Глава 3. Псалом для ведьмы.

В один из дней, когда солнце наконец пробилось сквозь тучи и снег начал таять по-настоящему, Джордан сказала: — Хватит на сегодня букв. Пойдём. — Куда? — Покажу тебе кое-что. Пока ещё снег местами лежит. Лучшее время. Карлайл последовал за ней из руин глубже в лес, к склону холма, обращённому на юг. Здесь снег уже сошёл, обнажив прошлогоднюю бурую траву и чёрную, влажную землю. Джордан остановилась, вглядываясь в землю у своих ног, потом опустилась на корточки. — Смотри. Он присел рядом. Сначала он не видел ничего, кроме грязи и травинок. Потом разглядел. Из-под слоя прелых листьев пробивались тугие, остроконечные ростки, бледно-зелёные, почти жёлтые на фоне чёрной земли. — Это что? — Первоцвет. Самый первый. Его ещё «ключиками» зовут, — сказала она, и в её голосе прозвучала нежность, какую он слышал только, когда она говорила с Ланой. — Он лечит грусть. Вернее, не лечит, а напоминает, что зима не вечна. Что даже из самой мёрзлой земли может пробиться жизнь. Она осторожно, не срывая, провела пальцем по ростку. Тот качнулся, блеснув капелькой талой воды на кончике листа. — Вот тебе мой урок на сегодня, Карлайл. Буква «Ж». Жизнь, которая всегда найдёт дорогу. Вопреки Он смотрел на эти хрупкие, почти невесомые ростки, на её палец, касающийся их, и чувствовал, как в его собственной грудной клетке что-то сжимается и одновременно расправляется. Это было чудо. Простое и тихое. Не описанное ни в одной книге отца, не обещанное ни в одной проповеди. Просто цветок, пробившийся сквозь мёртвую землю. — Ты видишь мир иначе, — прошептал он. — Я вижу мир таким, какой он есть, — поправила она. — А вы, с вашими книгами и проповедями, строите поверх него свой. Из камней и страха. И потом удивляетесь, почему в нём холодно и темно. Она сорвала один росток, самый маленький, и протянула ему. — На. Спрячь. Как талисман. Он взял цветок. Стебель был хрупким, липким от сока. Он спрятал его в маленький мешочек, который она подарила ему раньше, и затянул тесёмку. — Я сохраню его, — сказал он. — Засушу. Как ты учила. — Засушенный первоцвет — это уже не первоцвет, — покачала она головой. — Но лучше — помнить живым. Они пошли обратно к часовне, и всю дорогу он держал мешочек в кулаке, чувствуя, как сквозь ткань пробивается холодная влага растаявшего снега. В тот вечер, возвращаясь домой с охапкой хвороста (теперь это была его постоянная легенда), он думал не об отце, не о предстоящем сходе, о котором шептались в деревне, а о том ростке, который лежал теперь в мешочке на его груди. Он думал о слове «вопреки». Это слово стало для него новым. Оно не входило в лексикон отца. У отца были слова: «долг», «повиновение», «искоренение». «Вопреки» же было мятежным, тихим, упрямым. Как тот росток. Как она. Как он сам, если бы посмел. Отец ждал его в зале, и не один. Рядом с ним сидел Грейвз — новый церковный староста, человек с лицом хищной ласки и маленькими, бегающими глазками. Он пил чай из экономкиной кружки и улыбался тонко и неприятно. — А вот и сын, — сказал Грейвз, когда Карлайл вошёл. — Растущий помощник. Надеюсь, ты, юноша, разделяешь рвение своего отца в деле очищения нашей общины? Карлайл опустил глаза. — Я стараюсь, сэр. — Старается, — Грейвз усмехнулся. — Слышите, мистер Каллен? Ваш сын старается. А ведь старания мало. Отец молчал, наблюдая за сыном. — Завтра у нас сход, — продолжил Грейвз, обращаясь уже к обоим. — Будем обсуждать… нездоровые явления. Те, что пустили корни среди нас. Я подготовил список. — Он похлопал по кожаному портфелю, лежащему на столе. — Там имена. Свидетельства. Даты. — Мы будем, — сказал отец. — И сын мой тоже. — Отлично, отлично. — Грейвз поднялся, допил чай одним глотком. — Юноше полезно видеть, как вершится правосудие. Учится, так сказать, на практике. Он ушёл, оставив после себя запах дешёвого табака и чего-то кислого. Карлайл стоял у двери, чувствуя, как мешочек с первоцветом жжёт грудь сквозь рубаху. — Ты слышал, — сказал отец. — Завтра важный день. Будь готов. — К чему, отец? — К правде, сын мой. К той правде, которую многие предпочитают не замечать. Мы укажем им на неё. И поможем избавиться от скверны. Отец подошёл к нему, положил руку на плечо. Пальцы его были холодными. — Ты на моей стороне, Карлайл? — Да, отец. — Хорошо. Потому что скоро придётся выбирать. И я хочу быть уверен, что ты выберешь правильно.

