Глава 2. В чужом аду тепло.

Зима вцепилась в край деревни мёртвой хваткой. Она пришла не постепенно, как это бывало в другие годы, когда сначала шёл мелкий, противный дождь, потом ударял первый заморозок, а уж потом снег ложился ровно и чинно, как простыня на кровать умирающего. Нет. В тот год зима обрушилась за одну ночь — свинцовым небом, леденящим ветром, что выл в щелях дома Калленов, словно души отверженных просились внутрь. Карлайл слушал этот вой из своей каморки под лестницей и думал, что, наверное, так и звучит ад. Не крики грешников и не лязг цепей, а просто ветер. Для него эти звуки слились в один сплошной фон его существования. Он стал частью механизма дома — беззвучной, послушной деталью, движущейся только по прямой: от молитвы к трапезе, от трапезы к урокам, от уроков к постели. Он научился не думать. Потому что думать означало вспоминать. А вспоминать — задыхаться. Камень он прятал под половицей у изголовья кровати. Иногда ночью, когда стужа заставляла дерево трещать, он доставал его и держал в кулаке, пока тот не становился тёплым от его тела. Это был единственный акт неповиновения. Но даже память начинала тускнеть, покрываясь инеем страха и рутины. Он ловил себя на том, что не может вспомнить точный оттенок её голоса — хрипловатый, чуть насмешливый. Или форму её лица — острое, с высокими скулами. Только глаза оставались — огромные, зелёные, с золотыми искрами. Отец стал ещё молчаливее, ещё сосредоточеннее. Он проводил долгие часы в кабинете, и оттуда теперь доносился не только стук пальцев, но и звук точильного камня. Он точил ножи. Большие, с широкими лезвиями, для разделки туш. Но зима была в разгаре, и охота не предвиделась. Карлайл не спрашивал, зачем. Он боялся ответа. Однажды, возвращаясь из деревни, куда его послали за горстью гвоздей для починки забора, Карлайл услышал голоса. У колодца, обледеневшего и похожего на кристаллический гриб, стояли две женщины, закутанные в платки. Их слова долетели обрывками на колючем ветру. — …и малого Тома всё лихорадка бьёт, уже третью неделю… — …а к Браунам ходили? Говорят, у них отвар есть, лихорадку снимает… — Да кто к ней теперь пойдёт? После проповеди-то? Сам мистер Каллен сказал — руки прочь от дьявольских зелий. Душа дороже… — …а ребёнок-то помирает… Женщины, заметив Карлайла, резко замолчали. Взяли свои вёдра и поспешили прочь, бросив на него быстрые, полные какого-то сложного укора взгляды. Он стоял, чувствуя, как гвозди в его руке леденеют сквозь кожу мешка. Лихорадка. Отвар. «Ведьмино отродье». Цепочка сложилась в его голове сама собой, породив новую, щемящую тревогу. Он почти побежал домой, но не от холода. Вечером, за ужином, отец отложил ложку и произнёс, глядя куда-то поверх головы Карлайла: — Гордыня человеческая не знает границ. Страждущие ищут исцеления плоти, забывая о спасении души. И лезут в пасть льва, лишь бы отсрочить неминуемый суд. Он помолчал, и его глаза наконец сфокусировались на сыне. — Бди, сын мой. Яд часто подают в сладкой обёртке милосердия. Карлайл понял: отец знает о Томе, сыне кузнеца. И о том, куда ходила его мать. И знает, что Карлайл тоже это теперь знает. Это был урок. Предупреждение. И наказание, ещё не объявленное, но уже висящее в воздухе, как запах грозы. На следующее утро он проснулся с чёткой, безумной мыслью. Карлайл должен увидеть её. Не для себя. Чтобы предупредить. Чтобы сказать «не лезь». Чтобы… он сам не знал, зачем. Может быть, просто чтобы убедиться, что она ещё существует. Что она не приснилась ему той осенью у чёрной воды. Повод нашёлся сам собой — отец слёг с жестоким ревматизмом, сковавшим его спину. Он лежал в своей комнате, и оттуда доносилось его тяжёлое, хриплое дыхание и тихие, полные ярости проклятия плоти, которая осмелилась бунтовать. Карлайлу было поручено отнести в часовню свежие свечи и проверить, не потухла ли лампада. Он знал, что это риск. Отец мог позвать. Кто-то мог увидеть. Но он также знал, что если не сделает этого сейчас, то сойдёт с ума. Или хуже — окончательно превратится в ту пустую, послушную оболочку, которую отец так старательно вытачивал. Часовня встретила его ледяным, каменным дыханием. Он сделал, что нужно, — зажёг новые свечи, поправил лампаду, — и замер в сомнении у двери. А потом, с сердцем, колотящимся где-то в горле, вышел не на главную дорогу, а на задворки и почти бегом пустился по узкой, занесённой снегом тропке, ведущей к ручью и дальше — к тому месту, где, как он смутно помнил, стоял отдельный дом с покосившимся забором. Дом Браунов оказался не таким, как он представлял. Он не был избушкой на курьих ножках из страшных историй, которые рассказывали у костра деревенские мальчишки. Это было небольшое, но крепкое строение из тёмного бруса, с аккуратной, хотя и покрытой снегом, крышей. Из трубы шёл тонкой струйкой дым, пахнущий не просто древесиной, а чем-то горьковатым и травяным — может быть, тем самым отваром, о котором говорили женщины у колодца. Во дворе стояла