается считать. Лишь стерильный анализ. — Твоя история… имеет внутреннюю логику, — подытоживает он, и его голос сух и лишён эмоций, как отчёт о проверке. — И, что более важно, она удобна: объясняет побег генерала его замешательством и давлением с твоей стороны. Объясняет повреждение имущества паникой. Объясняет твоё присутствие здесь. Она закрывает множество вопросов одним махом. Однако, — его голос становится чуть тише, но от этого только весомее, — она оставляет без ответа главный вопрос. Кто? Кто устроил «инцидент» с доктором? Кто те незнакомые голоса? Ты говоришь об угрозе, но не можешь указать на её источник. А без этого твоя история — бесполезна. «Бесполезна». Слово обрушивается на неё. Оно не злое, не яростное. Оно уставшее. И от этого — окончательное. Оно как шар для боулинга по карточному домику из хитросплетенных полуправд и умолчаний, который она с таким трудом выстраивала. Ледяная волна паники снова накатывает на Тавну. Она проиграла. Не потому, что её поймали на лжи, а потому что её ложь оказалась недостаточно качественной, чтобы заинтересовать этого получеловека. Она не смогла стать полезной. Что он теперь станет с ней делать? Взгляд непроизвольно скользит к двери. Сейчас позовут настоящего палача? Отправят в камеру? Том тяжело вздыхает, проводя лапой по лицу. В этом жесте — вся усталость мира. — У меня нет времени разбираться в детских страхах и додумках, — говорит он, и его голос звучит так, будто он обращается к нерадивому стажёру, а не к потенциальной преступнице. — У меня горит реактор. У меня пропал генерал. И где-то в замке бродит тот, кто сумел добраться до доктора. Он смотрит на неё, и в его взгляде нет ненависти. Есть тихое, усталое раздражение и разочарование как в бракованной детали, которая подвела в самый неподходящий момент. — Ты хотела спасти генерала? — Не насмешка, а попытка докопаться до сути. — Плохо получилось. Ты хотела спастись сама? Тоже не вышло. Ты просто создала мне дополнительную проблему. Так что оставайся здесь. Это самое безопасное место для всех, пока я не разберусь с происходящим. Сиди. Молчи. Не мешай. — Его тон не оставляет пространства для дискуссий. — Когда и если у меня появится время и необходимость, я вернусь к твоим «подозрениям». А пока… постарайся ничем не напоминать о своём присутствии. Это не наказание, которое она ожидала, затаив дыхание, но и не помилование, на которое даже не смела надеяться. Это — интернирование. Как исполнительный указ президента Рузвельта о насильственном переселении японских граждан в специальные лагеря на основе подозрений в шпионаже и подготовке диверсий, несмотря на отсутствие доказательств, как ответ на нападение Японии на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года. Что ж, история ироничным образом повторяется. Её история продолжается. Она не отвоевала себе свободу, но выиграла куда более важный приз — Жизнь. На коротком поводке и с петлей на шее, на конце которой подвешен камень. Жизнь заложницы собственной лжи. Жизнь преступницы, обреченной на отсроченную казнь. Она сидит, онемевшая, и ощущает не победу, а боль от ушибов и бесцветную пустоту. Всю свою короткую жизнь в замке она ничем не напоминала о своем присутствии. Её жизнь подчинялась строгим правилам, регламентам, запретам. И если бы не Крэш и доктор Брио, то она бы уже чувствовала себя роботом, день изо дня исполняющий незначительные поручения; блеклой тенью, слившейся с полумраком замка. И вот теперь она вернулась к этому. К своему естественному состоянию. К молчанию и незаметности. Только теперь эта незаметность — не щит, а позорное клеймо. Не её выбор, а