*****

Сход состоялся через три дня. Он проходил в той самой новой часовне — просторной, с высокими окнами, в которые лился серый, безрадостный свет. Народу набилось много — вся деревня, казалось, пришла. Карлайл стоял сзади, рядом с отцом, чувствуя себя не участником, а экспонатом — сыном мистера Каллена, живым доказательством его правоты. Грейвз открыл собрание. Говорил долго, витиевато, сыпал церковными терминами и юридическими формулировками. О том, что вера ослабела. Что люди ищут помощи не в молитве, а у знахарей. Что пора вернуться к истокам и очистить общину от скверны. Потом слово взял отец. Он не говорил громко, но от этого каждое слово вбивалось в сознание, как гвоздь. Он говорил о том, что ложное милосердие — это слабость. Что нельзя закрывать глаза на грех, даже если он приходит в обличье добра. Что есть вещи, которые кажутся безобидными — травы, знахарство, учение — но на самом деле это сети дьявола, в которые попадаются слабые духом. Он не назвал имени Браунов. Не было нужды. Все и так понимали, о ком речь. Карлайл рассматривал лица собравшихся — испуганные, злые, любопытные, равнодушные. И на каждом из них читалось одно и то же: страх. Страх перед тем, что они могут оказаться на месте тех, о ком говорит отец. Или благодарность за то, что они не на этом месте. После схода, когда они шли домой, отец сказал: — Ты видел, сын мой? Видел, как легко семя сомнения прорастает в сердцах? Наша задача — выпалывать его. Не жалея. Ибо если пожалеешь сорняк — он заглушит пшеницу. Карлайл молчал. — Завтра, — сказал отец, уже у порога дома, — ты пойдёшь со мной. Мы нанесём визит вдове Элинор. Её муж недавно умер. Нужно проверить, тверда ли она в вере, не поддалась ли унынию. И… предложить ей нашу помощь. Чтобы она не искала утешения в неподобающих местах. Ночь была беспокойной. Карлайл метался на постели, не в силах найти покой. Он представлял завтрашний день. Идти с отцом, быть его тенью, его молчаливым соучастником в этом «испытании веры» соседки. А потом, возможно, увидеть через забор Джордан. И что тогда? Сможет ли он встретиться с ней взглядом? Сможет ли пойти на их урок, зная, что отец уже нацелился на её семью? Под утро он встал, достал из тайника мешочек с травами (тот, что от дурных снов) и прижал его к лицу, вдыхая горьковатый пряный запах. Он не прогнал дурных снов, но сделал их острее, реальнее. На следующий день было пасмурно и сыро. Они шли с отцом по раскисшей дороге. Мистер Каллен был сосредоточен, молчалив. Визит к вдове Элинор был краток и жесток. Отец не утешал её, а вопрошал о её чувствах, о сомнениях, о том, не думала ли она, что смерть мужа — кара за какие-то тайные грехи. Женщина, измождённая горем, смотрела на него широкими пустыми глазами и беззвучно плакала. Карлайл стоял у двери, чувствуя себя палачом. На обратном пути, проходя мимо дома Браунов, отец замедлил шаг. Он не повернул головы, но его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по забору, по крыше, по дыму из трубы. — Гнездо, — произнёс он тихо, словно про себя. — Тихое, с виду невинное. Но в нём высиживают не птенцов, а яйца змеиные. И рано или поздно змеи выползут. И ужалят. Карлайл сглотнул. Его ладони вспотели. — Отец… может, они просто живут? — Нет «просто», Карлайл, — резко оборвал его отец, наконец глядя прямо на него. — В нашем мире нет «просто». Есть «правильно» и «неправильно». Есть «с нами» и «против нас». Выбирай. Карлайл не пошёл на их обычное место встречи в тот день. Не мог. Сидел в своей каморке, и стены, казалось, сходились, грозя раздавить его. Он был в ловушке не только отцовской воли, но и собственного малодушия. Боялся. Боялся за неё. И боялся, что его страх увидит отец. И боялся, что его трусость увидит она. Прошло два дня. Два дня тоски и самоедства. На третье утро, выйдя во двор за водой, он увидел на крыльце маленький, грубо свёрнутый клочок бересты. Огляделся — никого. Поднял. На внутренней стороне, выцарапанной чем-то острым, было два кривых слова: «Всё хорошо?» Почерк был неуверенным, буквы плясали. Но это была её рука. Она написала ему, рискуя. В его груди что-то оборвалось и полетело вниз, а потом вспыхнуло жарким пламенем. Стыд. И неожиданная, острая уверенность. Он