маленькая, запорошённая снегом фигурка — та самая девочка, Лана. Она лепила что-то из снега, серьёзно высунув кончик языка. Снеговик получался кривой и косой, но она старательно прилаживала ему руки из веток. Она увидела Карлайла первой. Подняла голову, и огромные, светлые глаза округлились не от страха, а от любопытства. В них не было той настороженности, с которой деревенские дети смотрели на сына мистера Каллена. Было простое детское «а это кто такой?». — Ты кто? — спросила она звонко, даже не поднимаясь с корточек. Карлайл открыл рот, но не успел ответить. Дверь дома скрипнула. На пороге стояла Джордан. В руках она держала деревянное корыто — видимо, собиралась вытряхивать золу или месить тесто. Увидев его, она не удивилась. Её лицо стало внимательным, настороженным, как у той самой вороны, что перекликалась с ней через ручей. — Лана, иди в дом, погрейся, — мягко сказала она сестре, и в этом «мягко» было столько тепла, что у Карлайла защипало в глазах. Так с ним никто никогда не говорил. Лана послушно, не сводя с Карлайла глаз, поднялась и потопала внутрь, волоча за собой ветку — руку недостроенного снеговика. — Ты заблудился, Каллен? — спросила Джордан, ставя корыто на снег. — Или пришёл с проверкой? Отец твой, что ли, прислал? — Нет. — Он сделал шаг вперёд. Снег хрустел под ногами, и этот звук казался оглушительным в тишине зимнего леса. — Я сам. Мне нужно… я должен тебе сказать. — Говори, только быстро. Холодно ведь. И мать сейчас выйдет — не любит она незваных гостей. Карлайл всё рассказал сбивчиво, путаясь в словах, наблюдая, как её лицо сначала было просто сосредоточенным, а потом на нём появилось что-то вроде усталой горечи. Не страха. Не паники. Горечи человека, который уже давно знал, что этот день настанет, и просто ждал, когда. — Значит, так, — произнесла она, когда он закончил. — Спасибо за весточку. Но я и так знала. — Как знала? — Ко мне вчера приходила мать Тома. — Джордан посмотрела прямо на него. — Я ей дала кору и травы. Простые. От жара. Ребёнок поправляется. Он почувствовал облегчение, смешанное с новым страхом. Живой, поправившийся ребёнок — это было чудо. Но чудеса от тех, кого называют ведьмами, не прощают. Их за них сжигают. — Но если узнают… если отец… — Пусть узнает, — она перебила его, и в её голосе впервые прозвучало что-то жёсткое, почти злое. — Что он сделает? Обвинит меня в том, что я помогла? Так это правда. Я помогаю. Всегда помогала. В отличие от некоторых, — она кивнула в сторону деревни, откуда был виден шпиль часовни, — которые только молятся и смотрят, как дети умирают. Его слова предупреждения показались теперь мелкими, ничтожными, как попытка остановить лавину горстью песка. Он стоял, чувствуя себя дураком. Прибежал спасать — а она даже не думала, что её нужно спасать. — Зачем ты тогда… зачем ты рисковала? — выдохнул он. — Потому что он умирал, Карлайл! — Её голос сорвался, в нём прозвучала неподдельная боль, та самая, которую он сам чувствовал, когда смотрел, как отец точит ножи. — Он был весь в огне, мать его плакала навзрыд. А твой отец и ему подобные предлагают ему только молиться! Молиться, пока мозги не закипят в черепе! Я не могу… — Она сжала кулаки, потом резко выдохнула, и взгляд её смягчился, но не для него. — Ладно. Зачем тебе это? Ты ведь прибежал не для того, чтобы помочь. Ты прибежал из страха. За меня? Или за себя? Он не нашёл что ответить. Правда была и там и там, и в третьем, о чём он боялся даже думать. — Я не хочу, чтобы тебе… чтобы с тобой что-то случилось, — пробормотал он, глядя в снег у своих ног. Она смотрела на него долго, оценивающе. Снежинки падали на её платок, на ресницы, таяли и стекали по щекам, как слёзы. Потом она кивнула, будто приняла какое-то решение. — Заходи. Замёрзнешь тут. Он остолбенел. — В дом? Но… — Но что? Боишься, что тебя проклянут? Или что я тебя в лягушку обращу? — В уголках её глаз заплясали знакомые огоньки — те самые, что он видел тогда, у ручья. Не злые. Озорные. — Заходи. Хоть отогреешься. Мать, может, и не убьёт меня за это. Он переступил порог, и мир перевернулся. В доме пахло не одним запахом, а целой симфонией. Сушёными яблоками и дымом. Мятой. Чем-то земляным, корневым, что, наверное, сушилось на верёвках под потолком. И ещё хлебом — настоящим, кисловатым, тёплым запахом ржаного хлеба, только что вынутого из печи. Это был запах жизни. В центре стоял большой грубый стол, на полках громоздились глиняные горшки, связки трав, какие-то коренья. В углу, у печи, в зыбке, подвешенной к потолочной балке, что-то тихо шипело и булькало — может быть, отвар, может быть, похлёбка. Карлайл не знал. Он знал только, что этот дом дышал в отличие от дома его отца, который только скрипел и вздыхал, как больной старик. Миссис Браун сидела у окна, перебирая сухие стебли. Она подняла на него спокойный, всевидящий взгляд и кивнула, как старому знакомому. Ни страха, ни удивления. Будто она знала, что он придёт. Будто она ждала этого