приговор. Она должна сидеть смирно и снова ждать, пока сильные мира сего решат её судьбу. Её отчаянный бунт, её попытка всё изменить, её преступление и её жертва — всё это в итоге приводит её обратно в клетку. Гул реактора за стенами кажется теперь не сердцебиением замка, а размеренным тиканьем часов отсрочки. Каждый его вибрационный цикл — это шаг к тому моменту, когда Том закончит тушить свои «пожары» и вернётся к ней. С новыми вопросами, требованиями и тестами на лояльность. И она будет должна снова и снова пересказывать свою красивую, удобную, бесполезную сказку. Углублять ложь. Запоминать детали. Путаться в них. И ждать, когда он найдёт первое же несоответствие. Она закрывает глаза, но не чтобы отдохнуть. Чтобы спрятаться. От его всевидящего взгляда, от гула реактора, от тиканья часов, от самой себя. Она выжила. Но ради чего? Ради того, чтобы снова стать никем? Ради того, чтобы в её истории поставили не точку, а многоточие, за которым скрывается бесконечная, тягучая пустота? Петля на шее не затягивается. Она просто напоминает о себе лёгким, постоянным давлением. Напоминает, что её жизнь никогда не принадлежала ей. Она вечная заложница. Служанка. Инкубатор. А теперь — проблема в очереди. Инцидент, ожидающий своего часа для окончательного разрешения. И она сидит. Не двигаясь. Стараясь ничем не напоминать о своём присутствии. Как её и учили. Том возвращается к работе. Его внимание — этот ценный, невыносимо тяжёлый ресурс — отозвано с неё. Он смотрит на чертеж реактора, его рука тянется к телефону, чтобы отдать приказы, меняющие судьбы целых уровней замка. Внезапно свет в кабинете начинает мигать точно стробоскоп. И когда ей кажется, что она вот-вот останется одна в кромешной темноте с великаном, раздается звонок, точно колокол. Он снимает трубку, и по ту сторону никто не представляется, не желает доброй ночи, как бы иронично в такой ситуации это бы не прозвучало, мгновенный переход к делу. Её ухо улавливает незнакомый мужской голос. Случайно выхваченные слова без контекста звучат для неё бессмыслицей «четвёртый энергоблок», «скачки напряжения». Его лицо почти не выдаёт эмоций, но Тавна улавливает нечто похожее на ожидание худшего сценария. — Понял. Вы— Всё застывает. Бас великана. Тиканье часов. Низкочастотный гул реактора. Даже собственное сердцебиение в ушах Тавны — всё это обрывается, одним единственным звуком: грохотом распахнутой двери. И затем — тишина. Насыщенная, оглушительная, наполненная тяжёлым дыханием и запахом озона и мокрой шерсти. Её взгляд, остекленевший от истощения и лжи, скользит с Тома на порог. Мозг отказывается обрабатывать увиденное. Сначала — просто пятно: мокрый тёмный мех, неестественная поза, знакомый силуэт… А потом — узнавание. Оно приходит не как мысль, а как физический удар под дых. Воздух вырывается из её лёгких со сдавленным, беззвучным стоном. Крэш. Не улетевший к свободе. Не спасшийся. А здесь. Согнутый. Безвольный. Мечущийся в руках у этих тварей. С синими зловещими разрядами, бегущими по его шерсти. Её собственная ложь — выстроенная, отполированная, почти уверенная — рассыпается в прах в одно мгновение. Все её жертвы, преступление, «инциденты», «страхи», «логичная и удобная» история превращаются в жалкий, никому не нужный абсурдный фарс. Он здесь. Живое, дышащее, пойманное доказательство того, что всё было не так. «Нет», — хочет выкрикнуть она. Но звук застревает в горле, превращаясь в ледяной ком. Всё её тело немеет. Она не чувствует стула под собой, ни рук на коленях; замороженная от осознания того, что её отчаянный бросок, её жертвы, её преступление — всё оказывается тщетным. Она