не пошёл в лес. Он почти побежал к их старой часовне, не думая об осторожности. Она была уже там. — Я получил. Твоё письмо. — И что? — спросила она. — Я… я не пришёл, потому что… — Потому что испугался, — закончила она за него. Не обвиняя. Констатируя. — Я знала — Мой отец был у вашего соседа. Он говорил… — Я знаю, что он говорил, — сказала Джордан. — Вся деревня знает. Тётка Элинор после его визита к нам заходила. Плакала. Говорила, что он заставил её усомниться, что её муж попал в рай. — Она встала и подошла к нему вплотную. — Твой отец — жестокий человек, Карлайл. И он хочет, чтобы ты стал таким же. — Я не хочу, — вырвалось у него, и это была самая чистая правда, которую он произнёс в жизни. — Тогда что ты хочешь? — Её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Прятаться? Ждать, когда он решит, что наше гнездо пора разорить? Он смотрел в её зелёные глаза и видел в них не вызов, а предложение. Предложение быть сильным. Не таким, как отец. А по-своему. — Я хочу… продолжать, — сказал он. — Учить тебя. Учиться самому. Вопреки. Последнее слово он произнёс шёпотом, но она его услышала. И улыбнулась. Не озорной, не горькой. А светлой, как тот самый первоцвет. — Вот и хорошо, — сказала она. — А теперь садись. Я сегодня тебе что-то покажу. Не по букварю. Она научила его не просто читать травы, а слышать их. Слышать — так, как она слышала лес: не ушами, а всем телом. — Смотри, — сказала Джордан, высыпая на доску содержимое своего мешочка. — Это мята. Но не та, что в садах, а дикая, лесная. Видишь, листья мельче, темнее. Потри между пальцами. Он растёр сухой лист. Пальцы стали липкими, пахло прохладой — не той, что от ветра, а той, что внутри, когда пьёшь ключевую воду в жаркий день. — Чувствуешь? Она не просто пахнет. Мать говорит, мяту нужно класть в подушку, если снятся кошмары. — У меня кошмары, — признался Карлайл и сам удивился тому, как легко это сказалось. — Почти каждую ночь. — Знаю, — кивнула Джордан. — Поэтому я и дала тебе тот мешочек. С мятой, полынью и зверобоем. Помогло? — Да. — Он не сказал, что кошмары не исчезли, просто стали другими. В них теперь была она — и от этого просыпаться было ещё больнее. — Помогло. — Вот. А это — полынь. — Она подняла пучок сероватых, перистых листьев. — Горькая. Её не кладут в чай, если только от глистов. Но её запах… попробуй. Он понюхал. Запах был резким, полынным, с ноткой чего-то, что Карлайл мог бы в будущем назвать больничным. — Она говорит: «Осторожно. Не всё сладкое — полезно. Не всё горькое — вредно». Мать говорит, полынь отгоняет нечистую силу. Карлайл слушал, смотрел на её пальцы, перебирающие травы, и думал: вот она, настоящая мудрость. Не в книгах отца, не в проповедях, а в этом — в умении видеть в каждой травинке не просто растение. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнула, будто приняла какое-то решение. — Давай научу тебя собирать травы. Не просто рвать, а понимать — когда, какие, зачем. Это не колдовство, Карлайл. Это знание, которое в будущем пригодится кому угодно. — Даже мне? — Даже тебе. Особенно тебе. Ты живёшь в доме, где тебя могут отравить — не ядом, а словами. Травами можно лечить не только тело. Можно лечить душу. Если знать, какие. Они вышли из часовни, пошли в лес. Снег почти сошёл, обнажив мокрую, чёрную землю и прошлогоднюю листву. Джордан шла быстро, уверенно, как будто каждое дерево было ей знакомо. Карлайл едва поспевал за ней, скользя по грязи. — Вот, — остановилась она у старого, раскидистого дуба. — Кора дуба. Её собирают весной, когда сок идёт. Видишь, она легко отделяется? — Она отодрала полоску коры, показала ему. — Это от износа и от ран. Но ещё — для крепости. Если пить отвар из дубовой коры, станешь сильным. Она говорила о травах, как о живых существах. У каждой был свой характер, своё настроение, своё время. — А если я хочу… — Карлайл запнулся, не зная, как сформулировать. — Если я хочу перестать бояться? Джордан остановилась, повернулась к нему. — От страха нет травы, Карлайл. Есть только дела. Страх уходит, когда ты делаешь то, чего боишься. — Она помолчала. — Ты боишься отца? — Да. — Ты боишься меня? — Нет. — А себя? Он не ответил. — Вот, — сказала она. — Себя бояться страшнее всего. Потому что от себя не убежишь. Не спрячешься. Не заговоришь. Себя можно только… принять. Или убить. Но лучше — принять. Она сорвала ветку орешника, очистила от коры. — Держи. Это тебе. Орешник защищает от дурных мыслей. Мать говорит, если носить его с собой, не собьёшься с пути. — Куда я могу сбиться? — спросил он. — Мой путь — это дом. Часовня. Отец. — Твой путь — это ты сам, — ответила она. — И никто, даже твой отец, не знает, куда он ведёт. Только ты. И может быть, я. Немножко. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что у него защемило в груди. Они вернулись в часовню, когда начало темнеть. Сели на своё место — на доски, прикрытые мешковиной, прижавшись друг к другу. За стенами шумел ветер, где-то кричала сова. — Джордан, — сказал он. — На сходе… твоё имя не называли. Но отец говорил о «змеиных яйцах». О том, что гнездо нужно разорить. Он смотрел в сторону вашего дома. — Знаю, — кивнула она. — Мать сказала, что это только начало. Скоро придут с обыском. Найдут что-нибудь. Травы, книги… или не найдут — тогда придумают. Так всегда бывает. — Что ты будешь делать? — Не знаю. Бежать некуда. Оставаться — значит ждать. Ждать — значит бояться. А я устала бояться. — Она посмотрела на него. — Ты можешь предупредить? Если узнаешь, когда они придут? — Постараюсь. — Не старайся. Сделай Она произнесла это так, будто речь шла о чём-то простом — принести воды или нарубить дров. Но в её голосе была сталь. — Сделаю, — сказал он. Она взяла его руку, сжала. — Ты ведь не предашь меня, Карлайл? — Нет. — Поклянись. Он задумался. Клятвы в его мире были серьёзными — их давали перед Богом, на кресте, при свидетелях. Но сейчас, в этой полуразрушенной часовне, при свете умирающего дня, он понял, что есть клятвы и поважнее. — Клянусь, — сказал он. — Всем, что я знаю о тебе. — Хватит, — кивнула она. — Верю. Они сидели молча, слушая, как ночь опускается на лес. Карлайл чувствовал тепло её руки, сжимающей его пальцы, и думал о том, что этот момент — единственное, что у него есть. Что, может быть, завтра всё рухнет. Но сегодня — здесь и сейчас — он не один. — Расскажи мне о своём отце, — попросила она снова. — Не о том, какой он проповедник. О том, какой он был раньше. До того, как стал таким. Карлайл задумался. Он редко думал об отце как о человеке — для него отец был скорее силой, стихией, чем личностью. — Не знаю, — сказал он. — Я не помню его другим. Он всегда был таким. Сухим. Твёрдым. — Даже самое твёрдое может трескаться, — заметила она. — Если по нему ударить. — Кто ударит? — Ты. Или время. Или Бог. Кто-то ударит обязательно. Ничто не вечно. Она говорила о камнях, но он чувствовал, что она говорит о нём. О его страхе. О его надежде. О том, что даже самая твёрдая вещь может сломаться — если на неё достаточно долго давить. — Я не хочу быть камнем, — сказал он. — Тогда не будь. — Она повернулась к нему, и в сумерках её глаза светились зелёным, как мох на старом пне. — Будь травой. Которая пробивается сквозь асфальт. Которая растёт там, где её не ждут. Которая живёт вопреки. «Вопреки». Это слово снова прозвучало. И он понял, что оно станет его молитвой. Они расстались, когда совсем стемнело. Он проводил её до опушки, откуда был виден свет в окнах её дома. — Завтра придёшь? — спросила она. — Если смогу. — Постарайся. — Она помолчала. — Я хочу написать ещё одно письмо. — Кому? — Себе. — Она улыбнулась. — И тебе. На память. Она ушла, и он смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в темноте. Потом повернулся и пошёл домой — туда, где в окне горел не тёплый, жёлтый свет, а холодный, белый — свет единственной свечи в зале. Свет, который не грел. Свет, который только показывал тени. Он шёл и думал о том, что, наверное, впервые в жизни у него есть что-то, за что стоит бороться. Не за одобрение отца. Не за место в раю. Он вошёл в дом, тихо закрыл за собой дверь. Из кабинета доносился стук — отец не спал. Карлайл прошёл в свою каморку, лёг на кровать. — Будь травой, — прошептал он в темноту. — Которая пробивается вопреки. Он уснул и впервые за долгое время не видел кошмаров. Ему снился лес. Весенний, зелёный, полный птичьих голосов. И она — сидящая на камне, с распущенными волосами, и свистящая воронам.