дня так же, как он сам. — Садись, — сказала Джордан, указывая на скамью у стола. Лана, сидевшая у печи, с любопытством разглядывала гостя, приоткрыв рот. — Мама, это тот самый? — спросила она тоненьким голосом, не отводя глаз от Карлайла. — Тот самый, — ответила Джордан за мать, наливая из ковшика в деревянную кружку что-то тёмное и дымящееся. — Пей. Это иван-чай, с мёдом. Не отравлено. Он взял кружку. Дерево было тёплым и гладким. Он сделал глоток — напиток обжёг губы, разлился внутри теплом, нежным и обволакивающим. Он никогда не пил ничего подобного. В доме отца был только обычный чёрный чай без мёда (мёд был роскошью, а роскошь — грехом). — Спасибо, — сказал он. И почувствовал, что краснеет. Опять. — Не за что, — она села напротив, обхватив свою кружку руками. Её пальцы были красными от холода, с обкусанными ногтями. — Так о чём мы? Ты пришёл предупредить. Предупредил. Что дальше? Карлайл не знал. Он хотел остаться. Сидеть здесь, в этом тепле, в этом странном, живом запахе, и смотреть, как огонь в печи играет на её лице, на тёмных волосах, выбившихся из-под платка. Он хотел, чтобы этот момент никогда не кончался. Но за окном уже темнело, и отец мог заметить его отсутствие. — Я… я должен вернуться, — с трудом выдавил он. — Отец… — Да, отец, — она вздохнула, и в этом вздохе было столько же усталости, сколько в его собственном теле после бессонной ночи. Потом её взгляд упал на его руки, лежащие на столе. На одну, сжатую в кулак. — А что это у тебя там? Он разжал пальцы. Он сам не заметил, как снова взял в дорогу тот самый камень. Он лежал на его ладони, как маленькое, чёрное сердце. — Ты его носишь с собой? — В её голосе прозвучало удивление. И что-то ещё — что-то, отчего у него защемило в груди. — Иногда Она потянулась, взяла камень. Её пальцы коснулись его ладони, и от этого прикосновения по всему его телу пробежала молния — не та, что бывает от страха, а другая, как первый укус замёрзшего яблока. — Он стал глаже, — заметила она, проводя по камню большим пальцем. — Ты его часто держишь. — Я… я его иногда так держу. — Он не мог сказать «все ночи напролёт, сжимая в кулаке, пока не онемеют пальцы». Не мог признаться, что этот камень стал его единственной молитвой. Она смотрела на камень, потом подняла глаза на него. И вдруг улыбнулась по-настоящему. Не насмешливо, не снисходительно, а тепло, как будто открыла какую-то важную тайну. Улыбка преобразила её лицо, сделав его не колдовским, а просто девичьим, светлым, почти красивым. — Знаешь, — сказала она, кладя камень обратно ему в руку и накрывая его ладонь своей — на секунду, всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы он запомнил тепло её пальцев навсегда. — У нас тут недалеко есть место. Тихое. Где никто не ходит. Старая часовенка, ещё до вашей. Полуразрушенная. Там иногда летучие мыши живут. Холодно, конечно. Но если… если тебе когда-нибудь нужно будет куда-то выйти. Просто побыть. Там можно. Он смотрел на неё, не в силах вымолвить слово. Она предлагала ему убежище от своего же собственного мира. — Почему? — прошептал он. — Потому что ты сохранил какую-то безделушку, — просто ответила она. — А я тогда подумала — вот человек, который видит, что окаменелости могут быть просто красивыми. Значит, не всё ещё потеряно. — Она отпила из кружки, и над её лицом поднялся пар. — И ещё. Ты умеешь читать. По-настоящему. Он кивнул, не понимая, куда она клонит. — А я — нет, — призналась она, и в её признании не было стыда. Был голод. Жажда. — Мать научила знакам, травы различать, корешки. А буквы… буквы — это ваша магия. Мне кажется, кто владеет буквами, тот… тот понимает больше. Может защититься. Или напасть. Смотря какие буквы. Карлайл обомлел. Она говорила о грамоте как об оружии. Как о щите. И он вдруг понял всю чудовищную несправедливость мира, в котором знание, дающее силу, было запретно для таких, как Джордан. Для тех, кто родился не в том доме, не с тем именем. — Я… я мог бы научить тебя, — сорвалось у него, прежде чем он успел обдумать. Слова вылетели сами, как птицы из раскрытой клетки. Её глаза вспыхнули. Два зелёных уголька в полумраке печи. — Правда? — Да. Но… — Он оглянулся. Миссис Браун всё так же спокойно перебирала травы у окна, делая вид, что не слушает. Лана возилась с тряпичной куклой у печи. Но стены могли иметь уши. Всегда могли. — Тайно. Очень тайно. И там, в той старой часовне. На её лице расцвела новая улыбка — не тёплая, а озорная, азартная, как у мальчишки, задумавшего побег из дома. — Договорились, Каллен. Учитель. Она протянула ему руку — для рукопожатия, как мужчины. Он взял её, и в этом пожатии было больше клятвы, чем во всех молитвах, которые он прочитал за свою жизнь. Карлайл ушёл от них через полчаса, когда за окном сгустились сумерки и снег пошёл сильнее. Джордан стояла на пороге, закутавшись в старый плащ, и смотрела ему вслед. Он оглянулся один раз — она всё ещё стояла. Потом скрылась за дверью, и в доме зажёгся свет в виде печи.