не спасла его. Она лишь оттянула неизбежное. — Вот, блять! — сипит Джамп, подтягивая бандикута, намочивший его бок. Остальная часть его собственного костюма и шерсть на удивление сухие. — Поймали ублюдка! Из-за него нас чуть гребанной молнией не поджарило, как шашлык! Промокший насквозь наэлектризованный шарик шерсти в плаще, отдаленно напоминающий Слима, трясущийся от страха и холода, лишь кивает, не в силах вымолвить ни слова. Тавна даже не смотрит на Джампа, на его сияющее злобное лицо. Только на поникшего возлюбленного, прислушиваясь к его тихому прерывистому стону, который он издаёт, пытаясь поднять голову. И тогда её взгляд встречается с его. На долю секунды. Его глаза затуманены болью, дезориентацией, шоком от удара током… но в них нет того самого «немого, абсолютного непонимания», что было в последний миг перед падением. В них — узнавание. И что-то ещё, нечто гораздо худшее. Скорбь? Стыд? Разочарование? Осознание того, что её жертва была напрасной? Она видит, как его взгляд скользит с её лица на невозмутимое лицо Тома, на роскошный кабинет, на её расстёгнутые наручники, лежащие на полу. И в его глазах она читает не вопрос, а приговор. Приговор ей. И их общему побегу. Внутри у Тавны что-то разрывается. Не эмоция. Фундамент. Тот самый, на котором она пыталась построить их спасение. И она для Томаса словно больше не существует — всё его внимание обращено на Крэша. Его лицо, всегда такое невозмутимое, слегка напряжено. Не гневом. Нет. Расчётом. Взгляд инженера, оценивающего масштабы новой, сложной аварии. И в этом взгляде нет ни ненависти, ни разочарования. Лишь усталая досада на то, что его планы опять нарушены, график сорван. Что ему снова придётся разбирать за кем-то чужой бардак. — Я вижу, — отвечает Том. Голос всё так же низок. Но в нём появляется новая нота — тихое, усталое раздражение на чужую некомпетентность. Он возвращается к телефонному разговору. — Переключите на аварийные дизели. По мануалу, пункт 4.3. Я занят. Телефонная трубка глухо стучит по рычагу. Звонок оборван. В кабинете воцаряется тишина, более гнетущая, чем раньше. Её нарушает только тяжёлое, прерывистое дыхание Крэша и Слима и довольное сопение Джампа. Том медленно поднимается из-за стола. Его тень, огромная и неумолимая, накрывает всю группу у двери. Он подходит почти вплотную, его золотые глаза-щели оценивающе скользят по дрожащему бандикуту. — Генерал, — хозяин кабинета не выражает ничего, кроме лёгкой, профессиональной досады, — выглядишь не лучшим образом. И доставил мне… изрядные хлопоты. Крэш открывает рот и оттуда вырывается невнятный хрип. Боль, унижение и ярость заставляют его дёрнуться, но силы после побега и борьбы его покидают. — Успокойся. — Томас вкладывает в голос ледяную вежливость. — Твоя… подруга уже всё рассказала… Слово «всё» тяжело повисает в воздухе. Тавна видит, как взгляд Крэша, мутный от боли, находит её; как зеленые глаза — эти самые глаза стекленеют от ужасающего прозрения. Нет, — стучит её сердце, замирая. Нет, он же не собирается… Но его зрачки резко сужаются и тело, уже ослабевшее, внезапно напрягается в последнем, отчаянном порыве. — НЕТ! Крик. Хриплый, надорванный, полный такой чудовищной боли, что у неё перехватывает дыхание. — Это… я! Я это сделал! — Крэш выплёвывает слова, захлёбываясь ими, его глаза дико блуждают, не в силах сфокусироваться. Из горла извергается отчаянная, истеричная убеждённость. — Она… она ничего не знала! Она просто пришла… и увидела! Это я ударил его! Я! И мир сужается до точки. До лица, искажённого гримасой отчаяния. И слов, которые вбиваются в тишину, как гвозди в их совместный гроб.