*****

Их первая встреча в старой часовне состоялась через неделю. Снег за это время выпал такой, что дороги замело по колено, а тропинки приходилось откапывать заново. Карлайл соврал отцу, что идёт собирать хворост у дальнего края леса — там, где деревья повалены бурей и можно найти много сухих веток. Отец, скованный ревматизмом, только махнул рукой: «Иди. Но к вечеру будь дома. В темноте шататься — бесов подцепишь». Он взял с собой тонкую, потрёпанную книжицу — сборник простых псалмов, самый невинный текст, какой он смог найти в отцовской библиотеке. Если бы его поймали с чем-то более светским — с «Географией» или, не дай бог, с «Опытами» Латимера — вопросы были бы серьёзнее. Псалмы же были священным текстом. Их можно было носить с собой без опаски. И учить по ним читать было почти богоугодным делом. Почти. Часовня действительно была почти разрушена. От неё остались три стены под развалившейся крышей — когда-то, видимо, здесь случился пожар, или просто время и ветер сделали своё дело. Внутри было завалено снегом и буреломом, но в одном углу, под нависающим каменным выступом, сохранилось сухое и сравнительно защищённое от ветра место. Кто-то — может быть, Джордан, может быть, другие беглецы из деревни — притащил туда несколько толстых досок, набросал поверх сухой травы и старой мешковины. Получилось что-то вроде лежанки. Джордан уже ждала его. Она сидела на обломке колонны, принесённом сюда неизвестно кем и неизвестно когда, закутанная в большой плащ, и дышала на закоченевшие пальцы. Увидев его, она не улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. — Я начала бояться, что ты передумал, — сказала она. Голос её звучал глуше, чем обычно, — то ли от холода, то ли от напряжения. — Нет, — коротко ответил он, садясь рядом на доски. Книгу он держал под мышкой, прижав к груди, как щит. — Вот. Буквы. Сначала — самые простые. Он открыл книгу на первой странице. «Псалом Давида. Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться…» Буквы были крупными, с вязью, но разобрать их было можно. Джордан наклонилась, и он почувствовал запах её волос — дым, мята и ещё что-то сладковатое, может быть, сушёная малина. Она водила пальцем по строчкам, не прикасаясь к странице, будто боялась испортить. — Это что за знак? — спросила она, тыча в букву «А». — Это «аз». Первая буква. Она как… — он запнулся, подбирая сравнение. — Как шалаш. Две палки и перекладина. — Шалаш, — повторила она. — Хорошо. А это? — палец перескочил на «В». — «Веди». Как… как ухо зайца. Или два горба. — У зайца уши торчат вверх, а тут вниз, — возразила она, но не зло, а сосредоточенно. — Тогда два горба. Как у верблюда. — Верблюда я не видела никогда. — Она нахмурилась. — Но горбы — понятно. Дальше. Он боялся, что будет сложно, что она не поймёт, запутается, расстроится. Но он недооценил её. Её ум был цепким, как клюв той самой вороны, с которой она перекликалась у ручья. Она схватывала на лету, запоминала не механически, а как-то по-своему, связывая буквы с образами из своего мира. «С — месяц молодой», «К — птица с расправленными крыльями», «О — солнце, только квадратное, потому что на бумаге нельзя нарисовать круглое». Её пальцы с невероятной сосредоточенной нежностью водили по странице, повторяя контуры. Она не училась читать. Она впитывала письмена, как земля впитывает дождь. — А это что? — ткнула она в заголовок. — «Псалом Давида». — А кто такой Давид? — Царь. Он… он писал такие песни Богу. — Песни? — Она удивилась. — А в вашей новой часовне их поют? — Читают. Нараспев. — Странно, — сказала она, снова склонившись над книгой. — Песни… их же нужно петь. Чтобы здесь, — она приложила руку к груди, туда, где под тканью платья билось сердце, — отзывалось. А если просто читать… это как смотреть на высушенный цветок. Форма есть, а запаха нет. Он смотрел на неё, на её сдвинутые от сосредоточенности брови, на губы, беззвучно повторяющие звуки, и чувствовал, как в его собственной груди что-то поёт. Что-то живое и запретное. Он учил её буквам, а она, сама того не зная, учила его чувствовать. Снова. — Давай теперь попробуем сложить, — сказал он, указывая на простое слово: «Бог». — Вот «Б» — буки. Вот «О» — он. Вот «Г» — глаголь. Буки-он-глаголь. Бог. — Буки-он-глаголь, — повторила она по слогам, и вдруг её лицо озарилось пониманием. — Бо-ог. Бо-ог! Я прочитала! Она сказала это так, будто открыла новый закон природы. В её глазах светилось что-то первобытное — восторг первооткрывателя, радость ребёнка, нашедшего спрятанный клад. Карлайл невольно улыбнулся — впервые за много месяцев, наверное. — Ты прочитала, — подтвердил он. — А что это значит? «Бог» — это просто буквы? Или это про того, кто на небе? — И то и другое, — ответил он, чувствуя, как его собственное понимание этого слова вдруг стало шатким, неуверенным. Раньше он знал точно, что «Бог» — это имя того, кто требует молитв, послушания, страха. Теперь, глядя на её сияющее лицо, он понял, что Бог может быть и просто словом. Тёплым, как чай. Урок длился недолго — Карлайл боялся, что его хватятся, что отец пошлёт кого-то искать, что экономка заметит пропажу книги. Когда они прощались, уже в сумерках, у выхода из руин, она вдруг сказала: — Спасибо. Это… это очень важно. — Всего несколько букв, — смутился он. — Не только буквы, — она покачала головой. — Доверие. Она ушла первой, скользнув между обломками стен так же бесшумно, как тогда у ручья. Он стоял, глядя ей вслед, и вдруг осознал, что страх, который он испытывал сейчас, был сладким. Острым. Он боялся, что их поймают, что всё рухнет, что отец узнает. Но в этом страхе была жизнь, а не то прозябание, на которое он был обречён в доме отца. Он вернулся затемно, с охапкой жалкого хвороста — набрал на обратном пути, чтобы не возвращаться с пустыми руками. Отец, всё ещё немощный, лежал в своей комнате. С его порога донёсся хриплый голос: — Где пропадал? — Хворост собирал, отец. Далеко ушёл, хороших сухих веток искал. — Подойди сюда. Карлайл вошёл. Комната была тёмной, пахла болезнью, камфорой и травами, которые экономка давала отцу от ревматизма. Отец лежал на кровати, уставившись в низкий потолок. — Скверное время, — прошипел он. — Хворь в деревне. Сомнения в сердцах. Духи нечистые рыщут, ища, кого поглотить. — Натаниэль повернул голову, и в полутьме его глаза казались двумя глубокими провалами. — Ты должен быть крепок, Карлайл. Мир испытывает нас. Готовься. — К чему, отец? — спросил Карлайл, и его собственный голос прозвучал чужим. — К борьбе, сын мой. К последней битве. Она ближе, чем кажется. И враг уже здесь. Среди нас. Он говорил о лихорадке? О Браунах? Или о чём-то ещё, более тёмном, что только ему одному виделось? Карлайл не знал. Он только знал, что ледяные пальцы страха снова сомкнулись вокруг его сердца. Но на этот раз внутри, рядом с холодом, горел маленький, неугасимый огонёк — память о её пальцах, водящих по строке, и о её словах: «Доверие». Он вышел из комнаты отца, закрыл дверь и прислонился к косяку, чувствуя, как его трясёт мелкой дрожью. Карлайл стоял на грани двух войн. Одну объявил его отец всему миру, что не укладывался в его прокрустово ложе. Другую же вёл он сам — за доверие в глазах девушки, которая учила его видеть мир не в чёрном и белом, а в бесчисленных оттенках серого, зелёного и золотого. И он понимал, что проиграть эту вторую войну — значит умереть, даже если тело будет продолжать дышать. Поэтому, стиснув зубы, Карлайл пошёл в свою каморку и поклялся себе, что будет возвращаться в руины старой часовни снова и снова. Пока есть возможность.

*****

Занятия вошли в ритм. Два раза в неделю — в те дни, когда отец был особенно занят или когда его ревматизм скручивал так, что он не выходил из комнаты, — Карлайл убегал в лес. Он приносил книги, чернила, перья (украденные по одному из отцовского кабинета, так, чтобы пропажу не заметили). Джордан приносила еду — кусок хлеба, горсть сушёных ягод, иногда — маленький кусочек сала, завёрнутый в лопух. Они сидели в своём углу, прижавшись друг к другу для тепла, и учились. — Это не «твёрдо», это «ферт», — поправлял он, когда она путала буквы. — Смотри, у «ферта» ножка прямая, а у «твёрдо» — как живот. — Какой ещё живот? — смеялась она. — У буквы не может быть живота. — Может, если ты на неё так смотришь. Он показывал ей, как держать перо — под углом, не нажимая слишком сильно, чтобы чернила не растекались. Её пальцы были непослушными, перо то и дело выскальзывало, оставляя на бумаге кляксы. Но она не сдавалась. Писала снова и снова, пока буквы не начинали получаться корявые и неуклюжие. Она учила его своему — показывала, как отличить съедобный гриб от поганки, как определить по коре дерева, сколько ему лет, как слушать лес и слышать не просто шум ветра, а голоса. Научила понимать, когда начнётся оттепель (если дым из трубы стелется по земле) и когда ударит мороз (если звёзды яркие и низкие). — Ты знаешь столько всего, — сказал он однажды, когда она объясняла ему, как по облакам предсказывать погоду. — Почему ты думаешь, что буквы важнее? — Потому что буквы остаются, — ответила она, глядя на исписанный лист, который держала в руках. — Облака уходят. Трава увядает. А буквы можно передать. Даже если тебя уже нет. Она произнесла это так спокойно, будто не вкладывала в слова никакого особого смысла. Но Карлайл услышал. Услышал то, что она не сказала: «Меня, может быть, скоро не станет. Но эти буквы останутся. И кто-то, кто найдёт их, узнает, что я была. Что я умела думать. Что я существовала». В тот день он не пошёл домой сразу. Он остался в часовне до темноты, помогая ей выводить буквы на бересте — бумаги было жалко, береста была дешевле и прочнее. Она вырезала буквы на тонких дощечках, чтобы запомнить их форму. Потом они сидели молча, прижавшись друг к другу, и слушали, как ветер гуляет в провалившейся крыше. — Карлайл, — позвала она вдруг. Голос её был тихим, почти испуганным. — Что? — Ты не боишься? Что нас найдут? Он помолчал. Боялся. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Боялся так, что иногда не мог дышать. Но сейчас, сидя рядом с ней, чувствуя тепло её плеча через ткань плаща, он понял, что этот страх — не главное. — Боюсь, — честно ответил он. — Но если я перестану бояться, я перестану приходить. А я не могу не приходить. Она ничего не сказала. Только положила свою ладонь поверх его. И они сидели так, пока совсем не стемнело и звёзды не высыпали на небо, как первые буквы в её тетради — яркие, неровные, полные обещания.

*****

Прошёл месяц. Потом два. Отец поправился — ревматизм отпустил его так же внезапно, как и напал. Он вернулся к своим проповедям, к своим обходам, к своему кабинету, где снова застучали костяшки пальцев по столу, выбивая тот самый страшный, неровный ритм. Но Карлайл уже не слышал его так, как раньше. Ритм отца стал для него просто шумом — одним из многих. Потому что в его голове теперь звучал её голос, когда она читала вслух: «Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться…» Она читала эти слова не как молитву. Она читала их как стихи. И в её устах они звучали не про послушание и страх, а про что-то другое — про то, что даже в самой холодной темноте есть место для тепла. Про то, что кто-то заботится о тебе, даже если ты не просишь. Про то, что мир больше, чем твой дом, твой отец, твоя часовня. — Знаешь, — сказала она однажды, закрывая книгу, — я думала, что эти ваши псалмы — скучные и злые. А тут есть красивые места. «Если я пойду и долиной смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной». Это про что? — Про то, что Бог всегда с тобой, даже когда страшно. — А если я не верю в вашего Бога? — Она посмотрела на него прямо, констатируя факт. — Если я верю в лекарства, — это значит, что я одна в долине смертной тени? Он не знал, что ответить. В книгах отца было написано: да, одна. И не просто одна — а проклята, обречена, отдана дьяволу. Но сейчас, глядя на её серьёзное лицо, на её руки, сжимающие книгу, он понял, что книги отца врут. Или не до конца говорят правду. — Не знаю, — сказал он. — Но я буду с тобой. Даже если никто другой. Она улыбнулась. Не насмешливо, не горько. Тепло, как тогда, в первый раз, когда он пришёл к ним в дом. — Вот видишь, — сказала она. — А ты говоришь, буквы не важны. Буквы сделали из тебя человека.

*****

Весна пришла обманчиво. Сначала капель, потом неделя тёплого ветра, растопившего сугробы в грязную кашу. А потом — снова мороз, сковавший всё ледяной коркой, словно природа передумала, отдёрнула ласку и показала острые, холодные клыки. Именно в это межсезонье, когда дороги стали непроходимыми, а воздух резал лёгкие, Карлайл почувствовал себя в ловушке особого рода. Их уроки продолжались, но стали короче — холод пробирал до костей даже в их углу под каменным выступом. Они прижимались друг к другу, чтобы согреться, и это прикосновение было теперь не случайным, а необходимым. Он чувствовал её дыхание на своей щеке, когда она наклонялась к книге. Она чувствовала его дрожь, когда он пытался объяснить разницу между «ять» и «е». Однажды, когда они сидели, закутавшись в один плащ на двоих (она принесла свой, он — свой, и они накинули их поверх, как одеяло), Джордан вдруг спросила: — А ты когда-нибудь целовал девушку? Он покраснел так, что, наверное, стало видно даже в полутьме. — Нет. — Я тоже нет, — сказала она, и в её голосе не было смущения, только любопытство. — Интересно, каково это? — Не знаю, — пробормотал он, чувствуя, как его сердце начинает биться чаще. Она повернулась к нему. Их лица были совсем близко. Он видел каждую веснушку на её носу, каждую трещинку на её губах, обветренных зимним ветром. — Может, попробуем? — спросила она. — Это ведь не смертельно. Он не ответил. Карлайл просто наклонился и поцеловал её. Это был не поцелуй из книг — не нежный, не страстный, не правильный. Их губы были холодными, и они не сразу нашли друг друга. Он ткнулся носом ей в щёку, она хихикнула, потом сама прижалась к его губам. Это было неуклюже, по-детски, почти смешно. Но когда они отстранились, в её глазах горело что-то, чего он никогда раньше не видел. — Ничего особенного, — сказала она, но голос её дрожал. — Ничего, — согласился он. А потом они поцеловались снова. И на этот раз получилось лучше. После того поцелуя что-то изменилось. Внутри Карлайла что-то сдвинулось, как лёд на реке весной. Он теперь не просто ждал встреч. Он жил от встречи до встречи, и дни между ними казались пустыми, серыми, ненастоящими. Отец, конечно, замечал. Не мог не замечать. Карлайл стал рассеяннее, чаще задумывался, иногда не слышал, когда к нему обращались. Экономка жаловалась, что он забывает закрывать дверь в кладовую и что он не доедает за завтраком. Но отец молчал. — Ты сегодня какой-то неспокойный, сын мой, — сказал отец однажды вечером, когда они сидели в зале при свете единственной свечи. — Дух твой мечется. Может, тебе стоит провести ночь в часовне? На коленях. Перед иконами. Молитва успокаивает мятежную плоть. — Я молюсь, отец, — ответил Карлайл, глядя в пол. — Каждое утро и каждый вечер. — Молитва без сердца — пустой звук, — отрезал отец. — Я слышу твои слова, но не слышу в них веры. А без веры молитва — это просто… — он замялся, подбирая слово, — …просто буквы. Пустые, мёртвые буквы. Карлайл вздрогнул. Слишком близко к правде. Слишком. — Я постараюсь, отец. — Постарайся. Потому что если ты не сможешь обуздать свою плоть и свой дух, это сделаю я. И тебе это не понравится. Угроза повисла в воздухе настолько тяжёлая, как свинцовые шторы. Карлайл кивнул, не поднимая глаз, и ушёл в свою каморку. Там он достал камень из-под половицы, сжал его в кулаке и прошептал в темноту: — Завтра. Я приду завтра. Обязательно. Она ждала его в часовне, как всегда. Но в этот раз что-то было не так. Она сидела не на своём обычном месте — на обломке колонны, а на полу, у стены, обхватив колени руками. Платок сбился набок, волосы растрепались. Она не подняла головы, когда он вошёл. — Джордан? — Он опустился рядом на корточки. — Что случилось? Она молчала. Плечи её вздрагивали — то ли от холода, то ли от чего-то другого. — Джордан. — В деревню приехали, — наконец сказала она, и голос её был глухим. — Из города. Какой-то важный чин. Спрашивал про мать. Про её травы. Про то, почему к ней ходят люди, а не в часовню. Карлайл почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Кто? Кто спрашивал? — Не знаю. Какой-то… с лицом хорька. В чёрном. С ним был ваш староста, Грейвз. Они ходили по домам, спрашивали. — Она подняла голову, и он увидел её глаза — красные, опухшие. Она плакала. — А сегодня утром к нам приходили. Обыскивали. Искали что-то. Не нашли, но… но мать сказала, что это только начало. Карлайл сел рядом, прислонился спиной к холодной стене. В голове шумело. Чин из города. Грейвз. Отец говорил о Грейвзе — новый церковный староста, ревностный, беспощадный. «Такой нам и нужен, — сказал тогда отец. — Время мягкости прошло». — Что твоя мать думает? — спросил он. — Думает, что нам нужно уходить. В другой округ. Подальше. Но… — она закусила губу, — …куда мы пойдём? У нас ничего нет. Ни денег, ни родни. Только дом этот, да… Она не договорила. Он понял. Да ласка, да сестра, да то, что они могли остаться людьми в мире, который хотел сделать их тенями. — Я не дам им тронуть тебя, — сказал Карлайл, и в его голосе прозвучала твёрдость, которой он не знал за собой. — Ты? — Она посмотрела на него с горькой усмешкой. — Ты, который дрожит перед отцом как осиновый лист? Что ты можешь? Он мог бы обидеться, но она была права. Он ничего не мог. Он был мальчишкой, сыном того самого человека, который, возможно, уже подписал их смертный приговор. Он был частью машины, которая давила её семью. — Я могу предупредить, — тихо сказал он. — Я могу говорить с тобой. Могу научить тебя читать, чтобы ты могла… чтобы ты могла оставить след. Даже если… — Даже если меня сожгут? — закончила она за него. В её голосе не было страха. Была усталая, жестокая ясность. Он не ответил. Не мог. Потому что знал — это возможно. Более чем возможно. Он видел, как отец говорит о «ведьмах». Видел, как его глаза загораются холодным, методичным огнём. Для отца это была не жестокость. Это была работа. Очищение. Спасение душ через уничтожение тел. — Тогда учи меня быстрее, — сказала Джордан, вытирая глаза рукавом. — Пока у меня есть время. Он открыл книгу — ту самую, потрёпанную, с псалмами — и положил перед ней. — Сегодня будем писать. Не просто читать, а писать. Ты должна оставить что-то после себя и не только буквы, а свои мысли. — Какие мысли? — Она взяла перо, обмакнула в чернильницу. Рука её дрожала. — Любые. Что видишь. Что чувствуешь. Что хочешь запомнить. Она задумалась. Потом медленно, выводя каждую букву с мучительным старанием, написала: «Сегодня холодно. В часовне пахнет сыростью. Карлайл учит меня букве „ять“. Она похожа на ель, но с перекладиной. Я хочу запомнить, как пахнет его рубаха. И как он улыбается, когда у меня получается. Он редко улыбается. Я хочу, чтобы он улыбался чаще». Она отложила перо. Карлайл прочитал написанное, и у него перехватило дыхание. Она писала о нём. — Это… — начал он, но она перебила. — Это не для тебя. Это для меня. Чтобы, когда меня не станет, осталось хоть что-то, что было правдой. Он смотрел на корявые, неуклюжие буквы, и ему казалось, что он видит её душу — не защищённую, не спрятанную, а открытую, как рана. И в этой ране была вся она — смесь страха и отваги, детской наивности и мудрости не по годам. — Я сохраню это, — сказал он. — Всё, что ты напишешь. Сохраню. Обещаю. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнула. — Хорошо. Тогда пиши ты. Он взял перо. Подумал. И написал: «Я никогда раньше не знал, что значит „дышать полной грудью“. Я думал, это просто слова из книг. Но когда я с тобой — я дышу. Если это грех — значит, я хочу быть грешником». Она прочитала, покраснела — впервые за всё время их знакомства, — и сказала: — Дурак. Но улыбнулась.

*****

Весна никак не могла победить зиму. Они встречались в часовне снова и снова, и каждый раз напряжение в деревне росло, как вода в реке перед ледоходом. Грейвз и его люди ходили по домам, собирали «свидетельства», записывали имена тех, кто когда-либо обращался к миссис Браун за помощью. Список рос. Отец Карлайла теперь проводил в кабинете не часы, а целые дни, и оттуда всё чаще доносился звук пера. Он писал доносы. Жалобы. Прошения. — Он готовит дело, — сказал Карлайл Джордан во время очередной встречи. — Я видел бумаги на его столе. Там было много имён. — Нас там нет? — спросила она спокойно. Слишком спокойно. — Пока нет. Но… — он запнулся. — Я боюсь, что будут. — Чего бояться? — Она пожала плечами, но в этом жесте не было равнодушия. Была обречённость. — Если нас посадят — мы уйдём. Если сожгут — значит, сожгут. Главное — чтобы Лана… — Не говори так! — Он схватил её за руку, сжал, может быть, слишком сильно. — Не говори о смерти, как о чём-то обычном. — А как о ней говорить? — Она посмотрела на него прямо, и в её глазах не было страха. — Она всегда рядом. Твой отец, Грейвз, эти чиновники… они носят смерть с собой, как носят крест. Мы живём в мире, где тебя могут сжечь за то, что ты знаешь, как лечить кашель. И ты говоришь мне — не говори о смерти? Смерть — это единственное, что здесь настоящее. Кроме, может быть… — Кроме чего? — Кроме тебя, — тихо сказала она. И отвернулась. Они сидели молча. За стенами часовни завывал ветер, и казалось, что где-то далеко плачет ребёнок, то ли просто ветер играл в трубах разрушенного алтаря. — Джордан, — позвал он. — Что? — Я хочу, чтобы ты знала. Если что-то случится… если они придут за тобой… я не оставлю тебя. Я не буду молчать, как тогда, в первый раз. Я… я скажу правду. — Какую правду? — Она усмехнулась, не оборачиваясь. — Что ты меня целовал? Что учил буквам? Это не правда, Карлайл. Это улика. Против тебя. Против меня. Против нас. — Я всё равно скажу. — Не скажешь. — Она наконец повернулась, и в её глазах была не насмешка, а какая-то странная, взрослая жалость. — Ты боишься. Ты всегда будешь бояться. Это не плохо и не хорошо. Это просто… это часть тебя. Как веснушки или твой почерк. Ты не можешь это перестать. Но ты можешь… — Что? — Приходить. Сюда. Каждый раз, когда сможешь. И учить меня. Пока у нас есть время. Он кивнул. Потому что она была права. Он боялся. Боялся так, что иногда его тошнило по ночам. Но он приходил. И это было больше, чем он мог от себя ожидать. В тот день они не занимались. Сидели молча, прижавшись друг к другу, и слушали, как капает вода где-то в глубине разрушенного алтаря — весна всё-таки брала своё, снег таял даже в самых тёмных углах. — Расскажи мне о своём отце, — попросила она вдруг. — Не о том, какой он проповедник. А о том, какой он дома. Карлайл задумался. Он никогда не рассказывал о доме. Никому. Это было табу — выносить сор из избы, говорить о семье с посторонними. Но Джордан не была посторонней. Она была единственной, кто понимал — Он… он не злой, — начал Карлайл медленно, подбирая слова. — Он верит. По-настоящему. Верит, что грех вокруг нас, что дьявол рыщет, ища, кого поглотить. И что его долг — защищать. Даже если для этого нужно… причинять боль. — Он бьёт тебя? — Нет. — Карлайл решил соврать и покачал головой. — Почти нет. Он… он наказывает иначе. Тем, что может три дня не говорить со мной, а потом спросить: «Ты понял, почему я молчал?» И я должен понять. Должен догадаться сам, в чём я согрешил. Если не догадываюсь — значит, я глуп. А глупость — это тоже грех. — Как в клетке, — сказала она. — Ты живёшь в клетке, где правила меняются каждый день, а ты должен угадывать новые. И если не угадал — ты виноват. — Да, — выдохнул он. — Как в клетке. Она взяла его руку, переплела свои пальцы с его. Её ладонь была шершавой, с мозолями от работы, но тёплой. — Знаешь, — сказала она, — я думала, что вы, Каллены, — монстры. Что у вас вместо сердец — камни. А ты… ты просто испуганный мальчишка, который хочет, чтобы его кто-нибудь пожалел. — Я не хочу жалости, — возразил он, но голос его дрогнул. — А зря. Жалость — это не слабость. Это когда кто-то смотрит на тебя и видит не грех, а боль. Твой отец не умеет жалеть. Он умеет только судить. А я умею. И мне тебя жаль, Карлайл. Очень. Он не знал, что ответить. Слёзы подступили к глазам — глупые, мальчишеские, которых он не показывал никому с семи лет. Он зажмурился, сжал зубы, но они всё равно потекли — тихие, горячие, по щекам, по подбородку, капая на её пальцы, всё ещё сжимающие его руку. — Не плачь, — прошептала она. — Мы ещё не сгорели. Ещё есть время. А если сгорим, давай гореть красиво. — Сколько? — спросил он. — Сколько у нас времени? Она не ответила. Потому что не знала. Потому что никто не знал.